Клад (роман)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Путь к этой книге начался в «облаках» — в клубе-магазине «Белые облака» на московской улице Покровка. Я покупал там книги и наткнулся на объявление. Лист со стены над лестницей звал свершить автомарш — из Дели в Гималаи и обратно. Желающим гарантировались визы в Индию и бронь на авиабилеты. Это меня, распутавшего тогда трудную проблему, зацепило – можно постранствовать и развеяться без проблем: время еще было спокойное, истерия с вирусом и закрытием границ в мире только втайне заквашивалась.

По телефону с листа мне ответили — не все сиденья в джипе-микроавтобусе ещё заняты.

Сбор всех навострившихся на марш состоялся в делийском аэропорту имени Индиры Ганди. Компания, к коей я там примкнул, молода была и приглядна — радушие побуждали и спутницы, и спутники. Предвкушение приятностей в грядущем путешествии усилилось, и первое от него неслабое впечатление долго себя ждать не заставило.

Мы стартовали из аэропорта глубокой ночью и выбирались на магистраль через Дели. А когда наш джип вкатил в пустынный квартал с тусклым освещением, то неподалеку от обочины я узрел ряды лежащих на земле тел под одеялами. Километр едем – люди спят под открытым небом. Второй и третий километр минуем — та же картина. У меня вырвалось:

— Какая ж прорва бездомных в Дели?!

Экскурсовод-индианка отозвалась — будто уязвленная:

— Считать бездомными тех, кого мы сейчас видим, смешно. У них есть дома, земля, техника, скот. Но на юге Индии — сезон ливней. Поэтому они на заработках здесь, где в это время сухо. А на свежем воздухе им спать комфортно.

С прозой жизни на выезде из Дели я задремал, а когда проснулся — повеяло поэзией. С лучами солнца мчавший нас джип затормозили у озера, где строения и люди выглядели как в очень красивом кино. Средь причудливых арок в круглом дворике нас ожидал кофе на фигурных столиках.

Чистый туризм в приятном обществе меня в первые дни не притомил. Но красоты памятников индийской старины и сведения о них путались в моей голове. И я без сожаления о пропуске запланированных обозрений отделился в долине Кулу от сопутешественников. Они, после топания босыми ногами по майскому снегу перевала Рохтанг и осмотра дома-музея Рерихов, покатили из городка Наггара вниз. К иным музеям, храмам, дворцам, фонтанам. А я остался, условившись воссоединиться с компанией через трое суток — в той деревне индийских Гималаев, где находилась зимняя резиденция Далай-ламы.

ЧАСТЬ 1. ВИДЫ НА МИР С ГИМАЛАЕВ

Глава 1. РУКА БОЛЬШИХ ДЕНЕГ

К сепаратизму меня толкнуло великолепие окрест Наггара. Рано поутру, глядя на горы с балкона гостиницы, я рассудил так. Мне можно убыть со всеми и осмотреть еще какие-то исторические достопримечательности — человеческие созидания. А можно чуть еще пожить в Наггаре — рядом с вонзёнными в облака снежными вершинами. И радости набраться от того, что сотворил Господь Бог.

Гостиница, где за мной с доплатой сохранили комнату, стояла на предгорной окраине Наггара. Точнее, на самой верхней его улице, возвышавшейся над частицей долины Кулу. Над рекой, дорогой, домиками. За ними был полукруг заснеженных горных пиков. Второй их полукруг закрывал покрытый лесом высоченный склон, к коему прислонялась гостиница. Я решил взойти по нему, чтоб обозреть весь круг устремленных в небо пиков.

Тропа на склоне, извиваясь в траве меж сосен, вывела меня на плато. К виду не только на все окружавшие Наггар снежные вершины. Но и на безбрежную даль пустынных изваяний Гималаев, уходившую за горизонт на сотни километров. Что и как в той необжитой природе выглядело — невероятно было вообразить. Я сел на цветущий клевер. Без мыслей всяких смотрел на первозданные созидания из камня, снега, облаков и всласть дышал.

Довольство всем вокруг так разобрало меня, что когда взгляд мой пал на храм у края плато, я и к нему воспылал отменной симпатией: как здорово он вписан в ландшафт. Будто родился вместе с горами….

Возраст храм имел солиднейший. Лет ему, я прикинул, не меньше, чем Дмитровскому собору во Владимире. И угадал. Да, сказал мне пожилой индус, с которым я раскланялся у храма: этому зданию около 900 лет. Я последовал ко входу с обратной стороны — и обомлел.

Ровесник нашего древнейшего собора был пристройкой к другому храму и рядом с ним смотрелся как новодел. Тот храм не казался ветхим в сравнении с пристройкой. Но от узоров на его стенах веяло совершенно иной глубиной времён. Ему, по достоверным данным, суждено было стать над Наггаром почти 2000 лет назад. Это уже я узнал от европейца, похожего на гнома. Он вручил мне смартфон, попросил заснять его персону на фоне допотопных узоров и назвал их возраст.

Гном, которого звали Стюарт, имел рост мне по горло и обладал роскошнейшей шевелюрой: кристально седой и непроницаемо густой. А щёки его были розово-нежными — как у младенца. Сказочный облик Стюарта веселил глаз. Но не тем обликом он сходу и крепко примагнитил меня к себе.

Представившись и имя моё услыхав при рукопожатии, Стюарт тут же меня уведомил:

— Говорю я с лондонским акцентом, большую часть жизни провёл в Лондоне, недвижимостью там обзавёлся, а лондонцем себя никогда не считал и не считаю. Пред вами — заскорузлый британский провинциал, далёкий от культурных и светских веяний Лондона. Я удираю из него во все от дел свободные дни недели и наслаждаюсь той средой обитания, в которой родился и вырос — в милом моему сердцу городе Плимут.

Я чуть не брякнул: все дороги ведут в Плимут. Но удержался от банальности в доведении ему до сведения:

— Родина ваша не виртуально мне знакома. Я однажды полдня в одиночестве кочевал по Плимуту и даже не отказал себе в удовольствии выпить пиво в квартале Барбикан.

— Вот видите — наша встреча в Гималаях была подготовлена в недавнем прошлом. Вас ведь завело в Плимут год всего лишь назад. Верно?

— Как вы догадались?

— Я не догадался — это вы мне только что сказали, ничего не произнося.

От недоумения я не охнул, но, наверное, оно на лице у меня прорезалось, и Стюарт стал его развеивать:

— Мне ничуть не трудно внимать собеседнику без слов. Я, например, могу сейчас при полном вашем молчании узнать нахлынувшие на вас за пивом в квартале Барбикан размышления. Вы их не забыли? Нет? Восстановили в памяти в общих чертах? Восстановили. Так вот, в баре на моей родине у вас в голове витало: именно здесь, окрест порта Плимута, сбивались ватаги морских разбойников, которые счастливо грабили Индию и Южную Америку. Именно сюда стекалась тьма ценностей, питавших мощь английской короны. А потом вы принялись сравнивать судьбы двух крупнейших в мировой истории государств: Британской империи и империи Российской…

На языке у меня завертелось: такой ход мыслей в Плимуте можно приписать любому оказавшемуся там русскому. Но охота сказать это испарилась. Стюарт воспроизвел сопоставление Великобритании и России точно по-моему. И я его вопросил:

— Вы — ясновидящий (clear-sighted)?

Он качнул шевелюрой влево-вправо:

— Лично я не примеряю к себе ни термин «ясновидящий», ни понятия «медиум» и «спирит». Мне просто дано сканировать тонкие тела моих визави. То есть те духовные вибрации, которые источаются от мышления собеседников и проявляются в теле физическом. Во взглядах, в манерах речи и движениях.

— А что исходит из моих извилин в данный момент?

— Острое достаточно любопытство ко мне. Так? Так. Мой редкий дар слышать безмолвствующих включил ваше воображение. И у вас возникло подозрение: сей человек может знать то, что неведомо вам. Стало быть, вы очень даже не прочь и впредь внимать изречённому мной. Правильно? Да. Мне же такой ваш настрой мил — я вполне уже истосковался здесь по пытливым слушателям, поскольку нуждаюсь иногда вдоволь выговориться. Чтоб почувствовать опустошение, за которым следует обновление — прилив свежей энергии и чистой безмятежности.

Жестом Стюарт пригласил пройтись. С солнцепёка у стен храма мы переместились в тень сосен. И он продолжил:

— Чем я перво-наперво подходящ вашему интересу к новизне в привычном вам круге познания? Тем, что являюсь британцем, не связанным стереотипами современного Альбиона. Вы, бывая в столице и в провинциях Англии, каждый раз пытались её понять и составили о ней своё представление. Но оно у вас абсолютно фальшивое, потому что формировалось в общении, я уверен, с типичными британцами. А они — сплошь и рядом самодовольные индюки. Типичный природный англичанин наших дней не сожалеет, что экономическое, военное и политическое первенство Великобритании в мире — безвозвратно в былом. И нисколько не скорбит, что живёт лишь в осколке империи, над которой не заходило солнце. А почему он не сожалеет и не скорбит? Да потому что его распирает от гордости за нынешнее лидерство Англии в мировом рейтинге так называемой мягкой силы. Ему сладко думать: у нас в стране самое эталонное и комфортное жизнеустройство, мы самые привлекательные для прочих народов и можем влиять на них своим обаянием. Это, как говорят индусы, «майя». То есть иллюзия. Но подданным нашей королевы нравится в ней пребывать. Они сами веруют в свою несокрушимую мягкую силу и иностранцев в ней убеждают. А погружение в иллюзию всегда чревато национальной деградацией. Но вы её признаков в Англии, конечно же, не заметили?

Фразу Шекспира «Какая-то в державе Датской гниль» мне в его Отечестве ничто не навеивало.

— И примеры вопиющего британского самодовольства вас не коробили?

— В бытовом общении — нет.

— Но мой тезис о заражении Альбиона вирусом самодовольства вы не прочь принять на веру?

— Да. Из-за идейного плана факта, невзначай мной спровоцированного.

— Можете рассказать об этом казусе?

— Дело было в штаб-квартире Би-Би-Си в Лондоне, куда меня направили поучиться кое-чему прикладному. Один из семинаров там вёл топ-менеджер глобальной информационной службы. Он повествовал о раскручивании на телевидении брендов в экономике, а мне вздумалось перемолвиться с ним о политических деяниях его службы. В разговор о них я вступил, опершись на лауреата Нобелевской премии по литературе Михаила Шолохова. Он некогда, опровергая мнение западных коллег о том, что писатели в СССР слагают книги по указке Коммунистической партии, возвестил:

— Каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу.

Процитировав Шолохова, я напомнил топ-менеджеру: репортёры Би-Би-Си дружно сеяли ненависть к признанным ООН режимам в Ираке, Ливии, Египте и гармонично восхваляли насильственное свержение в них законных правителей: Саддама Хусейна, Муаммара Каддафи, Хосни Мубарака. А затем попросил прояснить мне: что обеспечило репортёрам такую тотальную солидарность? Каждый из них вещал, вероятно, по указке собственного сердца, а все их сердца — не принадлежали ли они тому, кто устанавливает им сумму жалования?

Топ-менеджер с доброй приязненной улыбкой воспринял шолоховский афоризм, а его корявым перефразированием в моих устах не раздосадовался. Мне был дан спокойный, ладно скроенный ответ:

— Журналисты Би-Би-Си уважают законы той страны, в которую они командированы. Даже если в ней деспотический строй. Но уважается ими и естественное право граждан любой страны на избавление от диктатуры отдельной личности и установление демократии. Поэтому в конфликтах на Ближнем Востоке наши репортёры неизменно были на стороне не властителей, а народов. В штате Би-Би-Си нет тех, кто не привержен демократическим ценностям. И к содействию в их утверждении — где бы то ни было — никого из нас не надо стимулировать денежными выплатами. Быть сообща с противниками диктаторов — наш профессиональный и моральный долг.

Заключительное суждение топ-менеджера я произнёс почти по слогам, чтоб из него сразу сунуть вопрос Стюарту:

— Если постулат о таком двойном долге разделяют многие на Би-Би-Си, если многие там уверены, что исповедуемые ими ценности жаждут с их подмогой воплотить в свою жизнь все разномастные племена Пустыни и Саванны, то не пришлось ли мне столкнуться проявлением того самого английского самодовольства, о котором вы говорили?

Шевелюра Стюарта снова заходила слева направо:

— Трескотнёй в своём комментарии топ-менеджер пустил вам пыль в глаза. Ничего, кроме пыли, мне в сказанном им не мерещится.

Когда после долгих розысков американцы арестовали свергнутого ими Саддама Хусейна, в Лондоне появилась шутка: «Сотрудники ЦРУ день и ночь пытают бедолагу, чтобы выведать: как ему в десятилетия правления Ираком удавалось арабов-суннитов примирять с арабами-шиитами, а тех и других — с курдами?» Вполне возможно, эту шутку на Би-Би-Си и придумали. Её журналисты по роду профессии не вправе не знать: были на Ближнем Востоке диктаторы — тысячи и тысячи людей не гибли от междоусобиц, а миллионы — не теряли кров над головой и из работников не превращались в пауперов, бродяг и вооружённых бандитов. Стало быть, если наткнувшийся на ваш вопрос топ-менеджер Би-Би-Си — не полный злодей, то фальшь он выставил вам напоказ. Здравого ума журналист не способен считать своим долгом содействие тем, кто сносное бытие народов под дланью диктаторов заменяет на катастрофический хаос под лозунгами демократии.

— А чего ради респектабельному топ-менеджеру надо было изощряться в напыщенном лукавстве предо мной — заурядным слушателем на его семинаре?

— А чего он пришёл на семинар в брюках, а не в шортах? Вести себя ему надлежит — как принято, говорить — что дозволено. Любой творческий сотрудник на Би-Би-Си, конечно же, имеет своё на уме. Но все там обязаны держаться на публике в рамках, которые установлены Большими Деньгами. Топ-менеджер в данном случае выступил перед вами как светоч демократии, а были бы рамки иными — нарисовался бы, возможно, и как тайный поборник тирании. Если бы Большим Деньгам угодно было представлять Хусейна или Каддафи мессиями Аллаха, то о запросе на демократические ценности в мусульманских государствах никто на ВВС даже бы и не заикнулся.

Теперь моя голова подалась из стороны в сторону — с выдохом:

— Но деньги Би-Би-Си платите лично вы и все остальные обитатели Соединённого Королевства. Финансово корпорацию питает арендная плата зрителей и слушателей. Руководство в ней формируется с подачи не правительства и парламента, а отставных старейших работников. Так как же при всём том денежные мешки могут её журналистов загонять в какие-то рамки?

Я ждал ответа, а Стюарт поставил вопрос:

— Сколько вам стоил курс ваших семинаров на Би-Би-Си?

— Лично мне — ни фунта. Моё обучение на них оплатил мой работодатель. По договору с коммерческой дочкой корпорации в Москве.

— Сообщая мне данный факт, вы сами в отрадный вам миф о свободе журналистов на Би-Би-Си бросаете камушек. Если корпорация через дочек по всему миру продаёт свой опыт, то ей надлежит подстраиваться под законы рынка. Тот из её репортёров, которому, например, вздумается переперчить суп вашему работодателю, без щелчка по носу от начальства наверняка не обойдётся. Покупателей интеллектуального продукта, как и любого товара, огорчать негоже. Да, торговля опытом — третьестепенное занятие Би-Би-Си. Заработками от неё всегда можно пренебречь ради сохранения репутации. Но разве я вам говорил, что деньги правят бал в жизнедеятельности корпорации?

— Говорили.

— Вы ослышались. Я внятно молвил: не деньги, а Большие Деньги устанавливают журналистам рамки их поведения и творчества. В обычных случаях не только звёзды Би-Би-Си, но и её новобранцы могут слагать собственную песнь. Но и те, и эти обречены следовать установкам, исходящим от Больших Денег. Что кроется за этим термином под моей черепной коробкой? Большие Деньги — это верховная власть в странах Запада. Та власть, которая никем не избирается, не назначается и никому не подотчётна. Она передаётся по наследству от родителей к детям вместе с акциями, недвижимостью, счетами в банках и формально — как бы не существует. Но её решения обжалованию не подлежат, поскольку средь тех кандидатов во власть, за которые голосуют граждане Запада, победа гарантируется ставленникам Больших Денег. Народ на выборах лишь зажигает зелёный свет кому-то из тех, кого уже выбрала наследственная верховная власть. Если у вас иные воззрения на систему демократии, которая зародилась в Британии и в её американских колониях и которая в разных вариантах теперь действует в Европе и Японии, то раскройте их.

Длинная просьба вызвала короткое замыкание в моей голове — в ней полыхнуло фото Константина Петровича Победоносцева и всплыла обложка его книги о западной демократии: «Великая ложь нашего времени». Стюарт тут же сканировал название книги и предоставленное мне слово отменил:

— Обман от столпов демократии в вашем видении, быть может, не полностью совпадает с моим. Но вы, как и я, не плутаете в трёх соснах и отдаёте себе отчёт: народное волеизлияние в избирательных кампаниях Запада — ширма, прикрывающая абсолютный диктат Капитала. Кто раскручивает и содержит политиков и их партии, тот ими и манипулирует после получения постов в исполнительной, законодательной и судебной власти. В этом у вас нет со мной расхождений. Но вам всё ещё кажется, что какой-то знаменитый западный коллектив журналистов с особым статусом может иметь шанс на независимость от Больших Денег. Так? Так. Давайте попробуем совместно развеять данное ваше заблуждение.

Отступив на шаг, Стюарт поднял и сомкнул руки над головой:

— Представьте, что я не скромного роста экономист, а немалый в Британии по фигуре и состоянию бизнесмен. И вообразите на минуту себя солидным английским медиамагнатом. Между нами нет особых личных привязанностей. Но вам комфортно брать кредиты через подконтрольные мне структуры, и заказы от них на рекламу в ваших изданиях многое для вас значат. Вы дорожите моим расположением, и нанятые вами журналисты от случая к случаю будут аккомпанировать и лично мне, и мои партнёрам по бизнесу, и дружному со мной члену парламента. Попирается ли нашим негласным сотрудничеством принцип свободы слова? Отчасти. Не всем вашим журналистам отрадно присюсюкивать от моих запросов. Но любой способный из них может найти место в нейтральной газете и в ней излить обо мне то, что в голову ему взбрело. А если вас, работодателя журналистов, я стану не в меру побуждать кривить душой — свет клином на мне не сошёлся. Кто сладко поёт, тот без кредитов и рекламы не останется. Зависимость прессы от бизнеса свободу слова ущемляет, но при конкуренции на рынке не истребляет её. И тут я должен в иных несколько словах повторить ранее сказанное: не деньги, а Большие Деньги держат прессу Запада в узде и лишают её узаконенного права на свободное выражение идей и мнений.

Стюарт снова поднял и свел руки над головой:

— Позвольте, продолжить начатую игру. Итак, я по-прежнему — увесистый бизнесмен, вы — подобный же медиамагнат. Нас распирает от довольства друг другом. Но вот меня вдруг разобрало неуёмное тщеславие, и от него родилось неординарное предложение вам. Пусть в вашей телестудии состряпают фильм на пикантную политическую тему, и пусть на его появление в соцсетях откликнутся ваши газеты. За данную услугу я предлагаю вам с сокрытой формой оплаты не просто круглую, а огромную сумму. Но вы так же вдруг от неё категорически отказываетесь даже при угрозе немедленного разрыва всех наших отношений. Что может заставить вас мгновенно забыть о возможности крупно заработать и крупно же потерять? Только антагонизм между моей темой и курсом Больших Денег. Если вы без их благословения выплеснете в публику то, что ими в данный момент безусловно вам не дозволено, то совершите моральное и профессиональное самоубийство...

Я вклинился в монолог:

— Извините, мне неймётся сказать вам: не верю. У меня есть в Москве знакомый с репутацией маститого конспиролога — спеца по тайным обществам. Он не только студентов — профессоров прельщает постулатом: ничто значимое в ведущих государствах планеты не происходит без ведома Мирового правительства. Законспирированной общины богатейших американцев и европейцев. Вы её преподносите в образе Больших Денег. Но каждый из самых богатых, как пить дать, погружен в думы о самом главном — о чисто шкурных своих заморочках. А чем масштабней Капитал, тем более он эгоистичен. И теоретически возможная уния Пиковых Эгоизмов практически абортивна — от неминуемых раздоров. Да и смысла нет козырным тузам Мамоны сбиваться в монолитную субстанцию под названием Мировое правительство или Большие Деньги. Собственные интересы супербогачи вполне могут отстаивать поодиночке или узкими группами.

На резковатую мою реплику Стюарт отреагировал невозмутимо:

— А разве я вам говорил, что действующий ныне круг Больших Денег складывается из самых богатых на сей день? Нет. В него — вспомните суть изречённого мной — входят лишь наследники акций, недвижимости и банковских счетов. Верховная власть на Западе — это потомственные богачи. Они — Большие Деньги не потому, что имеют больше всех денег и самых лучших менеджеров. Они спаяны родством, дружбой и именно за ними реальная сила. Они — хранители традиций и идейных опор западного общества — устраивают почти всех прочих богачей как гаранты стабильности. Но попытки потягаться с всесилием Больших Денег всё-таки время от времени случаются. Отголоски одной из них я уверен, не так давно долетали до вас. Тогда, когда вы читали или слышали о злоключениях во французском Куршевеле господина Прохорова. Одного из тех, кому правительство Ельцина раздарило всё превеликое достояние вашего народа. Он активничал в компании новоявленных щеголей из разных стран, надумавших сколотить свой эдакий международный профсоюз. И именно поэтому его из курортного отеля в Куршевеле переместили в наручниках в тюрьму Лиона. Дабы вразумить:

— Вы в Европе, со всей несметной вашей движимостью и недвижимостью, — нуль без палочки.

Уголовное дело на мультимиллиардера Прохорова, с домыслами в использовании им малолетних проституток, было воспитательным актом. Не столько для русских нуворишей, сколько для тех на Западе, кто нажился, не нарушая законов, и тешит себя надеждами составить хоть какую-то альтернативу Большим Деньгам. Но те ревностно блюдут свою монополию на верховную власть.

Я не унялся:

— Мне не грех признать: вы правы, и Большие Деньги в вашей трактовке на самом деле есть подобие Коллективного Мирового Самодержца. Но как круг потомственных англо-американских и прочих европейских богачей может каждый раз по мере надобности воздействовать на государственные и общественные структуры, на отдельных значимых деятелей в разных странах? Только через свой аппарат управления. А если бы такой аппарат был в реальности, то в разветвлённых его звеньях всенепременно бы завелись бунтари — и хоть что-то тайное о вселенском самодержавии стало бы явным в социальных сетях.

