Если говорить о смыслах современной литературы, то делать это представляется нужным, начиная с вопросов самого общего, цивилизационного характера, с человеческой культуры как способа бытия (на мой взгляд, именно таковым является максимально объёмное определение этого понятия). С этой точки зрения мир, в котором мы сегодня живём, стремительно изменяется и, судя по множеству сигналов, которые всё более широким потоком непрерывно идут практически изо всех сфер нашей деятельности, данные изменения уже очень близки к переходу своего растущего количества в некое новое и всеохватывающее качество. Однако данный переход всё ещё не состоялся и, соответственно, остаётся не более чем измышляемой гипотезой в рамках тех или иных моделей будущего. Например, таких, как концепция "Великого сброса" или "Большой отмены" (Great Reset), описанная создателем и бывшим главой (1971–2025) давосского Всемирного экономического форума Клаусом Швабом и его соавтором Тьерри Маллере, или связанные с тем же герром Швабом концепции "четвёртой промышленной революции", "инклюзивного капитализма" и т. д. Поскольку утопии (или, может быть, антиутопии) подобного рода пока всё-таки не стали реальностью, то их ещё нельзя воплотить через системы художественных образов в произведениях искусства, в том числе и литературы (фантастика — это как раз больше модели, чем образы).
Впрочем, такая ситуация уже не раз бывала в человеческой истории — как одно из следствий того, что эстетическое познание в целом "запаздывает" по сравнению с познанием предметно-логическим (что, разумеется, не исключает, а, напротив, предполагает и периоды его более быстрого, "догоняющего" развития, своего рода "эстетические взрывы", из которых самый, возможно, показательный случился около двух с половиной тысяч лет назад, в условиях античной цивилизации). Точно так же, как этическое познание "запаздывает" по сравнению с познанием эстетическим.
То есть сейчас мы имеем дело как будто всего лишь с очередной временной заминкой "суммы эстетических технологий", ещё не готовой к охвату суммы уже существующих и всё более широко используемых человечеством технологий предметно-логического (объект-объектного) характера. Но дополнительная сложность здесь заключается в том, что данная заминка связана с изменением самого качества субъектности, которое, как признаётся современной наукой, на протяжении всех прошедших веков и тысячелетий имело своей основой только организмы вида млекопитающих Homo sapiens. Но в современных условиях бесспорно уникальный биологический характер такой основы на наших глазах размывается и теряется. С одной стороны, программы искусственного интеллекта непрерывно усложняются и оперируют всё большими объёмами (базами) данных, в результате чего имитации сознания на их основе становятся всё более изощрёнными и сходными с "человеческим" прототипом. Нас уже не удивляет, что многие тексты — не только предметно-логического характера (статьи, диссертации и т. п.), но и "художественные произведения", включая стихи, — в настоящее время принципиально способны создаваться (вернее, генерироваться) опосредованно, на основе вариативной "копипасты" ранее созданных образцов-аналогов, без личного, "живого" участия человека. Точно так же не удивляют и "диалоги" с виртуальными ассистентами-роботами типа яндексовской "Алисы" или чат-ботами типа "Чат джи-пи-ти".
Конечно, в традиционных представлениях, ныне, как правило, относимых к числу донаучных и религиозных, сама идея об уникальности человека как носителя качества субъектности категорически отвергалась, и этим свойством в полной мере наделялись существа иной, нечеловеческой и даже не биологической природы, в сверхъестественной реальности которых — богов, духов, ангелов и т. п., — для носителей подобных представлений изначально не было сомнений. И с подобной точки зрения в высокотехнологичных безднах artificial intelligence (AI), он же искусственный интеллект, вовсе не возникает что-либо принципиально новое, ранее не бывшее, а просто эти существа освоили "цифровое пространство" и стали обитать в нём — подобно тому, как ранее "дьявол поселился в типографской краске" (Сёрен Кьеркегор) — и, согласно мрачному пророчеству Фридриха Ницше, существуя в этой среде, оттуда, из неё и через неё, вглядываются в и без того открытое для них бытие человека и человеческой цивилизации. Но, как бы то ни было, компьютерные технологии и искусственный интеллект, включая синтетические варианты "киборгизации" Homo sapiens, — лишь одна сторона весьма взрывоопасной медали грядущей "мультисубъектности" или, вернее, может быть, "квазисубъектности". Другая сторона — это вторжение научных технологий в собственно биологическую природу "человека разумного", попытки различными способами, в том числе — "генной инженерии", модифицировать её от расширения диапазона естественных органов чувств до формирования новых, изменять биохимию, устойчивость к воздействиям внешней среды, болезням и т. д., то есть создавать другие "сорта" людей подобно тому, как ранее выводились новые сорта растений или породы домашних животных, только с использованием соответствующих "высоких технологий". Наконец, к числу явлений подобного вторжения относятся и попытки перенести воспроизводство людей из биосферы человека в его техносферу — пусть пока ещё безуспешные.