— Это ваше рассуждение выдаёт в вас натурального сына России. Той страны, где всё здание государства и общества перестроить — раз плюнуть, и где со сменой лидера в Кремле меняются важнейшие ориентиры. В Британии же, США и ведомой ими послевоенной Европе — устойчивая система координат. Выработанные в них правила Больших Денег переходят из поколения в поколения. Каждый деятель знает, что ему можно, а что — нельзя. Если крупный политик станет игнорировать эти правила — его найдёт пуля, как Джона Кеннеди. Если матёрый шеф влиятельного международного ведомства переборщит с собственными амбициями — ему, как бывшему главе МВФ Доминику Стросс-Кану, гораздо трудней будет выбраться из тюрьмы, чем наивному честолюбцу Прохорову. Так зачем Большим Деньгам может быть потребен аппарат управления? Им достаточно лишь в нужный момент круто одёргивать зарвавшихся — в назидание как поставленным к власти, так и претендующим на её исполнение. Но не отстраненно-удалённым, а буквальным управлением Большие Деньги всё-таки занимаются. Чем они неусыпно руководят? Словом. Тем, что обеспечивает им из десятилетия в десятилетие их полное господство.

Моё на сей счет молчание понравилось Стюарту, и он с довольством подмигнул мне:

— Вам в путешествиях по Европе доводилось ведь зреть массовые акции протеста? Доводилось. Где — я чую: в Греции и в Англии, в Италии. Вы, вероятно, догадываетесь, что эти акции часто подстрекает так называемая несистемная оппозиция. То есть партии и движения, которые не приемлют имеющуюся в странах Запада систему координат и действующие в ней правила. Им не возбраняется озоровать и в речах, и в действиях. Но они как были на политической обочине в ХХ веке, так и остаются пока на ней в веке ХХI. Почему?

— Никогда о том не задумывался…

— А если сейчас вы вместе со мной вникнете в причину прозябания несистемной оппозиции на периферии, то мы будем близки к тому, чтобы поставить точку в нашем разговоре о свободе западной прессы. Но для этого позвольте мне переместиться на стык 1970-х—1980-х. В то время в Плимут проник скандальный и дорогущий по сценам фильм Тинто Брасса с коллегами. Они четвёртого цезаря Рима, Калигулу явили на экране со всевозможными примерами его предельной порочности. Я историко-эротичную канву фильма воспринял как правдоподобную беллетристику. Мой же друг детства Поль, любитель античной литературы, разглядел в ней огульную клевету: не Калигуле надо приписывать крайнее негодяйство, а его врагам. Они гордились, что 30 раз искололи тело императора, зверски расправились с его пятилетней дочерью и ни в чём не повинной женой. И таким образом сами раскрыли их насквозь пропитанное пороками нутро. На основе цитат историков Джек доказывал мне:

— Римская знать умышленно дискредитировала Калигулу, потому что он противостоял её безнравственности и тупости. Я в спор с Джеком не вступал. А, обсуждая с ним нашумевший киносюжет, впервые задумался:

— Как же велика роль слова в восприятии прошлого и настоящего! Если бы фильм о Калигуле был снят по сценарию, начертанному единомышленником Джека, то образ четвёртого римского цезаря запал бы мне в душу тем, что прямо противоположно безумству. И за мыслью Калигулы сделать членом Сената любимого коня Инцитата я бы увидел поучение сквозь века нам, сегодняшним жителям Плимута: устали вы от пустозвонства в парламенте — выдвиньте в депутаты скакуна Её Величества.

Я тогда числил избирателей Британии субъектами, способными разродиться на выборах и оригинальностью, и новизной в собственном предпочтении. Теперь же мне абсолютно очевидно, что абсолютное большинство из них — всего лишь объекты для манипуляции.

Из нагрудного кармана жилетки Стюарт извлёк смартфон, потыкал в нём и развернул его экран ко мне:

— Вот рекламная зарисовка о Британской национальной партии, которая не лыком шита. Доказана деятельная потенция её руководящего ядра — двое из него в своё время на выборах прорвались в Европарламент, один — в Лондонскую городскую ассамблею. Идеи БНП на голом энтузиазме распространяют тысячи активистов и находят себе сторонников в столице и графствах. Но ряд программных положений рассматриваемой нами партии идёт вразрез с идеологией Больших Денег, что обрекает её вечно быть маргинальной.

В центр политической сцены Запада могут попасть лишь те партии, к которым лояльны главные словесные пушки, жёстко контролируемые Большими Деньгами. И они — и только они, подчинив себе эти пушки, управляют общественным мнением и, стало быть, решают: кому открыть доступ к власти, кому закрыть.

Стюарт заглянул мне в глаза:

— Подозреваю ваше намерение последний мой тезис отмести. Вы можете мне сказать: на исходе 1980-х все главные словесные пушки в Советском Союзе были под контролем Коммунистической партии. Но её противники на первых же свободных выборах в парламенты СССР и Российской Федерации победили и сумели как лишить КПСС монополии на власть, так и изменить государственный и общественный строй страны.

Да, ваши маргиналы захватили политическую сцену вопреки пропагандистской машине. Маргиналам Запада без паралича в их государствах подобное свершить невозможно. Натура народа в России и в странах Европы и США — различная.

Вы, русские, до Октября 1917 года жили общинами и артелями, а после — колхозами и сообществами предприятий и учреждений. В них люди чувствовали единение между собой и другими гражданами страны. Российской империи и СССР был присущ своего рода коллективный ум, который формировался молвой, а не прессой. Надоел этому коллективному уму феодализм с капитализмом — большинство русских пошло за теми, кто призвал строить социализм. Утратил социализм привлекательность при Хрущёве и Брежневе — русское большинство не воспротивилось перестройке Горбачёва и на парламентских выборах отдало голоса тем злобствовавшим на КПСС, которые подготовили возврат к капитализму при Ельцине.

Западное же общество по природе своей индивидуалистично. Англия с ХVII века была расщеплена на человеческие атомы, и её модель скопировали в прочих европейских странах и в США. А при такой модели отдельный гражданин — только сам за себя и только по-своему надеется приспособиться к укладу, в котором родился и взрос. Когда материальные интересы разрозненных атомов ущемляются, они смыкаются в профессиональные молекулы, готовые сбиваться в агрессивные толпы. Так возникают виденные вами в Европе массовые акции протеста с драчками. Они нередко подстрекаются и направляются партиями несистемной оппозиции. Их активисты могут спровоцировать толпы молекул на яростные буйства. Но не могут при том набрать себе политических очков на будущих выборах. При любом исходе протеста им суждено быть лишь калифами на час. Как только уличная акция завершается, молекулы опять распадаются на атомы, каждому из которых плевать на всех остальных.

Дом человека-атома — его крепость. За её стены проникают лишь сигналы радио с ТВ и любимые газеты. Прессу западный гражданин с младых ногтей считает независимой и с полным доверием вкушает подаваемое ею варево. А в нём о несистемной оппозиции и помыслах её — либо скверна некая, либо вообще ничего. Стало быть, на выборах тьма изолированных друг от друга человеков-атомов будет голосовать исключительно за тех кандидатов во власть, образы которых в приличном свете витают в их домах-крепостях.

Через жёсткий контроль над Словом в эфирно-печатной прессе и в популярных у молодёжи интернет-сайтах Большие Деньги формируют властные структуры. И через него же обеспечивают желанные им повороты в деятельности этих структур.

Далее Стюарт продолжил с поклоном мне:

— Вы порадовали меня остроумной фразой русского писателя Шолохова и я вам отплачу за неё такой же фразой британского политика Пальмерстона. Полтора где-то века назад он изрёк: «У нас нет вечных союзников и у нас нет постоянных врагов — вечны и постоянны только наши интересы».

Нетленные интересы истинных правителей Запада давно уже не совпадают с запросами его народов. И, чтобы держать их в узде, Большим Деньгам недостаточно лишь иметь послушных депутатов и министров. Надо ещё доказать гражданам: что хорошо для нас — хорошо для всех. Без одурачивания абсолютного большинства населения абсолютная власть Больших Денег немыслима. И им, конечно же, приходится раз за разом заниматься управлением — управлением общественным мнением. Через особо доверенных лиц — их неформальный Медийный Центр. Высшую инстанцию для руководителей ведущей прессы Европы и Америки. То, что этот Центр от имени Больших Денег приказывает, надлежит беспрекословно выполнять и Би-Би-Си, с её исключительным статусом, и всем частным, и всем государственным СМИ Запада. Кто бы из их руководителей ни взбрыкнул, его неминуемо ждёт профессиональная, моральная, а может, и телесная смерть.

Сказанному за словами Пальмерстона я сперва воспротивился вместе с его современником, поэтом Александром Грибоедовым: «Свежо предание, а верится с трудом». А затем сказал Стюарту:

— В СССР, как вы же недавно огласили, вся пресса строго подчинялась Агитпропу ЦК КПСС. Это не выпячивалось, но и не скрывалось: Коммунистическая партия — наш рулевой! В нынешней России главными телеканалами дирижируют чины из администрации президента: клубящиеся в интернете слухи о том никто в Кремле не подтверждает, но и не опровергает. Ваше утверждение о жесточайшем единоначалии над западной прессой ни устных, ни письменных спекуляций под собой не имеет. Иначе о них бы трезвонил знакомый мне великий московский конспиролог. Вам сведения о Медийном Центре Больших Денег не сорока ли на хвосте принесла?

— Ваша ирония меня не обижает, потому что она уместна. Мой скромный статус отрицает доступ к неприступным тайнам. От предков мне досталось рядовое, по меркам Британии, наследство. Я как эксперт по рискам на переговорах о сделках соприкасаюсь с весьма небедными дельцами. Но с теми, до кого запахи из кухонь закрытых клубов потомственных миллиардеров не доносятся. Специальный поиск секретных источников информации мной никогда не вёлся. Но я прошу вас не забывать: ваш покорный слуга — британец, не искорёженный стереотипами. Моё сознание не замутнено всякой мишурой, а мой кругозор — не узок. И потому я, не имея эксклюзивных сигналов из недр Больших Денег, их Медийный Центр запеленговал. Впервые это случилось не где-нибудь, а у вас в России. Хотите узнать, как?

— Само собой.

— Давно уже достаточно — летом 2008 года дела моих доверителей во второй раз привели меня в Москву. Брожу я по офисам и то тут, то там застаю русских коллег липнущими к телевизорам, где демонстрируются ужасы. Разрывы реактивных снарядов в жилых кварталах. Пальба танковых орудий на городских улицах. Плачи над десятками убиенных гражданских людей. С русским языком я тогда ещё ладил, как у вас выражаются, через пень-колоду. Со мной постоянно была переводчица, которая меня просветила: показывают войну, вспыхнувшую за Большим Кавказским хребтом. Там, в Закавказье, армия Грузии, натасканная инструкторами из США, вторглась в Южную Осетию. Она была автономией грузинской республики до распада СССР, а с 1992 года живёт как суверенное государство. И теперь правительство Грузии надумало истребить сторонников независимости Южной Осетии и установить над её территорией свой контроль.

Вечером в номере гостинице я остался один на один с телевизором, у которого был выход в мировой эфир. Включаю русские телеканалы — вижу то же самое, что и днём: подлинный геноцид. Грузинское оружие уничтожает дома осетин и их самих за то, что они 16 лет живут своим умом и не хотят признавать над собой власть грузин. Обращаюсь к новостям на ВВС: войны в Закавказье нет. Нахожу пультом частоты американских долгожительниц эфира, NBC с CBC, и свежеиспечённой в пригороде Париже «ФРАНС-24»: ни у одной никаких кадров геноцида.

Укладываясь спать, я подумал: война в Южной Осетии застала телекомпании Запада врасплох — не успели их журналисты попасть к хребтам Кавказа. Но как же я был наивен — врасплох эта война застала Кремль. На следующий день русские телеканалы продолжили показ ужасов. И мне от моих московских собеседников довелось услышать немало возмущений: средь осетин, которых уничтожает армия Грузии, большинство имеют гражданство России. Почему наша власть не вмешивается в войну — почему не защищает своих граждан? Кремль молчал — молчали и западные телеканалы. Он заговорил, объявив о начале военной операции по принуждению Грузии к миру, — заговорили и они. Услыхав в московском офисе известие о том, что русские танки с пехотой вошли в Южную Осетию, я по возвращению в гостиницу просидел у телевизора до поздней ночи. Нажимал на пульте кнопку за кнопкой: на всех телеканалах Европы и США — война в Закавказье. Но война, которую развязала не Грузия, вторгшаяся в Южную Осетию, а Россия, направившая туда войска для предотвращения геноцида осетин. Независимую уже 16 лет юго-осетинскую республику все журналисты Запада преподносили как неотъемлемую часть грузинской территории. А явление на ней русских боевых частей трактовалось как вопиющая вооружённая атака гигантской России на крохотную Грузию. Я был потрясён не фактом открывшейся мне лжи, а способом её подачи. Вы, надеюсь, не забыли — у меня абсолютная слуховая и зрительная память, и она вызвала у меня шок.

Рассказы западных журналистов о якобы беспричинном нападении российских войск на будто бы всю Грузию сопровождались кадрами ужаса, которые я уже видел. Да-да, видел на русских телеканалах в первые дни вторжения грузинских войск в Южную Осетию. А это значит, ошарашенно размышлял я, что репортёры ведущих телекомпаний Запада в эти дни вместе с русскими коллегами находились там. Они вели съёмки, но в эфир не выходили. Почему? Потому что он был закрыт для них. Им всем был дан чёткий приказ: всё творимое грузинской армией в Южной Осетии запечатлевать. Но таить. Покорятся осетины, не вступится за них Россия — значит, подчинение независимой юго-осетинской республики властям Грузии прошло тихо-мирно. Ни о какой войне в Закавказье зрители Запада в этом случае знать не должны. А вот если Кремль преодолеет растерянность и двинет русские войска на спасение осетин, тогда этим зрителям Грузию надо представить голубем мира, а Россию — свирепым агрессором. И её военным надо приписать все страшные разрушения и массовые убийства, свершённые в Южной Осетии грузинской армией. Не было бы именно такого приказа, распространённого на все телекомпании Европы и США, — их журналисты с началом войны в Закавказье не сидели бы, набрав воды во рты, а потом не разразились бы дружно бесстыдным враньём.

Зациклившись на том, я сделал вывод: коль не одна-две, а все телекомпании Запада опустились до цинизма и злодеяния одних выдали за злодеяния других, то над каждой из них стоит такой один дирижёр, которого нельзя ослушаться. Он представляет силу, внушающую страх. А испытывать страх западные телекомпании, выхваляющиеся перед зрителями своей независимостью, могут только перед никому не подотчётной, наследственной верховной властью Запада — властью Больших Денег. Большие Деньги дали добро на вторжение Грузии в Южную Осетию, и их Медийный Центр позаботился о том, чтобы оно на телеэкранах выглядело безупречно. Он выдал европейским и американским телекомпаниям двухходовую установку на освещение вторжения — и те беспрекословно её выполнили: даже при тошноте некоторых журналистов от сотворённого ими цинизма.

С того августа 2008-го я, простой британский провинциал, далёкий от науки конспирации, совершенно точно определяю: когда пресса Запада вещает вольно, а когда — под палочкой нелегального дирижёра. Если она то или иное событие трактует всецело идентично, «to a T», тютелька в тютельку, — значит, в действии рука Больших Денег, их Медийный Центр.

Заключение Стюарта побудило меня вспомнить контакты с иностранными журналистами в дни крушения СССР и расправы президента Ельцина с парламентом России. И я обронил:

— Но есть, есть примеры, когда в солидном западном издании звучит голос вразрез с хором.

— Такие примеры и мне с избытком известны. Большие Деньги даже в острейших проблемах позволяют иногда особое мнение отдельным журналистам. Позволяют по той же приблизительно причине, по которой они допускают существование отвергающей их ценности несистемной оппозиции. Затянуть ей верёвку на горле — раз чихнуть. Но тогда капут будет мифу о демократических свободах. Наличие же этой оппозиции на обочине политики удерживает избирателя в заблуждении о том, что у него есть выбор. И что он, голосуя за раскрученных кандидатов во власть от Больших Денег, самостоятельно игнорирует оппозиционеров. Звучание же в прессе особых мнений крепит доверие к ней в общем и целом: она независима, и творцы её по усмотрению своему отражают всё происходящее. И — пожалуйста, миф о свободе слова остаётся живее всех живых. Редкий человек на Западе подозревает, что при заказе Больших Денег журналисты всех мастей напяливают на себя шоры и зрят лишь то, что им дозволено замечать.

Спустя год после того, как жители Крыма проголосовали за выход из-под юрисдикции Украины и снова стали гражданами Российской Федерации, я по воле обстоятельств летел из Москвы: не домой, на Альбион, а в Мюнхен. Соседом моим в самолёте оказался немецкий газетчик, со взлёта отстукивавший на планшете продолжение статьи. Я, читающий Гегеля в оригинале, краем глаза ухватил куски его текста и, когда подали закуски, заговорил с ним. Высказал догадку — не проблему ли Крыма он затрагивает? Ответ получил утвердительный. И испросил:

— В чью пользу статья? Сработает она на интересы крымских жителей или правителей Украины, которые пришли к власти в результате государственного переворота в Киеве?

Он изумился:

— Не понимаю, о чём вы. Я пишу статью с новыми аргументами за восстановление статус-кво: Россия, ведомая амбициями Путина, произвела аннексию Крыма и должна вернуть его Украине.

На второй день в Мюнхене я угрохал пару часов на просмотр сайтов звёздных европейских газет. В их статьях, посвящённых годовщине воссоединения Крыма с Россией, красной нитью в разных вариантах прослеживался тезис моего воздушного спутника: Россия должна вернуть Крым Украине. Я опешил — у кого крыша поехала: у меня или у всех подряд звёзд-газетчиков? Крым ведь — это не только полуостров со степями и горами, портами и курортами, это ещё — и люди. Сто почти процентов имеющих право голоса на полуострове высказались на референдуме за российское гражданство и получили его. А теперь они жаждут, чтоб Россия от них отказалась? Умоляют ООН и Совет Европы помочь им уйти обратно в подчинение правителям Украины, захватившим власть вопреки закону? Ни один из этих самых жизненно важных в споре о Крыме вопросов ни в одной из прочитанных мной статей вообще не был поставлен.

В выкрутасах под дирижёрством Медийного Центра Больших Денег журналисты Запада действуют по логике членов мафиозных кланов: людские судьбы — ничто, главное — исполнить то, что велено. Коль Дон Корлеоне приказал забрать недвижимость у старшего сына и передать её среднему, то всех, кто с этим не согласен, можно в рог бараний согнуть и даже перестрелять.

Стюарт бросил взгляд на солнце с мимикой: рефлексии о прессе оскомину мне набили порядочную. Закрытием им этой темы я не огорчился. И обратил его к началу нашей беседы:

— Вы заинтриговали меня гипотезой о драме современной Англии — не трудно ли вам к ней вернуться?

Он тут же заново взбодрился:

— А мы от неё и не уходили — зреющая в Британии драма не сепаратна. Она туго увязана с темой Больших Денег и несвободы прессы. И наш её разбор позволит мне представить вам суть драмы более кратко, чем я замышлял.

Удостоверившись, что я не пропустил мимо ушей наклеенный им на большинство англичан ярлык «самодовольные индюки», Стюарт от него же в новом речении и оттолкнулся:

— Нынешнее самодовольство средь британцев не на пустом месте произрастает. Вы, как я убедился, сканируя ваши размышления в Плимуте, предвзято воспринимаете великое прошлое Британской империи. Такое многим русским свойственно. Россию, никогда не терявшую военного потенциала, Великобритания долго расценивала как конкурента за гегемонию в Европе. Лондон строил козни и против царского Петербурга, и против советской Москвы. Поэтому в русское сознание глубоко залёг негатив о Британской империи: она — злобная хищница. И ей удалось стать в своё время и Мастерской мира, и Мировым извозчиком, и Мировым банкиром исключительно за счёт выжимания соков из народов Америки, Азии и Африки. На самом же деле — всё наоборот.

Британия в ХIХ веке выиграла в борьбе за колонии, побеждая иные страны Европы дешевизной и качеством своих товаров, транспортных и банковских услуг. В отношениях же с коренным населением её колоний грешно видеть лишь охоту за скальпами аборигенов, работорговлю и нещадные поборы. В разные времена эти отношения были разными. Но, подводя под ними общую черту, нельзя не признать благое воздействие британской метрополии на все свои колонии. Уходя из страны, прокукарекавшей независимость, англичане, как правило, оставляли в ней то, что моль не съест, ржа не истребит и вор не украдёт. А именно — симпатии к своему языку, культуре, быту, к управленческому и производственному опыту. Созданное Британией Содружество Наций с кончиной колониальной эры не распалось. 17 членов Содружества из 53-х до сих пор признают главой своих государств Её Величество — нашу королеву Елизавету II. Что я хочу этим сказать? То, что сегодня у англичан полно оснований для самодовольства: мы действительно носители мягкой силы и можем морально на разные народы влиять. Но у нашего обаяния, как и у любого явления, есть не только плюсы.

Минусы его стали проявляться, как только у элит бывших колоний образовались крупные капиталы. У одних — например, типа сингапурских и гонконгских, — от бурного развития экономик, у других, преимущественно африканских и арабских, — от ограбления собственных народов. И все эти элиты, питая симпатии к бывшей метрополии, в неё устремили свои капиталы. Как для оборота, выгодного их бизнесу, так и для безопасного сбережения наворованного.

Приязнь к Великобритании нувориши-туземцы впитывали с материнским молоком. И она, страна добропорядочных людей с прочными традициями, была им гораздо милей, чем новый лидер мира — США, где несметно сборище авантюристов.

В движении колониальных капиталов на Альбион его политики углядели только приток инвестиций — благо сплошное. И оно им было даровано. В числе входящих в круг Больших Денег есть те, кому Англия на самом деле очень мила. Ибо ряд династий потомственных миллиардеров связан с Британскими островами с поры знаменитых промышленных революций и самых счастливых торговых экспедиций за океаны.

Благодаря радению о ней Больших Денег Англия превратилась в райское пристанище капиталов из бывших колоний. Вся британская пресса получила установку на создание максимально комфортной обстановки богачам всех цветов кожи. Установка эта действует до сих пор. И к чему она подвела нас, коренных англичан?

Многие страны Западной Европы, возрождаясь после Второй мировой войны, испытывали дефицит чернорабочих. Британия не была в ней исключением. Но она, в отличие, скажем, от Германии, Франции, Бельгии, стала привечать на своей территории не только цветные руки. Вместе с капиталами из бывших колоний в Лондон и иные английские города заструились пронырливые и напористые цветные головы. Пристёгнутые к открывателям банковских счетов и покупателям недвижимости.

Обслуга владельцев капиталов из Азии и Африки из года в год в Британии умножалась и продолжает умножаться. Учреждаемые ею финансовые, логистические и прочие структуры платят Соединённому Королевству всё больше и больше налогов. Но это — отнюдь не сплошное благо. Обретая новые финансовые поступления, Англия уверенно теряла себя — своё национальное лицо.

Нередко в офисах столицы Британии на переговорах о солидных проектах я оказываюсь единственным британцем. И когда данный факт застревает в моей голове, то её обуревают страшноватые мысли.

Когда я с кем-то в Плимуте или в Лондоне заговариваю о скрытой оккупации Англии арабами и неграми, то многие диковато на меня смотрят. Соотечественникам моим явно невдомёк, что эта оккупация вот уж которое десятилетие подряд всё более и более толкает британскую нацию к перерождению.

В паузе Стюарт положил руку на сердце:

— Я — не расист. И на цветных коллег, с которыми всё чаще схожусь на переговорах, у меня нет аллергии. Но есть ожесточённое раздражение их лицемерием. Им Британия предоставила благодатный простор. Они делают вид, что сроднились с ней, тщатся представать истинными английскими джентльменами, но в умах и душах остаются преданными своим племенам. Вы знаете про мой дар считывать несказанное. А те чужеземцы, с коими мне как экономисту-аналитику приходится вести дела в Англии, не знают. И в неформальном общении с ними я постоянно улавливаю: нет для них ничего выше, чем посодействовать своим соплеменникам.

Племенную солидарность вживленных в деловую жизнь Альбиона азиатов и африканцев Стюарт назвал бичом, который хлещет, прежде всего, по английской молодёжи. Он поведал о случаях крушения карьер его молодых земляков из Плимута — как выдавливали их прочь чужеземные кланы. И выдал комментарий:

— Сталкиваясь поодиночке со спаянностью этих кланов, британские юноши и девушки впадают в растерянность, опускают руки, утрачивают здоровые амбиции и энергию. Но прессой эта проблема вообще не рассматривается — табу Больших Денег на неё наложено и не снимается. Вся британская пропаганда вбивает в сознание всего юного поколения британцев: «Мы в Англии разные, и наша разность есть хорошо».

С лица Стюарта исчезло детское незлобие. Он тяжко, мне показалось, вздохнул:

— В подкорку нашей молодёжи внедряется абсолютная терпимость к эмигрантам, чреватая уподоблением им. А кто с младых ногтей вынужден подстраиваться к вселившимся в его дом, тот невольно прощается со своей самобытностью. Англичане в Англии скоро могут стать гибридным народом, народом с лицом амёб: ни тебе чувств оригинальных, ни поступков, ни мыслей…

Выплеснув мрачный прогноз, Стюарт посветлел:

— От заедающих меня в Британии нравов я, объехавший весь свет, отдушину нахожу лишь в провинциальной Индии. И путешествую по ней не только зимой, как прежде, но и весной, и даже иногда — осенью. Целиком Индия — целая планета. В мегаполисах её и в аграрно-развитых штатах есть и то прекрасное, и то ужасное, что присуще многим странам. Индийские же деревни в захолустье и уединённые городки — это совершенно особый мир, где люди далеко не всегда сыты, но всегда поразительно радушны.

Иду я минувшим декабрём по деревне живущего в нужде штата Керала — навстречу едет шкет на могучем слоне. Останавливает слона, привстаёт и улыбается мне, незнакомцу, как самому близкому родственнику: «Доброе утро, сэр!» И слона подзуживает покивать мне головой. Там же через пару минут здороваюсь с пешим индусом — и от него чувствую отношение ко мне, как к лучшему другу.

В деревнях Кералы рыбаки расставляют сети в океане на лодках с веслами, в штате Гоа — на моторных лодках. Гоа побогаче. Но и в нём изрядно лачуг. Я как-то средь них в одной деревне заплутался. Наобум искал ближний выход к океану и сунулся во двор, где две седые индуски, согрев воду на костре, стирали бельё. Они встретили меня так, будто всю жизнь ждали. И не только рассказали — показали, как мне лучше пройти, проводив до поворота.

Сегодня в Наггаре я с дороги увидел двигающуюся с горного склона огромную копну свежескошенной травы. Поравнявшись со мной, копна на звуки моих шагов приподнялась. Из-под неё вынырнуло милейшее девичье лицо, подарившее мне изумительную белозубую улыбку:

— Хорошего дня, сэр!

Нигде в мире мне не приходилось сталкиваться с таким обилием ненаигранного доброжелательства к встречному, как в провинциальной Индии.

Стюарт открыл чемоданчик, свисавший на ремне с его плеча, и вынул подсвечник из яркого серебра — с тремя изящно изогнутыми ветвями:

— Мои предки снаряжали корабли за товаром в Юго-Восточную Азию, и те покупки, которые они оставляли для себя, уцелели во время немецких бомбёжек нашего города. Поэтому изделиям мастеров Индии в моей усадьбе в Плимуте могут позавидовать престижные антикварные магазины. Но я и в Гималаях, и в океанских штатах почти каждый день захожу в лавки за какими-то сувенирами.

Мои сделки с индусами-торговцами — это маленькие праздники. Для меня и для них. Они выставляют на прилавки свои национальные поделки — словно важную миссию исполняют. Для них сам факт продажи — большее, наверное, удовольствие, чем деньги. И мне радостно, поторговавшись для приличия, доставить им радость покупкой, заплатив больше запрошенного. А потом я обычно снова радую себя тем, что от всей души дарю кому-то полюбившееся изделие.

Он протянул мне подсвечник: прошу владеть. Я взял его в одну руку, а другую — опустил в свою сумку. Там лежала наполненная водой фляжка из лёгкой никелированной стали. Решение вручить её Стюарту возникло у меня спонтанно и неотвратно. Но не без мысли о неравноценности моего ответного подарка, и я вставил прелюдию:

— Позвольте вручить вам то, что не искусством сотворения примечательно и не веществом, а начертанным на нём.

По блестящей стенке фляжки шли столбцом крупные красные буквы:

«ВСЕГДА ЖИТЬ — НЕ ТУЖИТЬ.

НИКОГО НЕ ОБИЖАТЬ.

НИКОМУ НЕ ДОСАЖДАТЬ.

И ВСЕМ МОЁ ПОЧТЕНИЕ»

Я уведомил Стюарта: это изречение русского провидца ХIХ века, старца монастыря Оптина пустынь Амвросия, мне отрадно. И добавил: делюсь им с вами также от всей души.

Он, сильно меня удивив, принял фляжку с восторгом:

— Давно я не получал такого одухотворённого подарка! Обведя взором строки на фляжке, Стюарт свинтил с неё крышку и отпил пару глотков воды:

— Теперь я, утоляя жажду в гулянии по Гималаям, не премину вольно или невольно вдохновляться зовом Амвросия: не гнись от уныния, не тронь другого отвратным тебе самому и не скупись чтить окружающих. Своеобразное по форме напутствие русского старца в безупречном ладу с заповедями с Небес — актуально оно в любой час…

В сию минуту из дверей храма, напротив которых мы, переминаясь под соснами, вели разговор, вышли две дамы в цвете лет: индианка и европейка, в одеяниях на индийский манер. У обеих алели с блеском свежие бинди — круглые точки между бровей. И обе они источали полнейшее умиротворение.

Мы обменялись поклонами с ними. Притом на лице Стюарта явно проявилось любовно-отеческое довольство. И, едва они удалились, я не удержался от недоумения:

— Вы недавно совсем порицали насаждаемую в Британии терпимость к чужеземцам из-за угрозы утраты англичанами их самобытности. А только что пред вами была, не исключено, ваша соотечественница, которая уподобилась приятельнице-индианке в одеждах и вместе с ней приобщилась к её национальному ритуалу в её же национальном храме. Но вы такому несовместимому с самобытностью поведению такой похожей на англичанку дамы совсем, как мне показалось, не огорчились. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Дружба этих леди мне действительно по нраву. И, признавая это, от острой неприязни к навязываемой англичанам терпимости к чужеземцам я не отказываюсь. Но раздвоения в моём сознании нет.

Если бы индусы, китайцы, арабы и негры ехали, летели и плыли на Британские острова искать личных друзей, то я бы аплодировал каждому из них. Но они прибывают добывать себе место под солнцем. Как им благодаря племенному сговору удается брать верх в конкуренции с англичанами — я уже давал вам понять, повествуя о неудачах в Лондоне молодых специалистов из Плимута. Но в довесок к сказанному просится ещё пример, из которого проглядывает образ сложившейся у нас ситуации.

В основных составах футбольных клубов Британии от половины до двух третей — цветные игроки. С рождения они не талантливее англичан — родоначальников футбола. И не индивидуальное мастерство им гарантирует места в командах, а взаимовыручка. Цветной цветному всегда голевой пас даст и из последних сил своего подстрахует. Поэтому многие из них часто выделяются, обеспечивая клубу победу или спасая его от поражения. Футболисты же англичане остаются на втором плане и списываются в балласт — тренерам нужен результат. А он обеспечивается цветным ядром команды.

В деловой жизни Англии мы наблюдаем то же, что и в футболе. Цветной всенепременно пасует цветному и ставит подножку иному, но об их племенном сговоре нигде нет речи. Он — незрим британцам, и им поодиночке всё трудней ему противостоять. С данным положением дел никто меня не убедит смириться.

Я слышал в России фразу: «Дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?» Вот её британцы — как, впрочем, и французы с немцами, и бельгийцы с голландцами, и иные коренные европейцы — должны сказать всем цветным мигрантам.

По воле Господа лианам раздольно в душных тропиках, а букам и клёнам привольно под ветрами британских морей. Божественным же Промыслом, а не человеческим хотением цветным народам дарованы земли с тёплым и жарким климатом, а белым — с умеренным и холодным. Раздельно жить тем и этим народам Богом предписано. Стало быть, указав цветным мигрантам на дверь, европейцы засвидетельствуют им свое почтение — как суверенным особам, имеющим на их Родине суверенные государства. Мне вздумалось уточнить у Стюарта мой домысел:

— Вас можно назвать крайне радикальным противником принятого в США и Евросоюзе проекта мультикультурного общества?

— Мне в мои лета не пристало ходить с какой-то этикеткой. Я везде, где можно, выступаю против того, что противоречит не только установлениям Творца, но и элементарному здравому смыслу. То есть против опутывания британских рощ лианами и разведения буков и клёнов в тропических джунглях.

Как вам, наверное, известно, 3-й президент США Томас Джефферсон предлагал в начале XIX века детей негров-рабов отправлять на родину их предков, предоставив им всё необходимое для нормальной жизни там. Тогда эта разумная идея была отклонена как экономически невыгодная. Теперь же возвращение цветных в родные края из Америки и Европы невозможно и по политическим причинам.

Современная модель капитализма к началу ХХ1 века изжила себя и уже рухнула бы от классовых битв 99 процентов рядовых граждан с государствами, обеспечивающими шикарную жизнь 1 процента богачей. Но управляющие миром Большие Деньги отсрочили эти битвы.

Зачем по их приказу были уничтожены диктаторские режимы, которые обеспечивали вполне сносное существование своим народам на Ближнем Востоке и Севере Африки? Затем, чтобы оттуда в Европу хлынули миллионы беженцев и затмили у европейцев вопиющее недовольство нынешним укладом капитализма. Это сработало. Но лишь на время. Межнациональные противоречия смешались с противоречиями межклассовыми, и мир оказался на грани хаоса и катастрофы. Как можно их предотвратить? Только посеяв всеобщий страх: то ли перед нашествием на Землю инопланетян, то ли перед её столкновением с чудовищной силы астероидом, то ли перед распространением на ней бацилл какой-то неведомой прежде чумы.

Без вселенского страха рука Больших Денег больше не способна управлять миром. И такой страх, поверьте моему чутью, будет насаждён во всех странах:

— Люди, сидите дома и дрожите, выживайте как можете и ничего не домогайтесь.

Что произойдёт, когда пандемия Лжи развеется, — я боюсь помыслить. Власть Больших Денег довела мир до ужасного. Гремучая смесь национальных и классовых противоречий бабахнет сначала в Америке и Европе, а потом разрушительной волной ударит по всем странам. Жуть настанет везде…

Я вклинился:

— Россия, с её огромными природными ресурсами и грамотными гражданами, — вполне самодостаточна. Не легче ли нам, русским, будет, чем остальным в мире?

— Вы в своём государстве с 1991 года скопировали чуждые сути вашего народа западные порядки и нравы. Вам несладко придётся, поэтому я готов молиться за благополучие не на русской земле, а на той, на которой мы сейчас стоим.

Из уст Стюарта вдруг как бы сама собой полилась песнь о таинственной уникальности Индии. Ах, как в ней всё сложно и беспорядочно — всё шиворот-навыворот.

В некоторых её штатах — по пять-шесть и более народностей, и у каждой — свой язык. Но миллиард и триста почти миллионов проживающих в ней граждан не стонут от пучины межнациональных распрей. Уровень жизни в индийских штатах несопоставим, разрыв между бедными и богатыми поразителен. Но страну не сотрясают массовые конфликты. Её промышленный, аграрный и научно-технический потенциал растёт.

Индия интегрирована в мировую экономику, но прежде от сильных чихов на глобальном рынке не вздрагивала, умудрялась как-то самостоятельно справляться с идущими оттуда проблемами.

Информационное пространство в огромных индийских городах открыто. В него вбрасывается продукция всех западных телекомпаний и киностудий. В том числе, и самая скверная. Мировоззрение городских индусов корёжится, свершаемые ими безобразия множатся. Но обвинений в аморальности большинству из них – нельзя предъявить.

Песнь Стюарта венчала ода:

— Мне хочется верить, что современная Индия, как и древняя, находится под покровительством Высших Сил, и что ей всегда от Них придёт помощь, потому что она — кладовая опыта четырёх тысячелетий. Того духовного и житейского опыта, который необходим миллионам людей на всех континентах. Вы, вероятно, помните оброненную мной реплику о том, что цель моих приездов в Индию — наслаждаться жизнью в её провинциях. Так есть. Но были годы, когда я пребывал в полнейшей апатии. Перерождение во мне произошло после множества встреч в индийских духовных очагах. Я нашёл в них то, в чём нуждался, — безмятежность, приток энергии и источник внутренней радости. Накопленный в Индии опыт таков, что может сослужить службу всем тем, кто пытается познать свой собственный мир, мир окружающий и законы его развития. Мне, например, в общении с хранителями древних знаний Индии удалось сделать драгоценное для себя общественно-политическое открытие. Я обнаружил модель истинно правильного общественно-государственного жизнеустройства. Ту, которая является альтернативой модели, установленной Большими Деньгами.

Вскользь брошенное Стюартом сведение о его открытии меня не взбудоражило. Но вне моего внимания не осталось. И я спросил:

— Найденная вами модель – плод чьего воображения?

— Она — слепок с реальности и воплощалась в истории.

— Вы шутите?

— Вовсе нет.

Я выдохнул комплимент Стюарту:

— Ваша способность заинтриговывать меня — беспредельна. Не расскажете ли о своем открытии?

— В двух словах это мне не удастся сделать. Вы готовы к более долгому разговору? Вижу: готовы. В таком случае нам есть смысл переместиться в то укромное место в горах, где комфортней потолковать.

От храма Стюарт повел меня не к тропе, ведущей вниз к Наггару, а к знакомому уже мне плато, с которого открывалась необъятная круговая панорама из горных пиков, снегов и облаков…

Глава 2. ДВЕ АТЛАНТИДЫ

Ступив на плато, солнце мы застали в зените. Синь неба теперь чудилась мне ярче, трава — зеленее, воздух — прозрачнее. Всё вокруг было в идеальной видимости. Я невольно укоротил шаг. Стюарт — тоже. Не перемигиваясь, мы замерли у ковра клевера сбочь ущелья. И согласно устремили взоры к дали — к нескончаемой пустыне снежных вершин. Её магическая огромность, явленная нам с абсолютной ясностью, пришпилила к себе наши глаза. При обоюдном молчании.

Тишину, погодив, Стюарт нарушил тихим голосом:

— Восхитительные чувства удерживать внутри трудно, а выразить — ещё трудней. Мне, увы, не дано сложить стоящую похвалу Царству Гор Гималайских. Я соприкасался с ним в разных точках на протяжении тысяч километров и везде лишь немел пред его красотой, мощью, таинственностью. Вот сейчас перед нами — высшая манифестация Божественной Природы. А что я могу в любовании ею сказать? Лишь то, что дух у меня захватывает неимоверно.

Слиться со Стюартом словом в его восторге я бы мог. Если бы не пришлось лукавить. С изыском открывшаяся нам каменно-снежная пустыня Гималаев была пленительна. Но её чары не затмевали самые выдающиеся в моем сознании впечатления. Я признался Стюарту: у меня дух сильнее трепетал от торжеств Природы в иных местах. Искренность моя его не ужалила:

— И где такое случалось?

Я рассказал про залп лавин, которым был застигнут в глухомани Северного Кавказа: вот оно внезапное и неистовое зрелище с мгновенно меняющимися картинками — вот она, свирепая музыка всё крушащих на своём пути глыб и сугробов.

Потом из памяти моей была извлечена битва тверди с океанской стихией на Курилах. Я живописал, как наводящий ужас шторм терзал остров Итуруп дикими ветрами и как волны-гиганты, разбиваясь с грохотом о двадцатиметровые скалы, всё-таки запрыгивали за них в своём буйстве.

Венчала мой монолог зарисовка о первой моей поездке на Памир. Вышел я тогда из самолёта на аэродроме в Хороге — столице таджикского Бадахшана — кругом голые громадины-пирамиды без концов-краёв. Их пики выше облаков и закрыты ими. Через два часа езды по дороге вверх от Хорога машина доставила меня в кишлак к гостевавшему в нём моему другу из Душанбе Шарифу. Его там я увидел идущим над облаками. Это не мираж был. Я попал на то празднество Природы, на котором человек, не отрываясь от земли, мог смотреть на облака сверху вниз.

Реакция Стюарта на телеграфно поданные мной впечатления проистекла в тоне задушевном:

— Я завидую вам. То, о чём уста ваши поведали, мне изведать лично бы хотелось. Но светлая моя зависть чуть омрачена тем, что вы так внезапно и столь охотно предались славным воспоминаниям. Я раньше тоже жил с часто повернутой назад головой. То есть включал память без требований, запросов, пожеланий извне и таким образом незаметно рыл для себя яму. Поэтому у меня непроизвольно возникло и сочувствие к вам: вы, наверное, ныне, как и я некогда, близки к худу от добра.

Замысловатость сказанного была мне не по зубам. Но подвоха в ней я не почувствовал. И, не хитря, выплеснул прошение о её расшифровке. Что за яму на пути своём копал Стюарт обращениями к прошлому? И что худое мне может нести такое драгоценное добро, как память?

Ухнув это, я спохватился: моя бесхитростность — нагловата. Вопросом первым я лез в душу к Стюарту, вторым — зазывал его ворошить изнанку у меня. Да и нелепо было вообще ставить ещё какие-то вопросы, не потолковав о том, о чём уже было условлено до прихода на плато. Я немедля принёс Стюарту извинения за бестактность. Он их не принял, молвив:

— Мне надо извиняться за провоцирование у вас новых вопросов. Вам же из-за них нет ни малейшего резона хмуриться. Они не уводят нас от договоренности у храма. О яме, выкопанной памятью, я проболтался невзначай. Но не завело бы меня в неё — не было и открытия, коим я заинтересовал вас. Поэтому к разговору о нём резонно предисловие о моём пребывании в яме. С набросками ответов на ваши вопросы. Приемлемо?

— Вполне.

— Тогда настройтесь слушать нечто лаконичное в исповедальном жанре. Но прошу учесть, что в сей момент я оглядываюсь в давно минувшее не по моему капризу, а по вашему пожеланию.

Взмахнув между мной и собой мнимой волшебной палочкой, Стюарт передвинулся в пространстве и времени:

— Итак, я уже не в Гималайском Царстве, а в Британском Королевстве. И лет мне не семьдесят почти, а чуть более сорока. Моим нескончаемым командировкам по странам и континентам пришёл конец. Я осел в Лондоне в желанном статусе. На службе меня ценят. Сил мне не занимать. Второй мой брак — это домашний уют без скандалов и бытовых проблем.

Жизнь удалась. Но я ловил-ловил миг, чтобы восславить то, чего достиг, — и не улавливал. Причин укорять себя не было. А недовольство собой было. Мной овладело странное какое-то равнодушие. Карьерные амбиции на подвиги не зовут. Страсть к самообразованию меркнет. Тепло в семейных отношениях, искусственно повышаемое, не прельщает.

В пабы и бары по вечерам я заглядывал сначала, чтобы скрасить однообразие моего обихода. А потом вдруг посиделки в них стали часами первостепенного отдохновения.

Прежде я свой мозг алкоголем лишь опрыскивал от случая к случаю, ничего не испытывая, теперь же его им орошал. И в неведомое впадал воплощение. Струи хмеля растопляли мою скованность и наполняли меня добротой и щедростью к окружающим. Мне редко кто отказывал в общении. Я легко завязывал контакты с незнакомками и забывал, что ростом невысок и что седина у меня ранняя, ибо чуял приязнь собеседниц. Им нравились сыпавшиеся из моей памяти забавные истории, шутки-прибаутки, литературные остроты. А мне нравилось блеснуть всем вмещённым в широкой моей натуре: до чего же я хорош, до чего ж приятен.

Флирты, проистекшие от веселья во хмелю, осложнили мои отношения с женой Руби. Наш брак, заключённый по рассудку с обеих сторон, распался. При соблюдении её интересов и при твёрдом моём настрое в следующий раз жениться исключительно по любви. Раз мне дано дамское расположение, то средь обилья милых лиц я обязательно встречу единственную и обожаемую до самозабвения.

В поиске любви в увеселительных заведениях я, как правило, никогда не оставался без благодарных слушательниц. Спрос на достояние моей памяти ублажал самолюбие и поощрял у меня сумасбродную причуду: самая лучшая песня не спета, самая лучшая девушка где-то.

В круговороте знакомств с незнакомками я постепенно превратился в пленника собственной памяти. Она и только она придает мне значимость, к ней и только к ней надо обращаться, чтобы других порадовать и себя.

Пиры памяти, окрылённой алкоголем, своеобразно воздействовали на моё воображение. Я просыпался после них как с головной болью, требовавшей опохмеления, так с и ощущением: впереди нет ничего хорошего.

Представления о будущем шли в моём сознании всё в более чёрном цвете. О чем бы грядущем я ни подумал — всё вызывало либо щекочущее беспокойство, либо ранимую тревогу. Ожидание неприятностей сопровождало меня чуть ли не каждый день. Многие стали меня раздражать. Я прекратил бражничать и балагурить на публике и вообще поставил крест на алкоголе. Но легче мне не стало. Скверные мысли отнимали энергию так, что я разное время дня был в упадке сил.

Служебные обязанности в корпорации исполнялись мной под скрип зубов. Меня не понизили в должности и терпели только из-за прошлых заслуг.