Всё это принципиально отличается от традиционных попыток воздействовать на природу Homo sapiens (как правило, в экономических, политических и прочих целях) путём каких-то направленных внешних воздействий: физических, химических, биологических, информационных и т. п., — поскольку речь идёт уже не об изменениях действующего субъекта, а о подмене и замене его.
В связи с этим освоение новых пространств субъектности средствами художественной литературы сейчас представляется чем-то сродни освоению пространств нашей планеты в Эпоху великих географических открытий. Здесь, если выражаться привычным языком, — экзистенциальный вызов не только для нашей, традиционно антропоцентричной и антропной, эстетической деятельности, но и для всей, пока ещё остающейся сугубо человеческой, культуры. Как будет отвечать на этот вызов литература — большой вопрос, но ясно, что проигнорировать саму возможность ответа на него она в любом случае не сможет.
В более частном случае собственно русской литературы необходимо заметить, что современная отечественная словесность вступает, помимо конфликтов, связанных с "расчеловечиванием" субъекта и, соответственно, "десубъективацией" человека, в ещё один серьёзный конфликт, имеющий важное для нас пересечение с пушкинской эпохой, широко известной как "золотой век" русской литературы. Только нынешнее пересечение — не позитивно, а негативно, это пересечение не аналогии, но антиномии, не сходства, но противоположности. В своё время А.И. Герцен констатировал, что "на призыв Петра Великого образоваться Россия через 100 лет ответила колоссальным явлением Пушкина" (чаще это высказывание цитируется в версии С.Л. Франка: "На реформы Петра Великого Россия через сто лет ответила колоссальным явлением Пушкина"). Здесь не мешает уточнить, что явление Пушкина (который уже к середине XIX века понимался как "наше всё") было ответом не столько на петровские реформы как таковые, сколько на весь более чем столетний период от начала петровских реформ и Северной войны до Отечественной войны 1812 года, которая завершилась разгромом наполеоновского "нашествия двунадесяти языков" и бурным ростом русского общественного самосознания уже как национального — ростом, который затронул практически все слои отечественного общества, но прежде всего — высшие, дворянские, где, собственно, и начался своего рода "термоядерный синтез" традиционной русской культуры, народной и православной, с достижениями культуры европейской, тех самых "двунадесяти языков" (не исключая из их числа и английский язык). При этом всё, что в Европе к XVIII — началу XIX века существовало в неких достаточно строго очерченных временных и пространственных рамках: классицизм, сентиментализм, романтизм, натурализм, реализм и т. д., — усваивалось и перерабатывалось этой русской средой всё сразу и вместе, как некая целостность. И, может быть, главное в очевидном — тогда русским было чему учиться у "передовых" на тот момент европейцев, было что усваивать и перерабатывать из результатов их развития, материального и духовного. Тот же Пушкин писал:
Всё, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам.