В офис я ехал в беспричинной тоске, домой приплетался в беспричинной же хмари. Моя угнетённость от них нарастала, и я оказался в том состоянии, которое психотерапевты называют глубокой депрессией. А куда она делась потом?

С вопросом этим Стюарт из Лондона тридцатилетней почти давности возвратился ко мне на плато в верховье Наггара. И на ковре клевера, у которого мы задержались, распластал эдакий виртуальный ковёр-самолёт со словами:

— Этот расшитый узорами златых нитей летательный аппарат плоско-жёсткий. Вообразите на нём два высоких дубовых кресла. Одно займу я с гладкой палкой-указкой, во второе — заберитесь в мыслях вы. Итак, по взмаху моей указки наш ковёр-самолёт вертикально взмывает в небо. Слушая меня, странствуйте вместе со мной.

Мы полетели на север от Наггара — и над вереницей бездыханных хребтов и вершин Гималаев примчались в Тибет. К окружённой поднебесными ледниками горе Кайлас. Обители Бога Шивы — разрушителя иллюзий и творца погружений в реальность.

От Кайласа Стюарт завернул ковёр-самолёт на восток — туда, где в приграничье Тибета и Гималаев издревле теплилась жизнь и где, по индийским преданиям, проповедовал Христос.

В полете с востока на юг — в стороне благодатных равнин Индии — мы зависли в окружности семи священных озер. Близ одного из них находились святыни приверженцев Будды, Кришны, Гобин Сингха.

Перелёт наш с юга на запад — к отрогам Кашмира — пролегал поверх индуистских и буддийских храмов и поселений с мечетями и домами авторитетных суфиев. Обратно на плато у Наггара Стюарт вёл ковёр-самолёт со снижениями в долине Кулу там, где ходил Будда и где жил Арджуна — друг Кришны.

Круг обширных пространств, очерченный нами в воздухоплавании, Стюарт вдоль и поперёк пересекал по земле. И не в сапогах-скороходах, не семимильными шагами.

Туда-сюда в этом великом круге водим он был мелкой в ту пору, по его словам, душонкой своей. Она, напуганная тоской и хмарью в разуме, рванулась за отдушиной в окрестности Гималаев. Вкусила облегчение. Но от беспричинных скорбей не избавилась. Тянуть с ними лямку на службе в Лондоне ей стало невмоготу. И спасение от паники было ею увидено в годичном странствии по духовным очагам Индии.

Сообщив мне о том, Стюарт с улыбкой широко развёл руки:

— Увы, точное место захоронения моей депрессии на этих вот просторах я вам указать не могу. Прощание с ней было растянуто и привязки к одной конкретной индийской школе практик имело. Поэтому я прошу вас запечатлеть всё осмотренное с ковра-самолёта — оно понадобится нам, чтоб подвести итог.

Взглядом Стюарт указал на тропу, ведущую к лесу, занимавшего большую часть плато. Мы неторопливо двинулись к ней. И он продолжил:

— В первой же паломнической поездке в Индию я уяснил: в чём во мне корень зла и как его надо выкорчёвывать. Мне повезло встретить двух священников, каждый из которых утешил меня диагнозом: моя плачевность не так страшна, как намалевана мной. Она — не оригинальна, имеет типичное вакуумное происхождение и присуща тем, кто игру в дела прекращал рассматривать как самоцель. Меня спрашивали: чем вы заполнили пустоту с утратой мотивации к карьере и деньгам? Ага, увеселительными посиделками с воспроизведением былого. А его путы, говорили мне, кислород перекрывали многим. У любого человека после обращения к памяти просто так — от нечего делать — образуется очередная пустота, которую, как правило, наводняют скверные мысли и предчувствия. Избавление от них возможно только через избавление от внутренней пустоты. А её можно ликвидировать лишь тогда, когда вся натура сосредоточена исключительно на том, что перед ней, что в ней и что лишено надуманных страхов.

Из той поездки я прилетел в Лондон с твёрдым убеждением: либо вечно мне быть несчастным, либо надо полностью обновить сознание. Отрешить его от загибов к прошлому и от всполохов будущего. Но как влюбиться в настоящее? Как всё абсолютно внимание подарить тому, что вокруг тебя, если оно постыло? Как вникать в своё биополе и заботиться о самочувствии, если ты себе противен?

Ломал голову я над этим упорно и упёрся в догадку, что перезагрузить сознание без капитальных перемен бытия не сумею. Шансы на то в Англии мне представлялись ничтожными. Я уволился из корпорации, сдал в аренду купленный ещё до брака с Руби дом в Лондоне и подался в Индию. Два месяца прожил при буддийском монастыре — часами медитировал с монахами, работал в швейной мастерской. Ещё месяц с небольшим провёл в кришнаитском ашраме — пел с его братьями мантры, варил мыло, подстригал кустарник.

За сто дней такой практики приступы тоски и хмари во мне ослабли. Я понимал, что расставание с ними требует времени. И готов был признать, что ритуалы, с погружением в безмолвие, и физический труд — самый верный путь к моему преображению. Но все сто дней я заставлял себя жить так, как требовали наставники. А разве насилием над собой можно достичь радости?

К сто первому дню мне уже грешно было жаловаться на упадок сил. Я нередко ощущал приливы энергии. А с ними у меня зрело-зрело и вызрело желание бродяжничать. Мне захотелось побывать на разных островах духовного океана Индии и выведать — кто есть кто на них. Вовсе не для того, чтобы найти себе лучшего учителя из лучших. Ничего подобного в моих мыслях не витало. Вздорная вроде бы потребность в свободном плавании ради общения с разными духовидцами была необъяснимой. Но перспективы этого общения, а не практика по принуждению, обещали мне радость.

Мои странствия после затворничества ничем не были омрачены. Я не был стеснён в деньгах и потому мог разъезжать на любом транспорте, включаться в пешие и конные экспедиции, вносить пожертвования храмам, монастырям, ашрамам. Меня нигде не воспринимали как обузу. Мне везде удавалось удерживать себя в кротком любопытстве, не отторгающем духовидцев.

Я могу назвать имена индуистских брахманов, буддийских лам, исламских суфиев и гуру без скреп с церковью, которые были добры ко мне и чем-то меня одарили. Но не могу выделить средь них тех, кто более всего повлиял на обновление моего сознания.

Путь к безмятежности и радости в каждый момент и в каждом месте сугубо индивидуален. Любовь к настоящему с заострением на нём пробуждалась у меня в общении с духовидцами без какого-то прямого их воздействия. Пробуждалась она, как ни странно, и в беседах с ними о туманной, отрезанной тысячелетиями давности, которой я так увлекся, что дорожить стал мигами соприкосновения с ней в настоящем.

На подходе к лесу Стюарт обернулся:

— Заметьте, я склонил вас полетать на ковре-самолёте, чтоб показать пространства, где развеивал свою депрессию. Теперь же даю вам знать: на этих же пространствах благодаря пребывающим во всех временах мудрым индусам и тибетцам мне повезло собрать не кое-что, а нечто. Приличный набор сведений о древнейшей цивилизации. Той, в которой чётко проявилось — возможности каждого отдельного человека и конкретного общества беспредельны.

Тропа, по которой мы шли, вклинившись в чащу леса, раздваивалась. Стюарт увлёк меня на левое её ответвление и вывел на небольшую поляну. С соснами по кругу. Одна из них габариты имела — не только вдвоём, но и втроём её не обнять. На пнях рядом с ней мы оба с удовольствием уселись.

Расслабившись и приятно вздохнув, Стюарт вселил на поляну не призрак из мистической цивилизации, а знакомый уже мне образ из своего детства. Предо мной снова возник Поль — тот школьный друг Стюарта, который у храма был явлен как оригинальный толкователь личности римского цезаря Калигулы.

Любитель древности Поль в двенадцать лет рассорился с Аристотелем — не признал истинным утверждение великого грека о том, что блиставшее некогда могуществом государство Атлантида — выдумка его учителя Платона.

Не нашёл Поль общего языка и с Геродотом — скептически рассматривал его описание Атлантиды. Он считал, что обрывки информации о ней, дошедшие в V веке до нашей эры к Геродоту, убого им интерпретировались. Последующие греко-латинские литераторы недалеко ушли от Геродота во взглядах на Атлантиду. Преподносили её во вкусах современного им общества, державшегося на примитивном рабском труде. А общество атлантов было полно гармонией между всеми людьми и творчеством чудес.

Чудеса же в книге «Новая Атлантида», написанной отставным лордом-канцлером Англии Френсисом Бэконом в XVII веке, Поль расценивал как вымученные умом догадки о чудесах в настоящей Атлантиде. На чём его собственное видение этих чудес зиждилось — Стюарт не вникал. Но охотно ему внимал и погружался с ним в восхитительную жизнь атлантов — и по дороге в школу, и обратно.

Поль погиб в море, не успев получить диплом историка. Его словесные картины Атлантиды, нарисованные в подростковые лета, убыли на задворки сознания Стюарта. Но не выветрились до странствий в Индии.

Реплику о тех картинах Стюарт сопроводил установлением на поляне виртуального деревянного стола. И с моим к нему приятием уложил на нём ветхие рукописи: на санскрите, на языках пали и хинди, родившихся от санскрита. Их тексты содержали предания, которые тысячелетиями посылались из уст в уста и записывались с распространением в Индии грамотности.

Изъеденные тьмой веков манускрипты Стюарт попросил меня сомкнуть с образом школьника Поля. И у виртуального стола учинил натуральную фотовыставку. Точнее, показ портретов тех, кто в отдалённых монастырях и храмах окрест Гималаев и Тибета допускал его к доставленным на поляну древним рукописям. Их хранителей Стюарт запечатлевал тогда на плёнку обычного фотоаппарата. И теперь снимки, перенесенные в папку смартфона, предъявил мне. Я, перебирая фото на экране, вглядывался в своеобразные лики аскетов, Стюарт говорил:

— Те, кто перед вами, оснащены опытом своих родов и учителей, накопленным за столетия. Я глубоко благодарен им всем: и за разговоры вообще, многое мне в жизни разъяснившие, и за толкование записей с темой Атлантиды.

Она моё внимание в Индии зацепила вне переклички с Полем. Я дважды увидел древние манускрипты и очаровался таинством тысячелетий, исходивших от их текстов. Когда же мне перевели несколько записей о стране атлантов, я опрометью пленился и мифом о чудесах в ней.

Мной овладел неведомый мне ранее азарт фольклорного коллекционера. Поэтому двигаясь от одной обители духовидцев к другой, я везде то с придыханием, то с пылом-жаром испрашивал о том мифе любые письменные и устные донесения из старины. А наполнившись ими, был в один прекрасный момент ошарашен. Та Атлантида, которая во мне складывалась из переводов древних преданий, по сути, была схожа с Атлантидой из детских сказаний Поля.

Меня не повело, а потащило двинуться обратным путём — оттуда сюда. Чтоб вновь повстречать хранителей письмен с атлантической легендой. Мне неловко было напрягать их своим недоумением. Но я докладывал им: мой друг детства Поль вообразил то, что начертано во вверенных вам рукописях. А потом спрашивал: можно ли считать, что его грёзы об изобиловавшей чудесами Атлантиде были присущи людям и пять, и десять тысяч лет назад?

Самое вразумительное из ответов на этот вопрос звучало так: Атлантида — не миф, ваш друг детства — не великий фантазёр. Аргументы на сей счёт я долго не мог уразуметь. И не уразумел бы, вероятно, не будь в разговорах с духовидцами при оглядке на Поля развеян туман в моём восприятии загадки: «Почему все дети с младенчества любят сказки?»

Плод в чреве матери сразу после зачатия — это всего лишь биомасса. А спустя три месяца она озаряется искрой Божественной Энергии, и в ней вспыхивает дух Его Духа. У новорожденного — прямая естественная связь с Творцом всего Видимого и Невидимого и неимоверные задатки. Их, научаясь речи, младенец неосознанно в себе ощущает. Но ему никто не внушает: стань совершенен, как Отец твой Небесный. Его обязывают быть сыном Томаса и Люси, уподобляться им.

Ребёнку тесно и неуютно в установленных родителями рамках. Он не может отрешиться от своего Божественного предназначения. И потому в любой свободный от заурядных наставлений час просит: расскажите-прочитайте мне сказку. То есть, перенесите меня в ту атмосферу бытия, которая отвечает моим возможностям и в которой некогда уже жили люди.

В сюжетах с чудесами, которые передаются из поколения в поколения в разных уголках Земли, есть то, с чем люди: юные, зрелые и пожилые, — не сталкиваются. Они эти сюжеты расценивают как чьё-то творческое воображение. И только детям ясно, что волшебное в народных сказках — не продукт сочинительства, а пересказ былей.

Забрав у меня смартфон, Стюарт отыскал в нём чёрно-белое фото, на котором был белобрысый мальчик Поль. Он, сидя на мощной ветви белого клёна, салютовал нам взметёнными вверх руками. Стюарт подмигнул ему, не прощаясь ним:

— Я в малолетстве сказки любил, наверное, не меньше, чем Поль — так думали его и мои родители, жившие по соседству. Но меня, с той поры как я себя помню, уже сильно привлекали игры. Поль же в них вяло как-то участвовал, и в мальчишестве упоение испытывал лишь в чтении. В раннем его пристрастии к истории все углядывали желание стать эрудитом. И только. Что на самом деле крылось за этим пристрастием мне тогда, конечно же, было невдомёк.

Меня окружающая действительность ваяла под себя, и я ей почти не сопротивлялся. А Поль от её воздействия имел иммунитет, поскольку не расставался с детской особостью: всё вокруг разумное — да не моё.

Своё родное он искал у римлян, у древних греков и египтян, у шумеров и иудеев, у ацтеков и инков. Перелопачивая описания их жизни, Поль не обнаруживал чаянное им. Но не унывал. Не скатывался к выводу о том, что на планете Земля никогда не было ничего сказочного.

Взрослея, Поль внешне вёл себя, как подобало его сверстникам. Но внутри сохранялся как малый ребёнок. Божественное начало в нём сберегалось. И ему дано было пронзить взглядом бездонное время. За слухами об Атлантиде в античных книгах он не вообразил, а увидел чудеса в её жизни. Те чудеса, которые отразились в народных сказках и тысячелетних индийских преданиях. Мне Поль рассказывал не придуманные им байки, а представавшие его взорам атлантические были.

Мой друг взрастал не великим фантазёром, Атлантида с чудесами — не миф. Этому утверждению хранителей преданий я поверил, поскольку никогда не терял веры в Божественное происхождение человека.

Экран с фотографией Поля погас. Стюарт убрал смартфон в карман жилетки и удалил с поляны виртуальный стол с рукописями:

— Все те чудеса, о которых я узнал из преданий, являлись в Атлантиде фактами повседневного обихода. Человек в её обществе был 12 тысяч лет до нашей эры таким же от рождения, как и во всех иных известных нам обществах. Но атланты умели то, что немыслимо было потом ни, скажем, у древних египтян, шумеров, греков, ни у нас нынешних. Они передвигались по земле семимильными шагами, надев сапоги-скороходы. Они летали на коврах-самолётах и бороздили океан на летучих кораблях без двигателей. Они находили себе еду, развернув скатерти-самобранки, и шили одежду и обувь, не заправляя иглы нитями. Они залечивали тяжкие травмы родниковой водой и омолаживались до норм юности ароматом цветов. Они при необходимости скрывались от посторонних глаз под шапками-невидимками…

Эти действа, кажущиеся нам сверхъестественными, не противоречат Природе Земли. На ней нет ничего во вред человеку — одухотворенной её материи. И есть всё, что ему на пользу. Почва, флора и фауна, вода, воздух, свет Солнца, Луны и звёзд пропитаны Всемогущей Божественной Энергией. Соединяя с ней свою энергию, человек становится животворящим. Может производить угодное ему без ручных и механических усилий, чинить тела себе подобных без искусственных препаратов. Но кто способен сполна использовать энергию Творца Земли и Неба?

Иисус Христос пятью хлебами и двумя рыбами накормил досыта пять тысяч голодных. Он воду превращал в вино, укрощал бурю, воскрешал мёртвых, исцелял прокаженных и бесноватых, возвращал зрение слепому, слух — глухому. 11 чудес Христа, отображенных в Евангелии, — это 11 применений им неведомых его современникам типов Божественной Энергии. Ему она вся была открыта, ибо он, рождённый как обычный человек, не утратил в заблудшем обществе непоколебимой связи со своим Отцом Небесным.

Ученик Христа Пётр не имел особых отношений с Небом и не выделялся способностями средь рыбаков Галилеи. А по морским волнам ступал, как по травяным холмам. Ему Христос, идущий навстречу по тем же волнам, послал энергетическую ауру, блокировавшую земное притяжение. Пётр не готов был её принять надолго и поэтому стал тонуть. Чтобы человек мог слиться со Всемогущей Энергией, он должен иметь то, чего не было у Петра при шагах по воде, и что у него с 11 другими учениками Христа появилось после вознесения их Учителя на Небо.

Они утвердились в жизни по Божественным правилам и обретённой в душах Благодатью снискали снисхождение к ним Святого Духа. С языками Его пламени каждый из них заговорил на языках, ни слова из которых раньше не знал. А это значило, что каждый — получил ключ от Всемогущей Энергии. Схожий с тем, какой был у Христа. Его ученики стали Его апостолами — посланниками, призванными донести миру: любой человек, следуя учению Христа, может достичь Благодати и, живя с радостью и любовью к окружающим, заслужить то, что заслужили они.

Великую силу посланники Христа прилагали к исцелению тел и просветлению душ словом Учителя. А в собственной судьбе распоряжались ею согласно предначертанным им целям. Апостол Иоанн, брошенный в котёл с кипящим маслом, вышел из него невредимым, защитившись токами эфира. Он, щёлкнув пальцами, разносил в осколки громадные идолопоклоннические храмы, из которых исходила угроза ему и его последователям. Апостолы Пётр и Павел могли испепелить своих палачей. Но первый позволил распять себя на кресте, второй принял казнь мечом. Они осознанно не уклонились от смерти и остались бессмертными служителями Христа в глазах искавших Благодати.

Основанная апостолами Церковь так пустила корни в античных странах, что не поддалась уничтожению насилием. Но переворота в сознании их обществ не произвела, поскольку попала в объятия имущих власть и собственность. Они провозгласили себя чадами Церкви, она освятила первых из них как Помазанников Божьих и признала за ними право и впредь вершить судьбы народов по своему усмотрению. Поиск Благодати мало-помалу свёлся к исполнению церковных обрядов. Весть о раскрытии в человеке чудесных возможностей через праведную жизнь по заветам Христа была выхолощена.

Жизнь в новой эре продолжилась по правилам Злата и Булата. А труд по принуждению и нужде был несовместим с проникновением к сокрытым видам Всемогущей Энергии. Научно-технический прогресс в нашей эре держался и держится только на потреблении энергии почвы, земельных недр и течения рек. Не устояв на указанном Христом пути, наши предки лишили себя и нас шансов найти то, что есть в сказках и что было в Атлантиде.

Общество атлантов, сотворённое за 10 тысяч лет до пришествия Христа, изначально добывало хлеб в поте лица и на изобретение скатертей-самобранок затратило сотни лет. Чудеса в Атлантиде — результат постепенного познания истинной Природы Земли миллионами её жителей. Но их успех был бы невозможен, если бы отношения между ними не располагали к духовному совершенствованию всех и каждого. Не жила бы Атлантида в целом по Божественным установлениям, не пребывало бы большинство ее общества в душевной Благодати — не было бы у него соприкосновения с Божественной Энергией. Стало быть, государство атлантов, обеспечившее достижение чудес, являлось самым правильным из всех существовавших государств.

Сведения индийских преданий о госструктуре Атлантиды я обобщил. Вывел свою формулу, на основе которой она строила свою деятельность. А установив слагаемые величия атлантов, пустился в размышления о причинах гибели их цивилизации. Составил версию — в чём она на пике её высочайших чудес разошлась с замыслом Творца и почему исчезла.

Мои атлантические изыскания доставили мне усладу. Завершив их, я испытал то довольство собой, которое не требовалось выпячивать. И не думал-не гадал, что когда-то ненароком запавшая в меня тема Атлантиды актуально аукнется в моей личной жизни.

Впечатления от странствий по Индии мной не переваривались. Не раскладывались по полочкам. Не анализировались. Все они были оптом складированы и законсервированы. Тогда, когда я, уже подумывая иногда о билете домой, вдруг залип в зажатом между скалами и озером крохотном высокогорном монастыре. Мне остро захотелось — незнамо, зачем — просто пожить в нём. Его монахи исподволь наставили меня на полное безмолвие. Я провёл там месяц. Привык напрочь стирать все набегавшие мысли. И впал в неизъяснимое умиление. А с ним мне перепали подарки отвне. Из ниоткуда.

Раньше меня иногда осеняло: вот тот сейчас заявит то-то и то-то. Теперь же я безошибочно угадывал — зачем один монах идет в огородик к другому, что они обсудят, встретившись у ручья, и о чём перемолвятся, встав после трапезы.

Вслед за способностью слышать ещё несказанное во мне раскрылись сногсшибательные свойства памяти. Перенеся себя в давно минувший год, я нежданно в подробностях вспоминал всё, что говорили мне, что говорил я, что видел и что было абсолютно забыто. А новые тексты и произнесенные речи отныне запоминались мной слово в слово. Но груз памяти меня нисколько не давил. Он был управляем. Я мог включить воспроизведение впитанных печатных знаков, звуков, картин и мог их выключить.

Вернуться в Лондон мне суждено было помнящим всё и не помнящим ничего — до чьего-то стука в кладовую моей памяти. В жизни с чистого листа меня всё устраивало. И если бы в ней не случилось чудо, то о чудесах Атлантиды я, быть может, вообще бы не вспомнил. Но чудо произошло.

Вам известно из моих рассказов и о данном мной зароке — в третий раз жениться только по любви — и о том, как упорно я заводил знакомства с девушками в ночных клубах и пабах с надеждой встретить свою любимую и свою единственную. Чем всё это обернулось — вы тоже знаете. В новой жизни я не повторял пройденного — меня отворотило быть во хмелю. Но любви ждал каждый миг. И дождался.

Любимая и единственная сама явилась предо мной, упав к моим ногам. В прямом смысле. Я светлым вечером ужинал за столиком у кафе на улице Голландский парк, а она, шарахнувшись от автобуса, ударилась с велосипедом об асфальт близ него. Меня будто катапультой выбросило со стула к ней. Я протянул руки, чтобы поднять её. Наши ладони сплелись, и

все жилы мои прошили волшебные импульсы. Источавшую их звали Миа.

Я переместил её за столик. Принёс из бара аптечку. Обработал раны, полученные ею на локте и колене. И изрёк изошедшее само собой: «Отныне мне должно отвечать за вашу безопасность, и вам следует выйти за меня замуж». Она, не раздумывая, пролепетала: «Я — согласна».

Это чудо имело продолжение с именем Кейт. У нас родилась дочь, которая непрестанно дивила меня и Миа тем, что не доставляла нам ни малейшего повода для огорчения. Она в колыбели по ночам не просыпалась с криком. Она всё с аппетитом ела. Она ходить и говорить научилась — мы опомниться не успели. Она вникала в мир людей без царапинок, а знания впитывала мимоходом как бы — не напрягаясь ничуть.

Когда Кейт было чуть больше трёх лет, я зашёл с ней в книжный магазин и перебирал там новинки на прилавке. А она, отодвинувшись к витрине, задержала взгляд на обложке «Путешествия Гулливера». Продавщица посоветовала мне эту книгу купить: раз дочь ею заинтересовалась, то сама её в школьном возрасте непременно прочитает. На совет раньше меня отреагировала Кейт: «Спасибо, мисс, я всё про Гулливера уже прочитала». Продавщица захлопала ресницами: «И писать ты умеешь?» «Нет, — сказала Кейт, — писать пока не умею, только на компьютере печатаю».

Учёбу в начальной школе в Лондоне Кейт совмещала с обучением живописи и музыки, с занятиями художественной гимнастикой и фигурным катанием. Во всём преуспевала. Преподаватели и тренеры говорили Миа: вашей девочке надо сосредоточиться на чём-то одном, и лавровых венков у неё будет — не счесть. Но Кейт высот в искусстве и спорте брать не захотела. Охладела она даже к кистям с красками — невзирая на пример мамы, удачливой художницы. Миа губы не надула, хотя видела у Кейт изобразительный талант. Жена разделяла вывезенное мной из Индии убеждение: ребёнок — от Бога, он земными глупостями не опутан, в отличие от родителей, и ему лучше них известно, что такое хорошо, что такое плохо.

Мы ничего не навязывали дочери — лишь опекали её. До 11 лет. До того, как она сама не выбрала себе школу для девочек в десятках миль от Лондона. В ней Кейт стала лучшей ученицей — в ней же установились её жизненные приоритеты: не надо мне развлечений, денег, славы, семьи — даёшь борьбу против неправедности в мире.

Она завела контакты с антиглобалистами по всему свету. И, помимо французского, немецкого и испанского языков, в коих я её наставлял, овладела ещё итальянским и греческим. Старшеклассницей Кейт уже ездила в каникулы на сборы и акции антиглобалистов. У меня к ним было отношение, как у моего отца к моим детским играм в войну. Ни мне, ни Миа жажда Кейт быть искрой в пламени движения за справедливость предосудительной не казалась. Аргументы против нам на ум не приходили: у Юности должно быть что-то шаловливое.

Степень бакалавра гуманитарных наук Кейт получила на отделении современной истории в том университете, из которого вышли 25 премьер-министров Великобритании. Занималась ли она там пропагандой своих взглядов, вербовала ли сторонников — я не выпытывал. Но ей никто в университетском окружении претензий не выставлял. Кейт продолжила обучение в магистратуре, не ослабляя, а укрепляя связи с антиглобалистами.

В начале октября 2011-го я, не завершив переговоры, вынужден был убраться из Нью-Йорка. Его деловую жизнь заклинило подобие паники. Город под лозунгом «Оккупируй Уолл-стрит!» наводнили сторонники каких-то профсоюзов и политизированных организаций. Их было — несть числа. Они требовали мер по пресечению жульнического обогащения финансово-экономической элиты. Поставили палаточный лагерь и тьмой-тьмущей своих тел блокировали офисы бизнес-структур. Средь тех, кто сорвал мне переговоры, была моя дочь. Я о том узнал, уже сидя перед телевизором в лондонском доме вместе с Миа. Ей Кейт сказала, что уезжает надолго. Но утаила — куда.

Мы смотрели новости на русском телеканале «RT», к которому я пристрастился с поездки в Москву в 2008 году. Шёл сюжет об акции «Оккупируй Уолл-стрит!», и у нас рты раскрылись. Бок о бок с разгорячёнными стычкой с полицией парнями, которых вопрошал репортёр, стояла Кейт. Лицо её было, как всегда, незыблемо кротким. В руках она держала лаконичный плакат: «НАС — 99 %». Я не гордостью переполнился за самоотверженную дочь. Чуть раздосадовался ею: ну, как могла она из игр в войну втянуться в авантюру с непредсказуемыми для неё последствиями?

Да, цель массового протеста, к которому присоединилась Кейт, — благородна. Он не блажью чей-то был рождён. В предыдущие годы в тех же США доходы 1 процента граждан росли в 10 раз быстрее, чем у остальных 99 процентов. А налогов самые богатые американцы выплатили на 40 процентов меньше. Возмущение таким вопиющим безобразием, конечно же, оправдано. Но участие в нём Кейт выглядело глупо.

Акция, которую захватившие Уолл-стрит намерились длить до тех пор, пока не будет объявлено о шагах к справедливости, впечатлила многих американцев массовостью, дерзостью и запалом ярости. Но её в финансовых кругах Нью-Йорка воспринимали не иначе, как чистое хулиганство. Требования протестующих, слышал я там, ни одна инстанция не возьмётся исполнять, а их самих урезонят, как расшалившихся котят. Перед отлётом из Америки я купил газету, где было сообщение об аресте первых 700 бунтарей. Значит, никто из всех, сидящих вместе с Кейт в палатках, от такой участи не застрахован — их будут загребать и переправлять за решётку: и тысячами, и поодиночке. Под самыми разными предлогами — за распространение наркотиков, за воровство, за сопротивление полиции... Я попытался дозвониться до дочери, чтобы спросить: ради чего ты рискуешь попасть в тюрьму или вылететь из университета? Но её телефон был выключен.

За неделю до того, как полиция Нью-Йорка снесла пустевшие палатки захватчиков Уолл-стрит, мы увидели Кейт дома. Она не была подавлена и растерянна. О провале акции не сожалела. И верила, что назначенное через полгода её повторение произведёт тот эффект, который ждут 99 процентов американцев и европейцев.

Разубеждать Кейт на сей счёт я не стал. Но впервые, выбрав момент, попытался повлиять на её мировоззрение и впервые вытащил из памяти сведения об Атлантиде. Полдня мы общались, дома и на прогулке, — и полдня я вещал. Вот, милая моя, долго-долго было на Земле такое вот общество. Так вот было построено оно и того-то достигало. Но оно сплыло, и справедливости на Земле не стало.

Человечество последних тысячелетий изначально пошло ложным путём, отклонилось от следования Божественным законам. Пришествие Христа его не вразумило. И ежели оно до сих пор не выпуталось из-под управления эгоизмом Злата и Булата, то это — факт, с которым разумно смириться. Кому невмоготу терпеть и нечего терять, тот пусть лезет на рожон и добивается уступок от сильных мира. Но сносно живущему человеку не к перевороту общества вверх дном надо устремляться, а к совершенствованию себя. Не найдём мы Благодати поодиночке — все загремим в тартарары.

Согласия, хотя бы на йоту, с подсунутым ей ненавязчивым нравоучением я у Кейт не прочитал. Но в спор она не вступила. И весной снова по зову трубы товарищей помчала в Нью-Йорк. К разбитому корыту акции «Оккупируй Уолл-стрит!». Ядро её организаторов было разложено агентами Мамоны, и повтор протеста выродился в пшик.

Разочарования его провалом Кейт не выказала. Вернуться к разговору с моим нравоучением не пожелала. И, стало быть, к сдвигам в мировоззрении не приблизилась.

Поспорить со мной она решила спустя год. С выставлением не только словесных, но и материальных аргументов. И потому уговорила меня провести с ней уикенд в Греции. Под видом акта благотворительности для неё.

Она сообщила мне, что перевелась на отделение Восточной Европы, штудирует русский, с трудностями которого я уже разобрался, и нуждается в моей помощи. И предложила: давай, оставшись один на один в православной Греции, будем всю поездку говорить на языке православной России.

В Салониках — втором по величине греческом городе — Кейт взяла напрокат машину, и мы поехали в провинцию Фессалия. Катили-катили по цветущей равнине, залитой солнцем, и вдруг слева и справа перед нами возникли высоченные, близкие к синему небу тёмные скалы. На двух из них маячили двигающиеся фигурки, казавшиеся лилипутами. Обратив на них мое внимание, Кейт заметила:

— Доползти к облакам по этим скалам может любой здоровый человек. Если потренируется, как следует, и купит специальное снаряжение. Но втащить на их вершины хотя бы сто тонн камней вряд ли возьмутся даже самые классные альпинисты за самые большие деньги.

Толк в оброненном Кейт я понял не сразу. Но скоро. Через минуты быстрой езды.

Стюарт опять извлёк из кармана смартфон и показал мне фото из Фессалии. На них парили в небе несколько монастырей. Их могучие здания-крепости с маковками храмов, конечно, не витали в воздухе. Стояли. На вершинах неприступных скал.

— Все монастыри в том местечке Метеоры, — далее поведал Стюарт, — были хорошо видны с площадки, на которой Кейт припарковала машину. Оглядев их, я забыл, что условился говорить с дочерью на русском и произнес: «Wonderful!». Она хлопнула ладошками. От довольства тем, как я воспринял панораму монастырей. И кивнула на кафе неподалёку.

Я думал, что она не прочь просто передохнуть после 250-километрового пути. А ей, оказалось, спокойное чаепитие понадобилось, чтобы сразу начать давно отложенный спор. Моё нравоучение Кейт с повествованием об Атлантиде выглядело длинной лекцией — её ответ был лекцией краткой:

— Ты рекомендовал мне переосмыслить мировоззрение. А какое оно у меня — не стал докапываться. Так вот, я тебя уведомляю: я — марксистка. Но — стихийная. И не ортодоксальная. Я не верю, что в жизни человека на Земле материя — первична, а дух — вторичен. И поэтому как твоя версия Атлантиды, так и твой постулат о том, что все беды нашей эры от измены заповедям Христа мне симпатичны. Причём, глубоко. Но выводы, сделанные тобой из твоей атлантической версии и твоего постулата, мне трудно воспринять. Почти невозможно.

Ты уверял меня: раз христианская цивилизация две тысячи лет следует не Божественным заповедям, а правилам Злата с Булатом, то она не поддается желанной всем переделке. Новой Атлантиде после пришествия Христа не суждено появиться на Земле. Чудеса на ней через соприкосновение людей со Всемогущей Энергией невозможны. Но оглянись вокруг — против тебя все монастыри Метеоров. Как они вознеслись на скалы?

В Фессалии в ХII-ХV веках не было денег — её грабили то крестоносцы, то корсары, то сербы. Затратные культовые стройки на её территории никто финансировать не мог. И никто из отшельников, поселявшихся в гротах Метеоров, не мог и заставить хоть что-то строить. Великолепные здания монастырей на 24 недосягаемых скалах, ступени на которых начали рубить лишь в ХХ веке, — дело доброй воли неимущих. Но почему оно им удалось?

Отшельники в Метеорах объединялись в христианские общины и жили так, что снискали Благодать Духа Святого и получили, говоря твоими словами, ключи от Божественной Энергии. Достигнув праведности, они постигли, не обучаясь в академиях, умения архитекторов, техников, прорабов. И всем им, скудно питавшимся, открылся неиссякаемый, необъяснимый разумом Источник Силы. Иначе тысячи и тысячи тонн камней, распиленных у горных подножий, не взвились бы на вершины скал и не сложились бы в слитые с ними вот эти монастырские построения. Их верующие греки называют Святыми Метеорами.

Монастыри на скалах — факт Божественных чудес в реальной жизни отдельных праведных общин при повальной неправедности в феодальном Средневековье. А теперь переключаю тебя на такие же чудеса в целом обществе отдельной страны средь неправедности мирового капитализма.

Английский писатель Герберт Уэллс, посетив Советскую Россию в 1920 году, написал, что положение в ней «настолько тяжело и ужасно, что не поддаётся никакой маскировке, — это картина колоссального непоправимого краха». Русский писатель Иван Ильин, знавший ситуацию на Родине, чуть позже начертал, что теперь «Россия — это Дикое поле». А спустя 20 лет в стране непоправимого краха уже была индустрия, превзошедшая потенциал индустрии Англии, которая создавалась 200 лет. А в Диком поле с 80 процентами неграмотного населения расцвели наука и литература, искусство и спорт. Почему это в России-СССР могло произойти? Потому что Небеса над огромными просторами Страны Советов расположились к жившим там людям — так же, как и к монахам средь скал Метеоров.

Марксисты-атеисты, упразднив прежние устои русского общества, перестраивали его по никогда ранее не испробованным рекомендациям Карла Маркса. Они не предполагали никакого обращения к Духу Святому. А Он на граждан Советского Союза снизошёл. Я не знаю — как и чем ими была заслужена Его Благодать. Но мне совершенно очевидно, что с заменой уклада жизни они уже в 1920-е годы начали ЕЁ обретать. А в последующее десятилетие всё их большинство пребывало в Благодати. Доказательством тому служит то, что на всей территории СССР: от заливов Балтики до Сахалина, от пустынь Средней Азии до тундры Крайнего Севера, — его гражданам, как и монахам Метеоров, открылся неисчерпаемый Источник Силы. На одном конце необъятной Страны Советов пели: «Нам нет преград ни в море, ни на суше…» На другом — запевали: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

В компаниях антиглобалистов, в кои я вхожа, есть американцы и европейцы, прадеды которых работали в СССР в 1930-е годы. Советская власть нанимала их как инженеров: для монтажа и запуска импортного оборудования на новых русских электростанциях, металлургических комбинатах, тракторных и автомобильных заводах.

Тысячи иностранцев с Запада, где свирепствовала безработица, ехали в Страну Советов по нужде. А приехав в неё и впрягшись в исполнение обязанностей, начинали сиять от удовольствия. В буднях великих строек русских царил великий праздник. Все с весельем рвались обучиться чему-то, все вкалывали на износ, но с таким азартом, что никто вроде бы и не уставал: нам не надо покоя — нам работу давай. Иностранцы уезжали домой с мыслью: для русских нет ничего невозможного.

Так же многие европейцы думали тогда и о немцах. С приходом к власти Гитлера Германия свершила небывалый рывок в экономике. Но он был подготовлен задолго до 1933 года. И в нём, в сравнении с рывком СССР, не проглядывалось чудесное.

Немецкие заводы и энергосистемы уходили фундаментами во вторую половину ХIХ века. Они были сбережены в Первую мировою войну и модернизировались после неё даже невзирая на жалкое положение поверженной Антантой Германии до начала мирового экономического кризиса в 1929-м. Советская же индустрия начиналась в 1930-е с рытья вручную тысяч котлованов миллионами едва научившихся грамоте русских крестьян.

Гитлеровской власти не требовалось волшебство для профессионального перевоплощения немцев — Германия в 1933-м имела инженерно-технические кадры высшего уровня. Советская же власть без волшебства не могла превратить копателей котлованов в прорабов и в каменщиков-монтажников, научить их работать на ими же построенных предприятиях, управляться со сложными станками и сталелитейными конверторами, закупленными в Европе и Америке.

Страна Советов из ничего создавала сначала кое-что, а потом Нечто Великое. Германия, провозглашенная Третьим рейхом, солидному её нечто придала размах. Все безропотно подчинившиеся Гитлеру народы Европы покорно подпитывали его военную мощь материальными, а большинство — и человеческими ресурсами. Но в 1941-1945 годах Германия потерпела сокрушительное поражение от СССР, потому что в её строе отсутствовало чудо, а в советском оно было.

Страна Советов жила праведно — и её гражданам открылся Источник Небесной Силы. Они потеряли в 1941-1942 годах самые плодородные житницы и самые развитые индустриальные центры. Но сохранили уверенность в себе и праведность в отношениях. А это могло быть только при праведном в их обществе жизнеустройстве. Оно позволило им удержаться в Благодати и не растерять связи с Источником Силы. Стало быть, победа СССР над Германией Гитлера — это, прежде всего, победа праведной системы жизни над неправедной.

Удар немецкой армии по Советскому Союзу был неизмеримо страшней, чем по всем европейским странам вместе взятым. Но Страна Справедливости, потеряв 27 миллионов убитыми и имея десятки миллионов инвалидов, так разбирала завалы разрушений и так отстраивалась заново, что уже в марте 1946-го Черчилль призвал Запад отгородиться от неё железным занавесом. СССР в считанные годы после войны восстановил довоенный уровень производства и создал научно-техническую инфраструктуру, которые позволила ему произвести атомную бомбу и запустить первую в мире АЭС. Откуда советские граждане, измотанные и покалеченные на фронтах, изнурённые недоеданием и сверхнапряжённым трудом в тылу, черпали мускульную и интеллектуальную энергию в послевоенные годы? Оттуда, откуда черпали их в войну и до войны, — из Источника Силы.

Англия, Франция, Италия, ФРГ последствия войны преодолевать начали лишь после 1948 года — с поступлением кредитов из США по плану Маршалла. Все трудовые достижения Европы, разделённой на классы хозяев и слуг, меркли в сравнении с достижениями Страны Справедливости. Призывом к железному занавесу вокруг неё в 1946-м Черчилль, по сути, заранее признал неспособность капиталистической Европы к мирному состязанию с ней. Европа долго-долго пыжилась наладить нормальное жизнеобеспечение, а СССР уже закладывал промышленную базу для полётов в космос. Для него не было ничего невозможного, потому что устройство жизни в нём склоняло людей к той Благодати, которая, говоря твоими словами, давала им ключи к Божественной Энергии.

До 1954 года Страна Советов являлась страной, в которой были заложены основы Новой Атлантиды, способной к любым чудесам. Почему потом в её развитии стали происходить сбои и почему система жизни в ней замшела и к 1991-му обрыдла советским гражданам — тема отдельного разговора. Сейчас же я констатирую факт, который ты не можешь опровергнуть: с 1921-го по 1954-й на Земле состоялось явление уникальной цивилизации, которая, как и Атлантида, жила по Божественным законам. Иначе Страна Советов не сломала бы хребет Гитлеру и не стала бы к середине 1950-х Победоносной Альтернативой Миру Капитала. А если такая цивилизация не исключалась в ХХ веке, то она вполне возможна и в нашу эпоху.

Пересказав лекцию Кейт, Стюарт вывел на экран смартфона её фото. Показал мне худенькую девушку с медного цвета косой на убедительной груди и с очень наивным синим взглядом:

— Вот эта кроткая овечка согнула меня в бараний рог. Я включил память. Перебрал то и то в ней и отказался продолжить спор, потому что наткнулся на рассказы прадеда Кейт и моего деда по матери Рея.

Он был, по терминологии Маркса, эксплуататором. Ещё как присваивал себе плоды труда наёмных работников. До и после Второй мировой он торговал с Китаем. Подолгу там жил. Душой и кошельком поддерживал режим Чан Кайши, приятного Западу сына лавочника. Его поражение от крестьянина-коммуниста Мао Цзедуна дед Рей пережил болезненно и был зол на Советский Союз. Я от него слышал: «Если бы китайцы не поверили, что выползут из нищеты в бедность на русский лад, то Мао бы в их истории остался незадачливым вождём крестьянских сорвиголов».

Дед вовремя учуял, куда в Пекине ветер дует, и не много потерял от провозглашения в 1949-м Китайской Народной Республики. Выведенные с Востока деньги он благополучно вложил на Западе — в бизнес разорённых экономик Франции и в Италии, где инвестиции особо привечались. Дела в обеих странах у него пошли. Но мне он говорил: «Когда ты под стол пешком ходил, я по ночам плохо спал. От предчувствия: Франции и Италии не избежать того, что произошло в Китае, — с разницей лишь в том, что коммунисты там возьмут власть не на поле боя, а на выборах».

Главную причину популярности марксистских партий в бедствовавшей Западной Европе дед Рей видел в ненавистном ему Советском Союзе. Он считал, что европейский избиратель вопреки призывам прессы голосует на выборах не столько за красные партии, сколько за Красное знамя над Кремлём.

Коммунисты Франции и Италии шли в народ и глаголили: дорогие Жаки и Шарли, Винсенте и Джузеппе, посмотрите на СССР и сделайте выводы.

Советские города восстали из руин — в наших городах дыры от снарядов в целых общественных зданиях ещё зияют. Деревень в Стране Советов немцы сожгли больше, чем во всей Европе, а карточки на продукты русские отменили раньше всех. Они первые в мире по темпам роста экономики, по качеству техники, по числу студентов на тысячу жителей. Лечиться в больницах и санаториях им можно бесплатно. Что такое безработица — в СССР не знают, об инфляции ничего не ведают. Зарплату работникам там каждый год повышают — цены на товары каждый год снижают.

Дед Рей умер, когда я закончил университет. Перед тем он пребывал в такой же немощи, как и призрак коммунизма в Европе. Сгинули советские успехи — сгинула и популярность европейских компартий. Ненависти к СССР дед давно уже не питал. А, читая джнажды при мне газету, он с каким-то загадочным вздохом заметил: «Да, была жизнь русских предметом зависти — сделалась примером глупостей».

Не воспроизводя эту реплику, лившую воду на мельницу Кейт, я молвил ей:

— Мне, пожалуй, согласиться с тобой не грех: были, вероятно, на самом деле две Страны Советов с единым именем СССР. Первая, возможно, действительно таила в себе потенциал Атлантиды. Вторая не без оснований выставлялась на Западе как вооружённое до зубов посмешище. И я допускаю, что мутация Советского Союза с середины 1950-х случилась не из-за врожденных пороков его жизнеустройства…

Кейт не дозволила мне договорить. Вспорхнула со стула, обежала столик и поцеловала меня: «Как я рада такому окончанию спора меж нами. Ты мне очень нужен как теоретический союзник. Для практической цели. Но её давай обсудим после того, как полюбуемся чудесами Метеоров».

Из двадцати четырёх монастырей на скалах сохранились шесть. Мы поднялись по ступеням на отвесной скале в обитель Преображения. По пути Кейт рассказала её историю, а всё наше пребывание там прошло в полном молчании. Ни слова не издавали и встретившиеся нам монахи. Они, казалось мне, ходили медленно-медленно, и звуков их шагов у древних строений я не слышал.

Иконам и фрескам в главном соборе монастыря мы тоже внимали в полнейшей тишине. Время здесь для меня как бы остановилось. Точнее, исчезло вообще. Глядя на лики, изображённые на стенах и сводах ХIV века, я подумал: с того века и по сей день жизнь в Метеорах неизменно течёт в радости молитв и трудов. А за пределами монастырей на скалах все семь столетий во всей Европе кипели страсти, и то ручьями, то реками пускалась кровь. Но метеорская пристань без корысти и амбиций никогда не попадала в центр внимания европейцев. Почему властители их дум никогда о ней не трубили устно и печатно? Неужто многовековой опыт праведных монашеских общин на скалах, куда попасть можно было только по верёвке, не полезен в обществах с жаждой обогащения и подчинения?