"Всё" здесь — не только вещицы и безделушки, украшавшие кабинет Евгения Онегина, "философа в осьмнадцать лет", — нет, в интересы "прихоти обильной" входили также научные и художественные книги, балет, музыка, картины и т. д. Результатом подобного культурного синтеза, который, кстати, в немалой степени поспособствовал если не созданию, то осознанию и самоосознанию феномена "единой Европы" (да, именно так, это отдельная и почти неисследованная тема), собственно, и можно считать всю русскую литературу XIX–XX столетий. А вот с нынешним "антизолотым веком", который наступил после уничтожения СССР, ситуация, можно сказать, противоположная, зеркальная. Хлынувшая в российские пределы после катастрофы 1991 года "рыночная" волна до того долгое время запретного идеального продукта как отечественного, так и зарубежного производства не столько удобрила и напитала почву нашей культуры, сколько напрочь смыла и растворила её плодородный слой — во всех сферах, не исключая и сферу литературную, к тому же одновременно претерпевшую вторую в истории — после "революции Гутенберга" XV века — смену доминирующих материальных носителей информации: с бумажных, типографских на компьютерные, электронные. И важным теперь — парадокс! — оказалось не столько то новое, что появлялось и возникало в нашей культуре, подвергнутой такому информационно-смысловому и ценностному "потопу", сколько то из прежнего, что смогло устоять и выжить в условиях его воздействия. Принимать и усваивать России из западных богатств, помимо и кроме "рыночных ценностей", оказалось нечего, но даже для проявления и фиксации этого простого факта понадобилось время, причём немалое. А осмысление того, что именно смогло устоять и выжить, по каким причинам и с каким функционалом — по большому счёту, даже не начиналось, хотя с момента краха Советского Союза прошло уже больше трети века (а горбачёвской "перестройке" уже "стукнуло" сорок лет). Начало Специальной военной операции как раз окончательно и констатировало тот факт, что рука западной цивилизации, за которую в разных её одеждах: национал-прогрессистских, коммунистических, либеральных и т. д., — так или иначе держалась Россия со времён Петра и даже ещё первых Романовых, — эта рука больше никуда не ведёт и не зовёт, это уже рука если не мертвеца, то "зомби", грозящего нам даже не смертью, но тем, что будет "хуже смерти".
Найдутся ли у России силы, чтобы вырваться, освободиться из этого захвата? Остаточное историческое обаяние уже явно обанкротившейся западной цивилизации, с её "общечеловеческими" ценностями, по-прежнему всё ещё велико, а какой-то полноценной альтернативы ей пока не сформировано. И в этом отношении, конечно, чрезвычайную важность представляет собой феномен советской "деревенской прозы" 1950–1980-х годов — как первая художественно состоятельная попытка сформировать "незападный" образ будущего. Причём попытка, в ходе которой не один-два "властителя дум" и даже не ограниченная группа "мастеров культуры", а целые слои общества заявили о своём неприятии как послесталинского советского проекта будущего с обещанием "построения коммунизма в одной отдельно взятой стране", так и проекта либеральной "конвергенции", вхождения СССР вместе с подконтрольным ему "социалистическим лагерем" в общее с Западом, при главенствующей роли последнего, будущее "либеральной демократии". То неприятие носило по большей части идейно-эстетический характер и не было оформлено политически, что во многом определило его слабость и поражение на том историческом этапе, но даже в таком своём виде оно выступало достаточно мощным фактором жизни нашего общества, а имена виднейших представителей "деревенской прозы": Фёдора Абрамова, Валентина Распутина, Василия Белова, Василия Шукшина и других, — стали своего рода символами и паролями для тех наших соотечественников, кому претило последующее торжество "рыночных отношений", этого всеобщего "купи-продайства" в новой постсоветской российской действительности, — торжество, к которому впоследствии оказался краем, и широким краем, причастен ряд корифеев этого направления — таких, как Виктор Астафьев или Сергей Залыгин. Что, впрочем, не отнимает у них ни присущего им писательского мастерства, ни читательского признания — только добавляет боли за них.
Конечно, далеко не последнюю роль сыграла в таком исходе событий и подчёркнутая приверженность писателей-деревенщиков "уходящей натуре" традиционного, "патриархального" русского села, — приверженность, нередко переходящая в любование прошлым и на поверхности полностью перекрывающая собой ту более общую и важную идею, что смысл и суть жизни любого человека должны заключаться не в удовлетворении его потребностей: как материальных, так и нематериальных, идеальных, включая "соблюдение прав человека", — а в обретении гармонии с миром на основе любви, совести и ответственности не только за свои дела и слова, но и за намерения, и даже за чувства.