На спуске с каменной лестницы Преображения я от этого недоумения не отделался и довел его до Кейт. Она откликнулась уклончивой фразой: «Мне нравится, что тема замалчивания Метеоров в истории Европы тебя задела». И предложила подняться на утёс к ещё одному монастырю. Я отказался: боюсь перебора впечатлений. Мы зашагали в сторону машины.

Отобедать Кейт склонила меня в придорожном ресторанчике, из-под шатра которого были видны скалы с ползавшими по ним альпинистами. Заказ официанту она сделала на греческом и выбрала блюда только греческой кухни. А в разговоре со мной перешла с русского на английский:

— Нарушаю договор практиковаться сегодня с тобой только в языке России. То, что мне надо сейчас сказать, с ней связано и очень важно для меня. И чтобы ты адекватно всё воспринял, буду говорить по-английски.

Итак: мои друзья недавно вывели меня на солидный политологический центр в Лондоне, которому надлежит думать о будущем мира, точнее — на тех двух человек в нём, которые уполномочены принимать решения. Я встретилась с ними и сказала следующее:

— Родители дали мне имя — Кейт. Но антиглобалисты с акцентами разных языков много лет называли меня Катюшей — по аналогии с русской реактивной установкой. Я с правой и с левой руки одинаково точно попадала камнями в головы тех полицейских, которые особо лютовали на разгонах наших демонстраций. Могу перечислить более десятка стран, где полицейские были биты залпами моих камней. Но ни в одной стране меня не вычислили в маскировке и не арестовали, потому что я — сильно умная. И вам, неглупым, предлагаю сотрудничество.

Капитализм как система жизни с полным доминированием паразитов — тех, кто ничего не производит, — в ХХI веке обречён. Единство общества в Европе и США долго держалось на внешней угрозе со стороны хрущёвско-брежневского СССР. Кормчие Запада искусственно поддерживали баланс интересов между классами, дабы иметь опору средь людей труда на случай вторжения русских в европейские страны.

Распад Советского Союза отменил заботу о том балансе. Но от него выиграли все классы в Европе и США. Бывшие социалистические республики СССР, став суверенными государствами со строем дикого капитализма, сделались огромным рынком сбыта для западных товаров. Теперь же тот рынок насыщен, и возможности заработков для людей труда на Западе сократились. А его кормчие возвращаться к соблюдению баланса классовых интересов не желают. Ими выстроена такая глобальная кредитно-денежная политика, при которой с любым поворотом её маховика паразиты всех стран имеют куш, а все остальные — шиш.

Эгоизм класса паразитов неизлечим. В грядущих штормах экономических кризисов богачи не поделятся своими состояниями и не откажутся от роскошества. Но и несчётное число европейцев и американцев не смирятся с потерей относительного благополучия и сползанием в беспросветную нищету. Современные устои капитализма рухнут во всеобщем хаосе. Но что может прийти им на смену?

К нам на столик под шатром были поданы первые из заказанных блюд. Кейт умолкла. Я, проводив взглядом официанта, обронил:

— Надеюсь, ты застращала деятелей Центра так, что они мурашками покрылись…

Она улыбнулась:

— Я старалась. В разговоре с ними мой голос, который при включении во всю силу, как хлыст, побуждает полицейских ронять дубинки, был далеко не столь тих, как сейчас. Но напрягала я гортань напрасно. Эти важные в Центре дядьки, как мне показалось, не хуже меня понимают: капитализму в нынешнем виде — скоро конец, и надо думать над альтернативой ему. Альтернативой марксистского типа.

Я выложила им неуёмное своё желание: хочу провести собственное исследование СССР как Новой Атлантиды. Чтобы выяснить: почему обломки распавшейся Российской империи собрались под Красным знаменем? почему неграмотные русские возлюбили книжную модель жизни по Марксу? почему на основе этой модели им удалось достичь Благодати и творить чудеса? и почему величие Новой Атлантиды в трудах и боях обернулось её крахом?

Дядьки врубились: ага, она намерена исследовать то нигде не прописанное, что одухотворило марксистскую систему в СССР до чудес и то никем публично не провозглашённое, что стало умерщвлять в ней животворящее. И доказательств актуальности этого от меня не потребовали.

Мне предложили пройти собеседование в одном из отделов Центра. В нём я была вывернута наизнанку — покажи, на что пригодна. Со мной заключили договор и неделю назад выдали грант — безвозмездную и приличную субсидию на ведение изысканий в России.

Кейт вытянулась над столом ко мне:

— Драгоценный мой папа! Ты догадался ли — зачем я вступила в спор с тобой и страстно вербовала тебя как идейного союзника? Вижу — не догадался.

Получив грант, я оробела. У русских был некий знаменитый Сенька, который надевал то подходящую ему шапку, то — нет. Так вот, на деньги гранта ума я не куплю и боюсь предстать в Центре с итогом исследования как Сенька в неподобающей шапке. Есть ли у меня столько извилин, сколько надо, чтоб найти тайные законы Новой Атлантиды — не знаю…

С сомнениями Кейт под шатром греческого ресторана Стюарт встал с пня поляны под шатром гималайской сосны и слегка размял ноги. Я поднялся вслед за ним. Он спросил:

— Думаете, кроткая моя овечка и впрямь была в смятении от возможной перспективы бледно выглядеть пред выдавшими ей грант?

— Полагаю, что она не слабо волновалась — на кону была её репутация как начинающего учёного.

— Кейт — особа самооценки. Её никогда не занимала похвала или хула со стороны. Ей наплевать было на мнение грантодателей в будущем. Но она родилась отличницей и всегда, с раннего детства, всё делала с полной самоотдачей и мобилизацией всех возможностей.

Говоря мне, что боится услышать: «Не по Сеньке шапка!», — Кейт хитрила со мной. Пробуждала сострадание к себе, дабы повязать им меня и пристегнуть к своему исследованию. Ей нужен был идейно и душевно близкий помощник для отражения хода её поиска и корректировки его. Она хотела в моём лице заполучить зеркало для себя. И я не отказался им быть…

— И бремя было не тяжким, а иго — легко.

— Вы угадали. Всё то, что Кейт рассказывала по скайпу и писала по электронной почте из России, доставляло мне удовольствие. Она шла в своём поиске абсолютно нетореными путями. Изучала Страну Советов так, как изучают неизвестную планету. И с ней вместе я испытал то, что испытывал при своих разысканиях древней Атлантиды.

Её представление об СССР как о Новой Атлантиде 1921-1954 годов убедительно выглядело не только для меня, но и для сотрудников Центра. Они никаких претензий в исполнении договора Кейт не предъявили.

— А она выложила что-то из своих открытий в Интернете?

— Итоговый доклад Кейт, выполненный в форме научной работы со ссылками на источники, был, согласно договору, передан в Центр, стал его собственностью и ничего из него разглашению автором не подлежит.

— Очень жаль. Ваш взгляд на древнюю Атлантиду был мне чисто познавательно интересен. Воззрения же Кейт на Новую Атлантиду я, рождённый в СССР, всем нутром бы затребовал.

— Вам не о чем сожалеть.

Стюарт посмотрел на часы:

— Нам пора вспомнить, что в мире, помимо блюд греческой кухни, недавно мной упомянутых, есть и замечательные блюда кухни индийской. Давайте двинем сейчас в Наггар трапезничать, и потом то любопытство, которое вызвали у вас изыскания Кейт, будет удовлетворено. Обсуждая с ней, как она погружалась в вашу историю и что в ней примечательное находила, я каждый раз рассказанное ею запечатлевал в своей феноменальной памяти и записывал. Все мои записи есть в электронном виде…

С поляны в соснах-великанах мы лесной тропой вышли к ущелью, противоположному тому, откуда взлетали на ковре-самолёте. Свернули налево — туда, где за зеленью травы и хвои молоденьких деревьев была верхняя окраина городка Наггара, и где рядом с домом-музеем Рерихов находился ресторанчик. В нём мы пообедали, и Стюарт перегнал на мою почту текст под заголовком «Её погружение в русскую историю». Этот текст я получил как подарок для личного потребления. А на следующее утро, когда он уже был мной прочитан и прояснилось одно туманное для меня обстоятельство, Стюарт разрешил мне распорядиться им по моему усмотрению.

ЧАСТЬ II. ЭХО МОСКОВСКИХ УЛИЦ

Глава 3. КРОТКИЙ ВНУК ВЕЛИКОЙ ЭПОХИ

Поход за тайнами Новой Атлантиды начался у Кейт с виража во мрак. Самолёт, на котором она прибыла к невиданной ею ранее Москве, в аэропорту «Шереметьево» не приняли. Он час кружил над сплошь непроницаемыми облаками. Ещё минут пять-десять плыл то влево, то вправо. И вдруг нырнул вниз — в кромешную темноту. Кейт сидела с вытаращенными глазами и ничего не видела вообще: ни в салоне, ни в иллюминаторе. Первое, что различила она зрением, были фонтаны из-под колёс шасси и секущие их струи ливня.

Извинение за задержку рейса на английском командир авиалайнера принёс по шаблону. Повторяя же его на русском, не сдержал в конце эмоций: «Нам повезло ухватить лазейку, чтоб сесть. А некоторые кругами летали, летают, и ещё долго будут летать!»

К награждению командира русскими аплодисментами Кейт примкнула, не раздумывая. Но, покидая самолет, помыслила, что он слегка погорячился с прогнозом: угрюмые облака над аэровокзалом разбредались.

На выходе из таможни Кейт ждали крепкие объятия и нежные лилии-кувшинки: её встретил Саша Мономах. Она написала ему не заранее, а накануне вылета, загадав: если застану его в Москве сегодня-завтра — это будет мне знаком удачи в исследовании.

Саша был Out of the common. Из ряда вон выходящим человеком, за необычными странностями которого крылся симпатичный магнетизм натуры. Ей очень хотелось услышать от него что-то радушное пред стартом.

Они сблизились во время протестов в Нью-Йорке осенью 2011-го. Центром акции «Захвати Уолл-стрит!» являлся квартал Зукотти, провозглашённый Парком Свободы. В нём вырос палаточный городок, где тусовались тысячи неприятелей капитализма всех мастей. Саша ни к одной масти не принадлежал.

Лоб в лоб с ним сойтись Кейт выпало у знаменитой нью-йоркской скульптуры «Атакующий Бык» в сквере Боулинг-Грин. Тогда, когда попытка полиции снести палатки в Зукотти провалилась. С территории, находящейся поблизости от Уолл-стрит, протестантов вытеснить не удалось. Весть о том разнеслась по миру, и в городах Америки и Европы на улицы и площади стали выходить толпы с подобиями клича «Захвати Уолл-стрит!» — захвати Остин и Эдинбург, захвати банк в Брюсселе и биржу в Лондоне!..

Успех «захватчиков» и их цели Кейт сотоварищи доносила на разных языках до туристического Интернационала, валившего к скульптуре Быка. И в минуту передышки к ней в манере «тише воды, ниже травы» подступился сухопарый глазастый парень с густым «ёжиком»:

— Моё имя — Саша, твоё, говорят, — Катюша. Я мимолётом уследил позавчера, как тобой посылались камни в головы полицейских. И мне показалось, что ты била их без любви и не думала, что в вынужденных служить врагам здорово подозревать союзников.

Ответ свой Кейт свела к улыбке с покачиванием плаката «НАС — 99%!» Саша любезно от неё тотчас отступился, а его заморочка в ней засела мысленной занозой. Оценила её Кейт дороговато и, замечая потом Сашу средь палаток Зукотти, по-приятельски слала ему приветы.

Он в зукоттинском Парке Свободы всегда почти был несвободен. То грузил мусор в контейнеры, то разгружал продукты у кухни. То раскладывал тома в библиотеке с безденежным обменом книг, то переставлял палатки. Засекала его Кейт возящимся и у дизель-генератора, и у заряжающей телефоны велосипедной динамо-машины.

Ни с одним плакатом Саша не носился и политических дискуссий сторонился. Но лишь исполнением работ по хозяйственной части не ограничивался.

На веб-сайт движения «Захвати Уолл-стрит!» поступали пожертвования, и палаточный городок в Зукотти в целом не бедствовал. Но те, кто денег имел в обрез, страдали, случалось, от потери мобильников, нехватки спальников, тёплых вещей, сменной обуви. В кругу друзей Кейт бытовые неурядицы нередко устранял Саша. Благотворительность его обычно проистекала ни с того ни с сего. Укромно кому-то что-то подарив, он никогда о том не вспоминал. Ненавязчивая и незаметная помощь один на один оборачивалась общим теплом к нему.

В палаточном городке Саша только дневал. Ночевать уходил в гостиницу — всегда до сумерек. Прощаясь с кем-то, иногда ронял: «Великий Мономах предписал: куры на насест — человек в постель. Если же на следующее утро кто-то из вечерних собеседников, проснувшись, обнаруживал его в городке за каким-то занятием и удивлялся — «Ты уже здесь?» — он отвечал: «Великий Мономах установил: солнце на восходе не должно заставать человека в постели».

Был ли великий Мономах, цитируемый Сашей, византийским императором Константином Мономахом или русским князем Владимиром Мономахом, никто из знакомых Кейт не утрудился выявить. Но многим из них образ великого Мономаха как практичного советчика лёг на душу и так слился с Сашей, что уже не отделялся от него. В палаточном городке родился слоёный персонаж, на которого охотно ссылались. И Кейт не раз доводилось слышать фразы типа: «Как сказал Саша Мономах, засорять эфир спором — всё равно, что наступать на грабли».

Привлекательность его случайных изречений Кейт объясняла себе тем, что он их не выдумывал. Они мгновенно складывались у него невзначай — сами будто приходили к нему откуда-то и полонили окружающих невинностью. «Живу и думаю, — уведомил он как-то Кейт за чаем, — какой же я умный! Проходит год, оглядываюсь: до чего ж я был примитивным!»

Под обаяние Сашиного простодушия Кейт попала, не отдавая себе в том отчёта. И однажды, утешая подругу, рыдавшую над SMS-кой парня о разрыве отношений, обняла её со словами: «В твои тридцать три горе — не беда. Как говорит Саша Мономах, у красы-человека по-настоящему радостная жизнь наступает только после 80 лет».

Она так бы, наверное, и осталась с чисто забавным расположением к Саше, если бы у неё не подвернулся повод сосредоточенно в него вглядеться.

За четыре месяца до «Захвати Уолл-стрит!» Кейт была в палаточном лагере в испанской столице, от искр которого в Мадриде вспыхнула 150-тысячная демонстрация протеста, а в Барселоне — 270-тысячная. О них она вспомнила, когда в палаточном городке Зукотти готовились к маршу вдоль штаб-квартиры нью-йоркской полиции. И посетовала: «Как жаль, что Рауль с сёстрами визами обзавелись, а денег на билеты из Мадрида не наскребли — никто так зазывно не орёт в мегафоны, как они». Не минуло и пары минут, как Саша отозвал Кейт в сторонку. Попросил электронный адрес Рауля. Его вместе с двумя сёстрами она через сутки увидела в Зукотти. Саша перевёл им деньги на билеты и до Нью-Йорка, и обратно.

Эта щедрость Саши как бы потакала лично Кейт и насторожила её: что он за фрукт такой и каким ветром прибит к Зукотти? Она выбрала момент и подмигнула ему на предмет обеда в ближайшей пиццерии. Где наедине исподволь попытала вопросами.

В «Захвати Уолл-стрит!» Сашу завело не из Москвы, где он родился и состоялся как кибернетик, а из штата Алабама. Сам он туда не напрашивался. На опубликованные им статьи в научных журналах споткнулись американские охотники за головами. Предложив примерить его теоретические выкладки в прикладных разработках нового космического проекта. Он клюнул. Работа его увлекла, платили за неё прилично.

Личных претензий к мировому капитализму Саша как бы не имел. Литературой с идеями справедливости он, утопающий в формулах, ни в России, ни в США не зачитывался. Уяснив это, Кейт спросила:

— Ты с нами здесь, в палаточном городке, по недоразумению?

Он пожал плечами:

— Быть может. Не знаю. Мотивы внятно выразить не могу — могу рассказать лишь, что именно меня сюда подтолкнуло.

Начальство в Алабаме не продлило контракт талантливой математичке из моего отдела — молодой итальянке Летиции. Причину отказа ей не назвали. А намёк подкинули: думайте, прежде чем распространять дурной анекдот про Америку. Я начальство немедля оповестил: «Этот анекдот Летиции мной подсунут». Попросил уволить меня — не её. Мне ответили: «На вас слишком много завязано, и вы заслуживаете прощения. Достойная же замена итальянке у нас уже есть на примете». От обиды за ущемление коллеги я не закипел. Но увидал телекартинки о протесте в Нью-Йорке: смотри, уйма людей возмущается хамским самодовольством хозяев мира — и ты давай. Я оформил отпуск и направил стопы в квартал Зукотти. Зачем? Совесть сказала: так надо

Напрямую — что такое совесть в его версии? — Саша не сформулировал. Но кое-что дал понять. Студентом ему подвернулось поплутать в классике математического анализа — линейных операторах. Состряпанную им, как в азартной игре, курсовую работу его научный руководитель показал своему учителю, действительному члену Академии наук со времён СССР. Тот пригласил Сашу к себе на дачу, усадил за стол с угощениями и полюбопытствовал:

— Молодой человек, у вас совесть есть?

Саша мгновенно признался:

— Думаю, что нет. Я бы без стыда съел две-три дольки вот той разрезанной дыни. А может быть, и всю её.

Академик изобразил огорчение:

— Да, совесть как стеснение у вас в большом дефиците. Я хотел попенять вам, товарищ студент, на то, что вы вне правил приличия утёрли мне нос. Но теперь понимаю: мои упреки вашей личности — как дробинки слону. Поэтому позвольте просто поздравить вас с успехом: вы в курсовой работе развязали тот узел, который не дался мне за десяток подходов к нему в течение четверти века.

Далее академик молвил неизгладимое в Сашиной памяти:

— Стеснение — это проявление Маленькой Совести. Она слеплена в человеке близкими ему персонами и выпавшими на его долю обстоятельствами. Ей свойственно под них подстраиваться. Большая же Совесть — это человеческая субстанция от рождения, которая не зависит ни от чего вокруг. И если её не заваливает мусор Совести Маленькой, то она через интуицию всегда угадывает истину в научном поиске и всегда точно определяет, что в жизни — правда, а что — кривда.

К повторной акции «Захвати Уолл-стрит!» Саша не присоединился, черкнув Кейт за неделю до её начала: «Тружусь в Алабаме, как пчёлка. На новых полях с нектаром набиваю зоб». Она ничего, кроме того, что он по горло занят, не уразумела в этом сообщении. Подспудно в нём сказанное стало ясно ей лишь через полтора года. Саша, приняв на себя дополнительные обязанности в Алабаме, вник в целый раздел всего

проекта космических разработок. А, напитавшись американским нектаром, унёсся с ним в тот московский улей, где был взращён в аса кибернетики. Так ему Большая Совесть велела.

Кейт же склонила его не терять контактов с обитателями палаток в Зукотти. В переписке её друзей не часто, но мелькало нечто вроде: «Как говорит Саша Мономах, пить можно и нужно — но только очень хорошее вино и только в очень интимной обстановке». Он по-прежнему многим друзьям Кейт был люб курьёзными репликами на случаи дня. А некоторым ценен радением. Тех, кому Саша по чьей-то наводке подкидывал деньги на протестные поездки, Кейт по пальцем рук пересчитать не могла. И, обнимая Сашу в аэропорту «Шереметьево», шепнула ему:

— Мои подруги, узнавая, что я увижусь с тобой, приказывали передавать тебе поцелуи — каждая от неё персонально.

Он не опешил:

— Целоваться с таким букетом девушек сразу — конечно, крамольно. Но запретить это — кто может?

О цели приезда она ни в аэропорту, ни на пути в центр Москвы не заикнулась, а он — не спросил. Адрес, по которому ей предстояло жить, Кейт назвала Саше, когда он вывел джип на Садовое кольцо Москвы. И предупредила:

— Готовься к испытаниям. Я арендовала по интернету квартиру в советском небоскрёбе с обилием разбросанных подъездов. И как попасть в нужный мне — представляю смутно.

Саша сдвинул брови:

— Проблема сложная. Но разрешимая. И если тебе вздумается пробраться к башне и шпилю этого небоскрёба, тоже на меня рассчитывай. Подходы к ним мной давно разведаны.

— Но ты ведь говорил, что угнездился в Москве там, где родился — на своей Малой родине, на Патриарших прудах.

— У Малой родины бывают филиалы.

За правым поворотом с Садового Саша прижал джип к тротуару:

— Дарую тебе первый вид на небоскрёб или, по-нашему, на «высотку», в которую ты въезжаешь. Она изначально именовалась «Домом авиаторов на площади Восстания». А мой дед Андрей был головастым самолётостроителем, лауреатом Сталинской премии. У него за два года до заселения «высотки» в 1954-м родился ещё один, третий сын — будущий мой дядя Дима. Деду полагалось расширение жилплощади, и он получил смотровой ордер на квартиру в новостройке. Оглядел её вместе с женой, моей бабушкой Варей, и рассорился с ней.

Бабушка, доцент пединститута, была в полном восторге: высотка на Восстании — шедевр в мировом градостроительстве. Ах, как в ней, возведённой из материалов на века, оригинально сочетаются архитектурные мотивы Московского Кремля, элементы барокко, ампира, ар деко и позднего классицизма! Ах, как просторны и уютны её подъезды и холлы на этажах! Ах, как всё удобно в квартирах! Дед же с каждой минутой осмотра Дома авиаторов всё мрачнел и заявил бабушке: «Лясы тут точить хорошо, мозгами шевелить — плохо. Переезжать сюда мы не будем».

Со смотровым ордером, который надлежало обменять на ордер, дающий право на постоянное проживание в высотке, дед Андрей пришёл в Московский горисполком, по вашему, в Сity Hall, к важному в нём чину:

— Мне, сыну крестьянина, хоромы пока, ну, совсем некстати. Проблема предо мной сейчас — сложная. А муза моя — посконная. Заревнует она меня к роскошествам и сбежит тёмной ночью со всеми светлыми идеями. Подберите, пожалуйста, мне такую же по площади квартиру в обычном доме.

Чин тревогой деда проникся:

— Конструкторское творчество — оно, конечно, капризно. Пойти вам навстречу можно. Хотя постановление о составе жильцов Дома авиаторов пересмотреть непросто. Но, товарищ лауреат Сталинских премий, дорогой Андрей Егорович, мы за семь лет построили семь таких высоток, как ваша. Завтра их будет в Москве уже семьсот. А послезавтра квартиры такого же качества, какое предложено вам, получат все москвичи. Как и жители других городов СССР. Не станет ли ваш бег от комфорта бегом от собственной тени?

Когда дед чувствовал уверенность в своей правоте, то не гнушался конфликтовать с любыми должностными лицами. Даже с министрами. Но в горисполкоме сопротивление его просьбе было мягко-уважительным и не к скандалу его подтолкнуло, а к раздумью. С замыканием в подкорке двух импульсов. Авиационная промышленность СССР крылья распростирает — успей уследить, как. Строительная отрасль мускулатуру наращивает — аж глаза на лоб лезут. Что ей может помешать не только авиаторов, но и всех советских граждан обеспечить высококомфортным жильём?

Мечта о всеобщем квартирном рае многих тогда согревала. И муза деда Андрея в неё поверила. Он со спокойной душой перевёз семью в высотку. Мой отец, Пётр Андреевич, взрослел на площади Восстания и, как старший ребёнок, первым оттуда эмигрировал — на Патриаршие пруды. Где я родился и вырос. Но дети отцовских друзей, оставшихся в высотке на Восстании, стали моими друзьями. Мне в ней все закоулки знакомы, и я, как местный почти житель, имею право сказать тебе, Катюша: «Добро пожаловать!»

Из окон квартиры, арендованной Кейт в боковом корпусе небоскрёба, была видна станция метро «Баррикадная». В неё она, переодевшись по-вечернему, устремила Сашин взгляд:

— Я здесь, чтоб сражаться на баррикадах с демонами лжи. Ты обопрись, пожалуйста, о стену — иначе упасть можешь от моих слов — и осознай: пред тобой особа, которой предстоит написать её собственную историю СССР. И установить то, что сокрыто не только от европейцев и американцев, но и от русских…

Бравадой Кейт хотела раззадорить Сашу покрутить у виска указательным пальцем: не рехнулась ли ты? Он же воспринял услышанное так, будто она сообщила, что приехала матрёшек закупить. И не в шутку — всерьёз поднял вверх большой палец:

— Молодчина. Умные твои глаза — остры, не замылены, не зашорены. Желаю ветра тебе в паруса.

— А замах мой сам по себе — актуален он? Смысл имеет?

— «Да», говорю, и «Да». Одноклассник моего дяди Димы — уважаемый в российской прессе историк. Его зовут выступать в ней — будто ему всё в истории СССР известно. Но по тем загадкам Советской эпохи, которые я с ним пытался обсуждать, он нёс мне лабуду. Так было, например, с проблемой, что под носом у нас с тобой прямо сейчас. Скажи, тебе наш дом-«высотка», в который ты вселилась, понравилась?

— Я — малограмотна в архитектуре и её шедеврами не умею восхищаться. Меня далеко не каждое выдающееся здание или сооружение радует своей энергетикой. Здесь она — спокойная, пленительная, возвышающая. Я сейчас очарована этим домом не меньше, наверное, чем твоя бабушка Варя в 1954 году.

— Отлично. Завтра ты убедишься, что такие вот дома в том же году не были редкостью не только в Москве. Я принесу тебе купленную мной в путешествии по Волге книгу-альбом. В ней на каждом развороте по две фотографии: на одной улица Сталинграда зимой 1943-го, на другой — та же улица десять лет спустя. Листая альбом, ты учуешь за фотографиями птицу Феникс.

На месте сплошных руин в центре Сталинграда, усилия по ручному разбору которых даже представить жутковато, встали не просто новостройки, а здания, не уступающие своей оригинальной и вдохновляющей праздничностью Дому авиаторов. Столь же высочайшего класса здания, соскользнув к фото в Интернете, ты увидишь на улицах и площадях во всех разрушенных в войну крупных городах СССР: от Киева до Петрозаводска, от Минска до Харькова и Орла. Уникальным великолепным строениям, возведенным в нашей огромной стране до 1954 года, несть числа. А чем были украшены советские города потом — тогда, когда отпала необходимость разгребать груды развалин?

Покалеченные в боях с немцами строители залечили раны. В их ряды вливалась грамотная молодёжь. Выпуск строительной техники умножался. Но в Москве и Ленинграде, в столицах республик и областей ставились дома, в которых теперь людям стыдно обитать. Всплеск массовой застройки абы чего и абы как в конце 1950-х людям запомнился. Но он был кратковременным. Темпы возведения жилья с потребностями в нём расходились всё больше.

Реальная мечта в корень глядевшего моего деда о квартирном рае для всех в стране была похоронена навсегда. Куда сдулись мозги архитекторов и почему обмякли бицепсы строителей СССР? Я терзал этими вопросами почтенного историка — даже мало-мальски убедительных ответов не получил.

Такого рода необъяснимых тайн в советской истории полно. Намерение твоё благородно. Сумеешь раскрывать мне сокрытое — будешь каждый раз получать самые лучшие в Москве цветы. Ну, а за само намерение ты уже сейчас заслуживаешь ужин за мой счёт.

Она чмокнула его в щеку:

— Отринуть твое предложение не смею. Но прошу учесть одно пожелание. Я намыливаюсь в Москве днём копошиться в библиотеках и архивах, а вечерами — разговоры разговаривать. Чтобы напитаться устными впечатлениями о жизни в СССР. Поэтому мне нужно множество разноликих собеседников — повсюду. И я прошу тебя: пригласи меня кормить в то заведение, в котором принято не только есть-пить, но и общаться с соседями по столикам. А до или после ужина, если можно, покажи мне такие же трапезные точки неподалёку от метро «Баррикадная». Не слабó тебе это как местному почти жителю?

— Было бы, наверное, слабó — не будь у меня дружбы с упомянутым уже мной близким родственником — с Дмитрием Андреевичем. С моим любимым дядей Митей. Места его ближайших разговорных тусовок я тебе укажу, с его же слов о них и расскажу. А в заключение краткой экскурсии мы поужинаем. Так что — ноги в руки!

Глава 4. НЕУЁМНЫЙ СЫН ЗАСТОЙНОГО СОЦИАЛИЗМА

У небоскрёба-высотки они сели в джип и поднялись на Садовое кольцо. Там недалече крутанулись, покатили обратно и свернули на улицу напротив спуска к метро «Баррикадная» — Большую Никитскую. Спустя пару минут Саша затормозил пред гладкокирпичным зданием с высоченными окнами:

— Мы притулились к ЦДЛ — к Центральному дому литераторов. От него до твоего жилища тебе через переход под Садовым кольцом — два притопа, три прихлопа. Но: кушаний в этих стенах — на любой вкус, а вот с общением, предполагаю — напряжённо: то оно тут бывает, то — нет…

Кейт уставилась на вывеску под козырьком здания:

— Смотрю и читаю: «Центральный дом литераторов». И воображаю: сей дом есть Главный клуб литераторов. А они в свой клуб, если не ради общения, то зачем сходятся? В шахматы играть? Медитировать в безмолвии?

— Пролетая тут на колёсах в последние лета, я каких-то человеков у дверей замечал. Но — редко. Самому мне в ЦДЛ ни ухом, ни рылом соваться не доводилось. То, что в нём было и что стало, — знаю от дяди Мити. Поэтому образ этого заведения могу представить, лишь оборотившись к образу Дмитрия Андреевича. Подходит?

Кейт угукнула:

— Очень даже. Как изучательнице СССР мне советская личность не менее драгоценна, чем советский же документ, — через неё история, бывает, раскрывается и ярче, и точнее. Давай немедля выдавай штрихи к портрету твоего дяди Мити.

— Э, нет! — Саша поднял вверх указательный палец. — Штришками дядю Митю мне не представить. Масштаб его личности такой, что требует длинного повествования…

— С удовольствием всё выслушаю.

— Так вот, за младшим сыном моего деда Андрея, Митей, и у домашних, и у соседей по высотке чуть ли не с пелёнок закрепилось: парень-ураган. Энергия в нё м била неимоверная. Всё его привлекало, во всё он влезал и во всём преуспевал. Но Митя, как и мой отец Петр, и мой дядя Антон, были детьми не просто технического спеца, а трижды лауреата Сталинской премии. И потому все они с младых ногтей играли в конструкторов и инженеров, чего-то чертили, что-то изобретали. У каждого из них были отменные способности к поделкам-изделиям, и все они с первого класса были определены в школу с физико-математическим уклоном.

Митя проучился в этой школе всего четыре года. Не потому, что она ему чем-то не подходила. На расставание с ней повлияло обилие его талантов. Он и спеть, и сплясать был мастак, а стих кому-то на поздравление с днём рождения сочинить — всегда пожалуйста. Его отец, мой дед Андрей добродушно взирал на всякие побочные Митины таланты. А одному из них нежданно-негаданно придал судьбоносную для младшего сына важность.

Моя бабушка Варя, у которой французский был как второй родной язык, сызмальства обучала ему всех троих сыновей. Старшие, Петя и Антон, читать-писать и бэкать-мэкать на французском в быту наловчились, а от усложнённых занятий увиливали. Митя же в них забавлялся-баловался и подошёл к языковому уровню мамы — моей бабушки Вари. Когда она уведомила о том моего деда Андрея, тот, продвинувшийся во французском не дальше старших сыновей, ей не поверил. И поэтому однажды привёл в свой дом знакомого, который лет десять служил в посольстве СССР в Париже.

Гость один на один с 10-летним Митей провёл чуть ли не час. И объявил деду Андрею, что обсуждать на французском самые разные темы, понимать статьи парижских газет и исполнять с безупречным произношением «Марсельезу» его младший сын может не хуже, чем любой его умненький сверстник-француз.

Вывод отставного дипломата сразу деда Андрея на поворот в судьбе Мити не настроил. И, как полагал мой отец Пётр Андреевич, решения о повороте им вообще бы не было принято. Если б его политика не допекла.

В 1963-м — в год, когда Митя был переведен из четвёртого в пятый класс физматшколы, дед Андрей собрал вместе всех трех сынов. И предупредил их:

— То, что я скажу сейчас, вы не услышите по радио, не прочитаете в газетах, и мои слова должны остаться между нами.

Наша Родина попала в беду. Мы, великая Страна Советов, на днях впервые закупили зерно за границей — впервые за все десятилетия Советской власти.

У нас бодрый, смышлёный на зависть всему миру народ. В его распоряжении уйма заводов, где можно выпускать самую совершенную сельхозтехнику. Мы — хозяева полей чернозёма без конца-края и пашен без засухи. И вот теперь, 18 лет живя под мирным небом, нам не по силам себя самим прокормить.

Я не думаю, что сегодня наш народ стал не тот, что прежде, — он не выродился в лентяя и не развратился. Не той сделалась власть, которая своей политикой выхолащивает его труд. Она разладила не только сельское хозяйство. Зреет упадок и в нашей индустрии…

Саша приостановился:

— Заметь, Катюша, никогда ранее дед Андрей в беседах с сыновьями политики не касался. Её обличение им было для них раскатом грома в зимний день. А от того, что он далее молвил, у моего отца, по его словам, и у его братьев глаза на лоб полезли.

— Вы видели фильм о главном вершителе теперешней советской политики Хрущёве – «Наш Никита Сергеевич». Льстивые ему воспевания с экрана можете жаловать, можете — нет. Но учтите: звучащий в конце фильма вывод: «Так хочется жить в наше время, товарищи!» — это наглая ложь. На дворе сегодня время, за которое нам долго придётся испытывать стыд.

Хрущёв летает с визитами по странам мира и носится с гордостью за космические успехи СССР. Но ни его политикой, ни, тем более, им лично ничего не внесено ни в первый советский спутник на орбите Земли, ни в полёты Гагарина и других наших космонавтов. Фундамент прорыва СССР в космос был заложен научно-техническими разработками конца 1940-х—начала 1950-х. Мы на втором году правления Хрущева стали пионерами в использовании мирной атомной энергии. Но постановление о строительстве первой на планете АЭС подписал Сталин в 1952-м. Тогда почти всё то, что производила наша индустрия, отвечало лучшим мировым стандартам. А на ряде заводов мы некоторыми изделиями утирали нос фирмам США и Европы. Теперь же — всё наоборот.

Капитал на Западе был напуган достижениями СССР после войны. Так напуган, что создал максимум стимулов к прогрессу в науке и технике. Наше же государство с приходом к власти Хрущёва на мотивацию к этому прогрессу махнуло рукой. Ни изобретения, ни их внедрение в производство уже не поощряются, как прежде.

Хреново у нас стало с пряниками, из рук плохо и с кнутом. Западные корпорации бьёт-жалит конкуренция. Заставляет их изощряться и обновлять ассортимент товаров с опорой на новейшие технологии. Наша же индустрия от западного рынка отгорожена. А государство ей нынче задаёт лишь наращивание вала опробованных изделий. Мы в лучшем случае лишь модернизируем старые технические образцы. И если всё в нашей индустрии останется так, как есть, то в продукции индустрии западной наши граждане скоро будут видеть некое чудо. И, стало быть, СССР может стать таким же сырьевым придатком Запада, каким 200 лет была царская Россия.

— Все три сына, — продолжил Саша, — на заявленное их отцом ощетинились. Их в происходящем вокруг ничто не коробило. Они блистали в учении и были наэлектризованы оптимизмом от учителей, прессы, плакатов на московских улицах. Им грел души отлаженный пропагандой ор: СССР приступил к развёрнутому построению коммунизма. Того общества, где всего полно для всех и где всё будет самое лучшее. Коммунизм наступит в стране, как начертано в программе КПСС, — менее, чем через 20 лет, в 1980-м. Советский народ уверенно к этому идёт. Так как при том можно говорить, что СССР угрожает повторение участи захудалой царской России?

Каждый из сыновей по-своему попытался сказать: папа, ты не прав, наше время — лучшее время в истории человечества. Дед Андрей всех выслушал. Но никому лично отвечать не пожелал. А лишь молвил:

— Иллюзии в ваших башках мне лень вытравливать — их жизнь развеет. Я собрал вас сегодня, чтоб дать установки, необходимость которых вы сами вскоре почувствуете.

Недовольство Хрущёвым у трезвомыслящих людей зашкаливает. Его за нанесённые им стране убытки и упущенные выгоды накажут. Но преодолеть накопленные в стране рогатки, тормозящие развитие, вряд ли быстро удастся. И очень вероятно, что нашей стране в ближайшие десятилетия снова придётся преодолевать то же, то и в 1920-е—30-е годы: научно-техническую отсталость от Запада.

Вы все намылились стать конструкторами. Замечательно. Вам предстоит работать у чертёжной доски. Не у холста. Художник всегда волен пороть любую отсебятину. И иногда бывает — чем она у него вздорней, тем больше набегает желающих на неё поглазеть. Конструктору же право на отсебятину необходимо заслужить: вникни сначала в изобретенное до тебя, потом предлагай то своё новое, что превосходит старое по самым въедливым расчетам. Вы поняли, к чему я клоню?

На Родине вам, как конструкторам, грош будет цена при незнании того, что творится там, всех новинок. К изучению их вы должны быть готовы до дипломов. Поэтому я обязываю вас готовиться уже сегодня к тому, чтобы разнюхивать научно-техническую кухню Запада без переводчиков…

Саша пояснил Кейт:

— Физико-математическая школа, где трое братьев обучались, знания по основам точных наук давала в гораздо большем объёме, чем предусматривалось в типовых программах. Но в ней, как и в обычных школах, ученикам преподавался только один иностранный язык: либо английский, либо французский, либо немецкий. И только с пятого класса.

Дед Андрей повозмущался тем, что старшие сыновья выбрали французский: всё б вам топать проторенной матерью тропой. Упрекнул себя: зря я вас не своротил с неё — от учителей в школе вы вряд ли сильней офранцузились, чем от материнских с вами занятий.

Никто ему на сей раз не поперечил. Он миролюбиво пробурчал, что наверстать потерянное никогда не поздно. И дал указание старшим сыновьям:

— Ты, Пётр, как и сейчас, днём остаешься десятиклассником; ты, Антон — восьмиклассником. А по вечерам три раза в неделю вы оба станете символическими первоклассниками — с нуля начнёте обучаться английскому и немецкому у тех преподавателей, которых подберёт вам мать. С ними же будете заниматься, поступив в технические вузы.

Старшие сыновья переглянулись. Младший же чуть не вспорхнул со стула:

— А я?

— А ты, Митя, сиди тихо и заруби себе на носу то, что я скажу дальше. Братьям не тягаться с тобой в иностранных языках. И тебе предстоит стать не просто конструктором с кое-каким знанием двух-трёх языков, а конструктором, который может заткнуть за пояс любого лингвиста-полиглота. Поэтому на следующей неделе мать заберёт твои документы в физико-математической школе и отнесёт их в лучшую языковую спецшколу Москвы.

Желающих в неё попасть в 100 раз больше, чем мест там. Но из горкома партии Хрущёв ещё не успел выжить тех, кто способен понять — чего ради я пекусь о твоём переводе. И тебя в эту школу зачислят без всякого взбрыкивания. В ней, скорее всего, математику, физику, химию преподают тяп-ляп. Но это не страшно. По вечерам тебе, как и Пете с Антошей, мать организует дополнительные занятия. Они на них будут проходить ликбез в иностранных языках, ты будешь заполнять пробелы в точных дисциплинах. Твоя цель. Митя, — стать таким спецом в станкостроении, который знает всё, что сделано и делается на Западе, чтобы создавать станки, которые будут лучшими в мире, а не шаляй-валяй, как теперь…

Кейт скосила глаза на Сашу:

— И все сыновья не просто согласились с директивами отца, но и исполнили их?

— Как дед Андрей приговорил, так всё и пошло-поехало. Каждый из сыновей стал конструктором, глубоко сведущим о том, что творили иностранные коллеги. Но высокая подготовка к изобретательству у моего отца и дяди Антона нашла иное применение, чем у дяди Мити.

С отстранением Хрущёва от власти в 1964-м два главных поста в стране заняли Брежнев и Косыгин. Они начали реформы, из которых вышел пшик. Упадок в советской экономике продолжился. С каждым годом СССР закупал всё больше продовольствия, а наши авто, телевизоры и прочие изделия бытовой техники выглядели всё более жалкими в сравнении с западными. Но заправилы партии и правительства по-прежнему несли вздор о шагании советского общества к коммунизму — самому передовому строю во всех отношениях.

Убедительность своему вздору в мире они могли придать, только укрепляя и совершенствуя вооружённые силы страны. И потому ВПК, военно-промышленный комплекс СССР, не остановился в развитии, а набирал обороты. Он стал своего рода государством в государстве, где был особый набор поощрений работникам и где устранялись все преграды, мешавшие делать лучшее в мире оружие.

В авиационной отрасли ВПК работал мой дед Андрей, и в неё же без всякой его протекции зазвали и моего отца Петра Андреевича. Ему ценность своих идей как авиаконструктора пришлось проверять не только на полигонах. В начале 1970-х он месяцами торчал во Вьетнаме и выяснял: что хорошо, что плохо у советских истребителей, сражавшихся с американскими самолётами. Когда его идеи были воплощены в металле и одобрены лётчиками, ему удалось защитить кандидатскую диссертацию.

После ввода войск СССР в Афганистан моего отца переключили на изучение боевых действий нашей штурмовой авиации. Туда, на войну в сложнейших условиях, его командировали десятки раз. Там он собирал претензии советских лётчиков к их самолётам и вместе с конструкторами авиазаводов устранял их. За его афганские наработки ему присудили учёную степень доктора технических наук.

Таким же, по сути, образом строилась и научная карьера моего дяди Антона. Его на студенческой скамье знаменитого высшего технического училища имени Н. Э. Баумана увлекла мечта уважаемого им преподавателя:

— Если мы прибавим ума нашей самой тяжёлой баллистической ракете, то одну из её разделяющихся боеголовок с ядерным зарядом можно будет приземлить с небес прямо в окно спальни президента США.

Умную начинку к той ракете изготовляли на заводе в Харькове, где было своё мощное конструкторское бюро. С ним дядя Антон завязался, будучи ещё студентом 3-го курса. Там проходил практику и туда получил направление на работу. Коллектив этого бюро совершил три технологических прорыва. В них были и идеи дяди Антона. И после нанесения ударов обновлёнными ракетами по целям на полигонах он защищал диссертации.

Изобретательство моего отца и дяди Антона имело сугубо прикладной характер и оценивалось лишь тогда, когда изделия, к коим они были причастны, запускались в серийное производство. Конструкторское же творчество дяди Мити, которое, как и настаивал дед Андрей, состоялось в станкостроении, стало своего рода искусством для искусства.

Студентом дядя Митя на ходу подмётки рвал, грабастая не только отличные отметки на экзаменах, но и грамоты в творческих конкурсах. Он, овладевший в спецшколе тремя европейскими языками и вдобавок японским, наловчился ловить рыбку в иностранной технической литературе. Выхватывал из неё нечто неизвестное преподавателям, упрощал или усложнял это нечто и выдавал за своё.

Его первые статьи в отраслевых журналах появились за полтора года до окончания им вуза. И на комиссии по распределению ему было сказано:

— Просись в любой из четырнадцати НИИ Министерства станкостроения — везде для тебя найдётся вакансия.

Им был выбран тот научно-исследовательский институт в Москве, где работали лучшие советские конструкторы обрабатывающих центров и станков с ЧПУ, числовым программным управлением. Там дядя Митя включился в проекты по плановым заданиям и внёс в один из них то, что обернулось присвоением ему учёной степени кандидата технических наук.

Через три года он перевёлся в НИИ, подступавшийся к проектированию роботов по фигурному резанию-шлифованию металлов, и в том проектировании сказал такое своё слово при выпуске опытных образцов, которое заслужило быть признанным как докторская диссертация.

По случаю её защиты им в ресторане «Прага» был устроен банкет. Все, кого дядя Митя на него позвал, пришли. Кроме его отца и моего деда Андрея, который в 1984-м ещё вполне был жив-здоров. Он сказал младшему сыну:

— Мне делает честь, что ты в 30 лет стал доктором наук. И я в принципе не прочь выпить в «Праге» за этот твой успех. Но боюсь, что рука моя отринет стопку. Ты как конструктор напоминаешь мне кукушку. Снёс одно яйцо, второе, третье — премии, патенты и дипломы за диссертации получил, а дальше — трава не расти.

То, что производство в нашем машиностроении — само по себе, наука — сама по себе, не оправдывает твоего не равнодушия даже, а наплевательства к твоим же проверенным экспериментами изделиям. Ты сам пальцем о палец не ударяешь и сослуживцев своих не подбиваешь, чтобы продвигать ваши изобретения на заводы. И праздновать с тобой защиту твоей диссертации, твоей оперы на бумаге, которую не слыхать в цехах, я не хочу.

Губы от упрека дядя Митя не надул. Никак отцу не возразил. Но выводов потом из того не сделал. Остался при своем мнении:

— Я изобретаю то, что могу-хочу и что может в разы умножить производительность труда на заводах. Но коль собственник этих заводов, государство, не желает замечать мои изделия и не тащит их в цеха, то всем претензиям ко мне гореть синим пламенем. Я не агент по сбыту — у меня совершенно другая профессия.

Высказав эту реплику дяди Мити, Саша повернул лицо к Кейт:

— Прошу запомнить, только что мной изреченное. Почему прошу? Чтобы ты сумела далее сходу уловить, что отношение дяди Мити к продвижению своих литературных творений было совершенно иным, чем к продвижению технических.