Сегодня главная проблема для отечественной литературы, как представляется, заключается как раз в том, чтобы перенести это "семя доброе" за пределы форм традиционной деревенской прозы и засеять им ту почву, где оно способно принести "плод во сто крат", как гласит евангельская притча о сеятеле. Своего рода знаковым, во всех смыслах этого слова, подтверждением наличия уже не только государственного, но и социального, общественного "заказа" на такой перенос — пусть даже не совсем осознанного, но уже вполне действенного — послужило присвоение звания Героя Труда Российской Федерации первому среди лауреатов этой высокой правительственной награды писателю — Александру Проханову, которого на протяжении всего нашего "демократического тридцатилетия" постоянно клеймили либералы, западные и отечественные, как "красно-коричневого" и "соловья Генштаба", но который ни в малейшей мере, при всей его глубинной погружённости в стихию русского фольклора, не "певец деревни", а скорее — технократ, проторивший путь для нового поколения писателей-патриотов России, — поколения, призванного продолжить нравственные традиции деревенской прозы, но не ограничивающегося рамками её социальной проблематики. Весьма показателен в данном отношении и прохановский роман "Лемнер", вокруг которого возникли попытки раздуть целый литературно-политический скандал, хотя автор не только следовал пушкинской максиме "милость к падшим призывать" (к падшим не только в физическом, но и в духовном смысле), — он, по сути, поставил вопрос о том, от чего России в её нынешнем состоянии необходимо отказаться, что преодолеть в самой себе, чтобы её Победа в ходе Специальной военной операции в итоге не оказалась пирровой. Это роман, который ориентирован на будущее уже после такой победы, он даёт определённую надежду на то, что наша литература, пройдя, прямо или опосредованно, через опыт СВО, обретёт новое качество. Так что горькое пророчество того же Виктора Астафьева, согласно которому деревенская проза являлась "последним вскриком творческой индивидуальности, которая была заложена в нашем русском народе", можно считать выражением того же исторического пессимизма, который, скорее всего, и обусловил появление астафьевской подписи в "письме сорока двух" в расстрельные октябрьские дни 1993 года — мол, "сгорел сарай, гори и хата!"
В этом отношении современные отечественные писатели-патриоты, к числу которых можно отнести и неформальное движение "новых реалистов", чьим лидером чаще всего признают Захара Прилепина, представляют собой, если использовать аналогии из мира природы, уже не "гусеницу", но ещё и не "бабочку" грядущей русской литературы, а своего рода стадию "куколки", — стадию, на которой оформляется будущий организм, способный передать дальше "эстафету жизни". Тем более что сама СВО, как не раз справедливо отмечали представители высшего политического руководства России, не ограничивается боевыми столкновениями на территории бывшей УССР и ударами вооружённых формирований киевского режима по российской территории, но представляет собой гибридную войну коллективного Запада против русской цивилизации, в ходе которой концепцию "Большой отмены" (и тесно связанной с ней "культуры отмены") пытались реализовать на практике против нашей страны, её культуры и истории в целом, будь то русская музыка, русское изобразительное искусство, русский балет или русская литература — точно так же, как русский спорт, русская наука и вообще любые сферы человеческой деятельности, к которым принципиально применимы определения "русский" (в этническом или цивилизационном аспекте) или "российский" (в аспекте государственном).
Чтобы продолжать свою профессиональную деятельность на международных и прочих подконтрольных оформленному в 2022 году "альянсу демократий" площадках и избежать санкций, от людей, имевших отношение к России (по своей родословной, гражданству, даже семейным, деловым и каким-либо ещё связям) требовалось публично осудить политику властей РФ и обозначить собственное противодействие ей, то есть совершить акт предательства или измены. Так сказать, вынуть фигу своему государству из кармана и всем её продемонстрировать. Но готовых на это, как и вообще держащих такую фигу государству в кармане, оказалось не более 16%, что резко отличает текущую ситуацию в стране от ситуации перестроечных времён, когда такая фига для Советского государства нашлась в кармане подавляющего большинства обладателей "серпасто-молоткастого" паспорта, независимо от их национальности и прочего происхождения, да и "властная вертикаль/диагональ" тогдашних КПСС/СССР была очень не против таких "вовремя предавших — значит, предвидевших". Теперь же "культура отмены", применённая и к нашей России, и даже к западному миру (возвращение Трампа на пост президента США), не говоря уже о человечестве в целом, оказалась если не полностью несостоятельной, то явно на порядки менее эффективной, чем "культура конвергенции", в 60–80-е годы провозглашавшая необходимость создания "глобального рынка" с внедрением "общечеловеческих" рыночных либерально-демократических ценностей.
Специальная военная операция по демилитаризации и денацификации Украины в настоящий момент является как раз самым мощным и ярким фактором, формирующим "антизолотой век" русской литературы, окончательно разделившим само литературное сообщество на участников и сторонников СВО — и на противников и "отказников". Это разделение вполне архетипично — вспомним, что в Евангелии от Марка передаются слова Иисуса Христа: "Кто не против вас, тот за вас" (Мк. 9:40), а в Евангелии от Луки — вроде бы противоположные им: "Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает" (Лк. 11:23), то есть проблема в том, с какой ситуацией мы имеем дело применительно к СВО: первого или второго типа? Пока речь идёт, похоже, в основном, о первом варианте, в пользу чего свидетельствует подавляющее большинство официальных терминов: "Специальная военная операция", "недружественные страны", "один народ" (применительно к жителям современной Украины) и другие. Однако тенденция к переходу в противоположный, второй вариант не только существует, но и нарастает. Приведу в этой связи одно из весьма распространённых и типичных мнений (в данном случае это мнение критика и литературоведа Алексея Татаринова): "Кто видит бой и беду вокруг него, не может писать о русско-украинском братстве и даже о трагедии превращения украинца во врага особо писать не может. Не способен вести речь о позднесоветской вине за рождение поколения соседей-врагов. Потом будет для этого время, сейчас его ещё нет". Но, как представляется, "потом" времени для такого разбора тем более не окажется, поскольку "довлеет дневи злоба его".
Линия раздела здесь явно проходит через все прежние общности: политические, культурные, языковые, кровно-родственные, — и даже поверх них, создавая новую системную конфигурацию между теми, кто "свои", и теми, кто "чужие". Русская литература, как и всё русское искусство, как и русская философия, как наше общество и наше государство, сейчас пытается определить и обозначить эту "красную линию" раздела. Такие попытки пока явно безуспешны, но столь же явно не бесполезны и не безрезультатны. Тот же роман "Война и мир" Льва Николаевича Толстого как выражение духа Отечественной войны 1812 года появился спустя полвека после изгнания Наполеона из России. "Унесённые ветром" Маргарет Митчелл как выражение духа Гражданской войны в США — через 70 лет после прекращения боевых действий между Севером и Югом. Как говорил Сергей Есенин:
Лицом к лицу лица не увидать,
Большое видится на расстоянье…
Разумеется, никаких жёстких временных закономерностей, подобных рождению ребёнка через девять месяцев с момента зачатия, здесь не существует: роман "На Западном фронте без перемен" Эриха Марии Ремарка увидел свет в 1928 году, а "Тихий Дон" Михаила Шолохова — в 1928–1940 годах, то есть практически через десяток с небольшим лет после описываемых в них событий, зато та же Великая Отечественная война до сих пор, как представляется, не нашла адекватного выражения в русской литературе, даже при всём обилии написанного о ней, включая произведения того же Шолохова, Симонова, "лейтенантскую прозу" и многое другое, — возможно, что-то сверхважное или даже главное в этой войне так ещё и не обозначено. Поэтому большинство проб современной русской литературы на тему СВО, включая "Город под прицелом" Андрея Авраменкова, "Как исчезает дым" Платона Беседина, "По обе стороны войны" Константина Леушина, "Не прощаемся" Андрея Лисьева, "Моя Новороссия. Записки добровольца" Евгения Николаева, удостоенный национальной премии "Слово" роман "Собиратели тишины" Дмитрия Филиппова, "После войны" Алексея Шорохова и другие произведения (их всё больше), которые не включены в этот краткий список, — конечно, и должны рассматриваться прежде всего как пробы, как живые свидетельства происходящих перемен и связанных с ними эстетических явлений.
Впрочем, с противной стороны нет ничего даже отдалённо похожего на такое литературное осмысление: реалии Второй мировой войны на "русском фронте" не нашли никакого отклика в душе немецкого народа, и даже на уровне лирики ничего подобного симоновскому "Жди меня…", сурковской "Землянке" (не говоря уже о стихотворении "Я убит подо Ржевом" или о "Василии Тёркине" Александра Твардовского) "по ту сторону фронта" не появилось. Это можно считать одной из причин Победы 1945 года и одним из залогов грядущей победы России в Специальной военной операции.
Осмелюсь предположить, что, если и когда русская литература выйдет на точку развязки всех трёх обозначенных выше конфликтов, эта точка и станет отправным пунктом для её дальнейшего движения в истории.