Саша завёл джип и проехал вперёд-назад вдоль стен ЦДЛ:

— А теперь, дорогая Катюша, после, возможно, скучного для тебя предисловия, я, наконец, приступаю к раскрытию заявленной здесь мной темы, которую ты расценила как очень любопытную: ДЯДЯ МИТЯ И ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ДОМ ЛИТЕРАТОРОВ.

Итак, с детских лет, как я уже не раз говорил, многое дяде Мите давалось играючи: и языки, и точные дисциплины, и техническое творчество. Взрослея, он преуспевал в самых разных действах. Играючи же у него получалось и отстукивать на пишущей машинке модерновые рассказы и повести. Их он называл: «мои выкрутасы в изящной словесности в жанре полуфантастики». А вышло из этого занятия то, что мило выражено в одной известной шутке: «В 1895 году в штате Огайо было всего два автомобили и случилось неизбежное: они столкнулись».

Так вот, словесные выкрутасы дяди Мити тоже привели к неизбежности: к его роману с ЦДЛ. Но, дабы этот желанный ему роман свершился, должно было произойти Нечто.

Он упражнялся в прозе со студенчества как бы сам для себя. И то, что у него слагалось, из года в год клал в стол. А когда в 1984-м отхватил диплом доктора технических наук, то все литературные залежи пустил в ход. Разнёс 12 своих рассказов и 3 повести сразу в редакции нескольких московских журналов:

— Пора мне, 30-летнему доктору технических наук, заделаться и членом Союза писателей СССР.

Смелость города берет. Но штурм журнальных редакций вёлся дядей Митей отнюдь не с бухты-барахты, не вслепую. Он, как ты уже знаешь, закончил лучшую языковую школу Москвы. А кто с ним одновременно в ней учился?

В 1930-е годы дети самых авторитетных руководителей СССР рвались в офицеры, в учёные, в инженеры. Отпрыски же хрущёвско-брежневской номенклатуры на честь защищать Родину и крепить её научно-индустриальный потенциал не претендовали. Они, по скромности своей, предпочитали вести борьбу за коммунизм либо в советских учреждениях на Западе, либо служить делу коммунистического строительства в высших инстанциях страны в качестве переводчиков. И потому в школе, куда дядя Митя был определен, чтобы потом стать конструктором-полиглотом, сынов и дочек разных «шишек» оказалось как собак нерезаных…

— И с ними у него, — вставила Кейт, — к 30 годам сохранились самые добрые отношения?

— Верно мыслите, проницательная исследовательница СССР. Учеником дядя Митя отличался не только разнообразием талантов, но и ненавязчивым природным обаянием. И в новом окружении в языковой спецшколе быстро выделился как устраивающий многих лидер. Дети «шишек» искали у него расположения, и сами «шишки» хотели, чтоб их чада дружили с ним. Приятельство с одноклассниками из домов «шишек» у дяди Мити сохранилось прочно, и когда он надумал печатать свои рассказы и повести, то связанные с детьми «шишек» лица наперёд давали знать о нём в журналах.

От ворот поворот ему ни в одной редакции не дали. Везде почти указывали на чрезмерную экстравагантность его словесных опытов и везде соглашались, что они заслуживают быть напечатанными. Но не в ближайшем будущем. Там и тут он слышал примерно одно и то же:

— В стране тысячи писателей, а журналов — десятки. Наш портфель прозы забит доверху. Планы публикаций у нас составлены на годы вперёд, и вам надо ждать и ждать своей очереди.

На смирение дядю Митю данный приговор не настроил. Он заново расшевелил свои знакомства. Пробивные хлопотуны за него были найдены. Блат сработал — то мытьём, то катаньем. Кто-то в редакциях был подмаслен подарками дефицитных в СССР штучек-дрючек, кто-то подстрекнут звонками от имени влиятельных лиц. Зелёный свет в журналах дяде Мите был зажжён.

Его выкрутасы в словесности там и тут одобрялись на заседаниях редакционных коллегий и готовились к выходу в свет. Но лишь два из них дошли до типографских станков: рассказ и маленькая повесть. Остальные не прошли «литование». Их: либо за антисоветский душок, либо за этику-эстетику, чуждую идеалам социализма, — запретили публиковать в цензурном ведомстве: Гослите.

Это ведомство было законспирированным. Его как бы вообще не существовало. Но заключения цензоров, которых в журнально-книжном мире СССР никто не знал в лицо, обжалованию не подлежали. А им кем-то из политических небожителей было велено на дяде Мите как писателе поставить чёрную метку. И из Гослита редакциям было жёстко рекомендовано — этого автора впредь не жаловать и никакие его новые произведения к рассмотрению не принимать. Поэтому где-то в начале 1985-го дядя Митя уведомит моего отца Петра Андреевича:

— Да, брат, двери в литературу я приоткрыл так, что они предо мной захлопнулись наглухо. Теперь мне остается лишь предъявлять себя Городу и Миру как прозаика, который хорошо и много написал, но плохо и чуток лишь напечатал.

Процитировав дядю, Саша улыбнулся, и Кейт не удержалась от догадки:

— Ты хочешь сказать, что препону цензуры он воспринял как мелкую досаду и с мечтой о литературной славе расстался, смеясь?

Саша коснулся ладонью её руки:

— Сколько я осознано наблюдаю дядю Митю, столько чувствую в нём пофигиста, абсолютно не озабоченного чьим-то мнением: «Я есмъ, а кто и что про меня талдычит, мне — как муравью стук дятла».

На том он, наверняка, стоял уже и тогда, в 1985-м, в год моего рождения. Не было у него мечты о литературной славе. Как не было и мечты о гонорарах.

— На их потерю он тоже отреагировал потешно?

— Скорее всего — никак. К 30 годам дядя Митя, используя свои связи, поднаторел в аферах с перепродажей дефицита и умудрился на службе в НИИ огрести уйму денег в виде премий и доходных загранкомандировок. Какие деньги ему требовались, такие и доставались.

Став доктором наук, он купил шведский лимузин «Вольво 760» с двумя двигателями по шесть цилиндров. На этом авто, о котором 99,9 процентов советских граждан даже помыслить не могли, им и развозились по редакциям журналов рассказы и повести…

Саша замялся, уловив недоумение Кейт. Она спросила:

— Но если твоего дядю Митю не волновали ни слава, ни гонорары, то во имя чего он тщился опубликовать всё, что написал?

— Я не пытал его на сей счёт. Но думаю, что двери в литературу он замахнулся раскрыть только для того, чтобы свободно входить в двери вот этого заведения, к которому я тебя привёз. В двери ЦДЛ.

Кейт воспроизвела заученную как-то русскую поговорку:

— В огороде — бузина, в Киеве — дядя:

Саша отмахнулся:

— Твой киевский дядя моему дяде Мите — не родня. Не выискивай несуразицу там, где её нет. ЦДЛ в начале 1980-х, как и раньше, оставался закрытым клубом. В его бильярдную и в ресторанные залы: Пёстрый и Дубовый, — допускались только члены Союза писателей СССР. То есть те слагатели слов, которые не только много написали, но и хорошо напечатались…

Кейт перебила:

— Версия у тебя странноватая. Ты приписываешь своему дяде триединую цель: быть сполна опубликованным, быть принятым в Союз писателем и быть допущенным в Центральный дом литераторов. Его цель третья тобой преподнесена как конечная и главная. Но очень уж она нелепа для 30-летнего доктора наук. Он что — воспринимал ЦДЛ как некий фетиш?

Саша тихонько напел:

Мы жили по соседству,

Встречались просто так.

Любовь проснулась в сердце

Я сам не знаю как.

Ты только что убедилась: отсюда, от клуба писателей, до высотки на площади Восстания, где возрастал дядя Митя, — рукой подать. Соседство с Центральным домом литераторов было соседством с огромными толпами людей у его входа. Они собирались здесь с надеждой купить с рук лишний билет на вечера литературных горланов в киноконцертном зале ЦДЛ. Мог ли вечный ажиотаж у его дверей вызвать у дяди Мити иррациональное к нему влечение? Мог, вероятно. Но я убеждён, что первопричина дядиной тяги в закрытый писательский клуб — открытая широта его натуры.

Кейт процитировала героя Фёдора Достоевского: «Широк, слишком широк человек. Я бы сузил», — и вопросила:

— Указуя на широту дядиной души, ты намекаешь на излишества в ней?

— Ничуть. Он всегда и во всём утверждался без сумасбродства и надрыва сил. Так было и с выкрутасами дяди Мити в словесности. Он сочинял рассказы и повести, потому что они ему столь же запросто и в удовольствие давались, как и технические изобретения. Но в его склонной к игре слов натуре было ещё и то, что требовало особого места для проявления.

Саша рассказал Кейт быль:

— Известный советский писатель приходит в редакцию журнала «Огонёк» и молвит заведующему отделом прозы: «Вот рассказ изготовил — до того он хорош, до того хорош, что сам бы его читал и читал. Но деньги нужны, потому делюсь им с тобой и прошу немедленно напечатать».

Такая, как у того писателя, откровенность в редакциях дяде Мите, по моему разумению, была заказана. Сотрудники в отделах прозы мнили себя вершителями великого дела — дела литературы. И он, писатель-новичок, на грубость бы нарвался, если б изъяснился с ними правдиво:

— Мне не служение своей прозой народу снится, не деньги, не слава, а членский билет Союза писателей. Я хочу его иметь, чтобы заходить в ЦДЛ, когда придётся, и проводить с собой туда тех, кого вздумается.

Потуги дяди Мити протащить свою прозу вне очереди ради свободного доступа в ЦДЛ вместе с приятелями, конечно же, диктовала блажь. Но — блажь, естественно ему втемяшившаяся от широты собственной натуры.

Талант к техническому творчеству и словесному сочинительству на бумаге уживался в нём с редким даром в устной речи. По разговорному озорству в застольных компаниях ему средь товарищей не было равных. Его распирало от парадоксального остроумия, которое редко кого не привораживало.

Как истинный пофигист, дядя Дима никогда и ни от чего не печалился. Его всегдашняя жизнерадостность вмиг располагала к нему собеседников. Кого-то из них за тот или иной заскок он мог изящно уколоть. Но обычно иронию держал в рамках весёлой шутки.

С ним всем в тесном круге приятелей всегда было забавно и комфортно. Ему же общение в том круге, как мне кажется, было просто потребно. Он по зову своей природы нуждался блеснуть на публике трёпом. А лучшее место для отдушины видел в запретном для него плоде — в Центральном доме литераторов. Была вот у него: могучего талантами и добротой человека, — такая маленькая слабость.

Кейт прищурилась:

— Если ты прав в том, что ему очень не терпелось здесь пировать, то тебе надо отказаться от своего заявления: дядя Дима никогда и ни от чего не печалился. Не верю я, что он с лёгким сердцем перенёс затраченные впустую огромные усилия на взятие ЦДЛ.

— На воде в пруду, если сильный ветер дунет, рябь возникает. Быть может, когда цензура заклеймила дядю Диму, его и зарябило. Но на пару дней — не больше. Он держался и держится принципа, который я понимаю так: «Всё происходящее в твоей личной жизни — правильно: добивался ты вздора и не получил — на нет и суда нет, а чему стоящему быть, тому не миновать».

Блажь дяди Мити на предмет открытия дверей ЦДЛ не была вздорной, ибо исходила из сути его натуры. И эти двери, наглухо захлопнутые цензорами в 1984-м, спустя два с половиной года – в 1987-м сами перед ним распахнулись. И, что примечательно, распахнулись они по воле политика, отношение к которому у дяди Мити исходно было не то, чтобы снисходительным — презрительным.

Саша потупился:

— Ну вот, я в трёх соснах заблудился. Подступался-подступался к роману дяди Мити с возлюбленной им вечерней обителью, ЦДЛ, а соскользнул к его политическому нутру и перипетиям в стране.

Кейт приложила пальчик к губам:

— Я молчу и вся во внимании. Твое отклонение в политику — лишним совсем не будет.

— Тогда сначала напомню, на чём мы с тобой час назад сошлись в твоей квартире в высотке: на том, что с середины 1950-х изумлявшее мир успехами жизнеустройство в СССР стало подвергаться порче. Свою версию о том, из-за чего она возникла и почему неуклонно разрасталась, я тебе излагать не буду. Ты потом сама всё установишь по документам в архивах. А сейчас я лишь поведаю — как воспринималось происходящее в стране моими родственниками: дядей Митей и отцом Петром Андреевичем.

В 1960-е порча все ширилась, и в первое пятилетие 1970-х раздражала советских граждан всё больше. Дядя Митя в то пятилетие был студентом и не стеснялся ёрничать о политике в стране и власть в ней предержавших. До меня от отца дошла его насмешка над вполне еще тогда здравым лидером СССР Брежневым, подделанная под детский стих:

Брови чёрные, густые,

Речи длинные, пустые.

Говорим на них в ответ:

«Ну, зачем нам этот дед?»

Мой отец, состоявшийся уже конструктор, инакомыслие брата-студента воспринимал сносно: в его ёрничестве есть хвастовство дерзостью, но есть и то, против чего не попрёшь.

В самом начале 1980-х, когда дядя Митя был ещё не доктором, а кандидатом технических наук, все множившиеся в СССР проблемы высшая власть призвала разрешать, исполняя мудрёную установку — «Экономика должна быть экономной!»

Лидер страны, Генеральный секретарь ЦК КПСС Брежнев, к тому времени с трудом открывал рот и едва мог передвигать ноги. Ему присваивали одну высокую государственную награду за другой, а он не скупился награждать своих ближайших соратников — престарелых членов Политбюро ЦК КПСС.

Маразм в Кремле крепчал — ёрничество дяди Димы расцветало:

— Все полутрупы в Кремле всеми звездами и орденами себя обвешали — но каждому явно не хватает по большому золотому кольцу в нос.

Почившего Брежнева на главном в СССР посту сменил Андропов, который по хворости уступил высшую власть не менее хворому Черненко. В пятилетку пышных похорон у кремлёвской стены у моего отца тоже проклюнулась политическая горечь. Но и при том он говорил дяде Диме:

— Умерь оголтелость. Всё идет в ладу с законом диалектики: любая система жизни, чтобы естественно обновиться, должна накопить критическую массу глупостей.

Они одинаково жаждали перемен в стране. Но как только проблески этих перемен возникли, то их перспективы оценены были ими совершенно по-разному.

Явление в Кремле бодрого 53-летнего Михаила Горбачёва как нового Генерального секретаря ЦК КПСС и, соответственно, первого в СССР лица, которое состоялось в марте 1985-го, братья немедля меж собой обсудили.

Дядя Митя так высказался о новом советском лидере:

— На лысине Горбачёва — багровое пятно лягушкой. Этим знаком Бог метит тех человеков, которые одержимы тайной страстью. Ей они подчиняют всё в своей жизни и, как правило, срывают заветный куш. Но выхолащиваются внутри. Пользы от таких деятелей не может перепасть ни правым, ни виноватым.

Отец ответил брату:

— Лярву тайной страсти даже в столбе можно выискать — стоит только захотеть. Твои подозрения на воде вилами писаны.

Дядя Митя пристегнул отца к биографии Горбачёва:

— Смотри, он и года не варился ни на производстве, ни в науке и культуре, ни в образовании и медицине. Но в 35 лет стал первым в городе Ставрополе, а в 39 — возглавил Ставропольский край. Почему это ему удалось? Потому что днями и ночами Горбачёв, морально кастрируя личностное в себе, думал: как уцелеть и как возвыситься в кабинетах комсомола и КПСС.

Каким образом ему в 47 лет удалось пролезть на Советский Олимп — в Секретариат и старческое Политбюро ЦК партии — я по слухам знаю. Своим взлетом на Олимп он целиком обязан председателю КГБ и члену Политбюро Андропову. Но тот битву за Горбачёва мог и не выиграть. Секретарём ЦК вместо него должен был стать первый секретарь Полтавского обкома, давний знакомый Брежнева Федор Трофимович Моргун. Но он дрогнул перед Андроповым и, значит, Горбачёв попал на Олимп случайно. Но отнюдь не случайно он там с 1978-го прижился. Горбачёву надо было приспособиться к дряхлым дедушкам в Политбюро и свои мозги уподобить их засыхающим мозгам. Иначе его давно бы отправили послом в Верхнюю Вольту.

Тайную страсть к власти Горбачёв удовлетворил. Пост Генерального секретаря у прочих членов Политбюро перехватил. Но он телесных сил полон, а по воле и интеллекту — немощен, как и Брежнев. У него нет выношенных идей — как и на что употребить высшую власть, ему неведомо. И эта власть ему явно не будет всласть. Горбачев — несчастный человек, он может быть лишь марионеткой. И в том числе — марионеткой прохиндеев из кругов власти, которым неймётся глубокий кризис в нашей стране сделать катастрофическим.

Отец ни с чем из сказанного дядей Димой не согласился:

— Ты в фактах биографии Горбачева видишь минусы, а я — плюсы. Мне они говорят о нём, как о том карьеристе, который был не только усерден в потугах, но и востёр в интригах. Он собаку съел, протирая штаны в кабинетах. А это — и черту кочерга, и Богу свечка.

Во власти Горбачёва всё выше и выше двигали и при Хрущёве, и при Брежневе. А если он умел угождать начальству двух эпох, то почему теперь, уже как хозяин Кремля, не может угодить мне и таким, как я, кротким трудящимся?

Нам на его просоленность в брежневском Политбюро — плевать. Мы в текущий момент в оригинальном лидере с семью пядями во лбу, в общем-то, и не особо нуждаемся. Наша страна давно беременна реформами, и, чтобы они состоялись, надобно проделать лишь заурядную черновую работу. Отменить законы и постановления, которые тормозят развитие; принять те, которые его запустят. А для той работы, которая позволит нашей стране наконец-то разродиться востребованными реформами, Горбачёв как опытный бюрократ вполне подходит.

Монолог свой отец завершил примирительно:

— Давай не ставить на нём крест. Поживём — увидим.

Дядя Дима с ним как бы согласился:

— И давай напишем в Кремль: «Дорогой наш Михаил Сергеевич! Властителем в Отечестве ты можешь и не быть, стать акушером в нём обязан».

Когда в марте 1985-го Горбачев вступал в должность Генерального секретаря ЦК КПСС, то пообещал верно следовать курсом предшественников. Спустя месяц на апрельском пленуме ЦК он аккуратно высказался о предшествующем периоде истории как о «застойном». И призвал «в центр нашей работы поставить интенсификацию экономики и ускорение научно-технического прогресса».

В мае 1985-го новый генсек наведался в колыбель социалистической революции. И там, в Петербурге—Петрограде—Ленинграде, изрёк:

— Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться. Всем.

Тем вечером, когда эта фраза разнеслась из телевизоров, дядя Дима позвонил моему отцу:

— Твой шофёр — парень покладистый и шустрый. Если он сегодня услышал команду Горбачёва: «Всем перестроиться!» — то завтра же может повезти тебя на работу не в правом, а в левом ряду движения. Ты уж, пожалуйста, будь бдителен — водители без шила в заднице, как ездили, так и будут ехать.

Аляповатость в ленинградском позыве Генерального секретаря моего отца не смутила — сказануто было коряво, но не противно: хватит нам буксовать в разбитых колеях — будем перестраиваться на новые.

Братья попрощались: кто с чем был, с тем и пребыл. Ты уловила, кто с чем?

Кейт и глазом не моргнула:

— Дядя твой продолжил считать Горбачёва политическим импотентом, который лепечет нелепицы и может быть лишь игрушкой в чьих-то злонамеренных руках, твой же отец не отказался видеть в нём плодотворного в перспективе реформатора.

— А теперь заметь, что в то самое время, когда дядя Митя насмехается над Горбачёвым как над пустомелей, он, Горбачёв, делает лично дяде Мите роскошный подарок. Что я имею в виду?

Летом 1985-го новый генсек вписал новую строку в историю взаимоотношений власти и прессы. Содеял то, на что ни разу не сподобился ни один прежний лидер СССР. Он сам провёл рабочее совещание сразу со всеми главными редакторами ведущих газет и журналов. Они, ошарашенные прямым контактом с верховным правителем, ни на кого ему не жаловались, просьбами и требованиями его не засыпали. Но после встречи с ними Горбачёв распорядился состряпать закрытую директиву ЦК КПСС цензурному ведомству — Гослиту:

— Расширить рамки дозволенного в прессе и, особенно, в литературе: сезон дразнить пишущих гусей закончился.

Из отдела ЦК, курировавшего Гослит, цензоры получили наставление — впредь не допекать писателей запретами за любые отклонения от канонов и снять те уже наложенные запреты на публикации, которые можно снять.

Тайная цензурная амнистия явно коснулась дяди Димы. Его рассказы и повести, подготовленные к печати в редакциях, были изъяты из задвинутых на задние полки портфелей. А как только они начали выходить в журналах, он собрал их под одной обложкой. Составленную им зимой 1986-го книгу выпустило довольно солидное издательство, и осенью 1987-го его приняли в Союз писателей СССР.

Кейт захлопала в ладоши:

— И он изрёк: «Каждому овощу – своё время»?! А, обретя писательский билет и с ним право кутить в ЦДЛ, как в доме родном, созвал туда друзей на банкет, и первый тост возвестил в честь Горбачёва. От былой презрительности к нему у твоего дяди не осталось и следа…

Саша её унял:

— Не спеши с выводами. Осенью 1987-го, когда новый курс Горбачёва, названный туманным словом «перестройка», более-менее прояснился, отношение к нему изменилось не у дяди Мити, а у моего отца. Причём, изменилось круто и бесповоротно.

На горбачёвскую перестройку он смотрел сквозь очки, привезенные из Пекина. Ему туда трижды надлежало летать по обязательствам в межправительственном соглашении. Впечатления от первой командировки в Китай в 1979-м, отец, разумеется, сравнивал с впечатлениями от командировки последней – в 1984-м. И не мог диву не даваться.

Реформы Дэн Сяопина, начавшиеся в КНР в 1978-м, основ точно такой же, как в СССР, системы социализма не затронули. Какими те были, такими и остались. Но в них нововведения Дэна вдохнули те животворящие импульсы, которые немедля — именно немедля! — вызвали взрывной рост производства и достатка полуголодных китайцев.

Скромное чудо в экономике Китая после перестроечных возгласов Горбачёва засияло у отца новыми красками и заразило его предвкушением — в СССР скоро быть великому экономическому чуду: ведь советская модель социализма ничем не лучше и не хуже китайской. Они — сёстры-близняшки. Китайцы, точно скопировав наше жизнеустройство в конце 1940-х—начале 1950-х, преуспели в развитии, а в 1960-е, так же, как и мы, застопорились. Теперь же ставят рекорд за рекордом в производстве и торговле. Но их ВВП, валовой внутренний продукт, в пять раз меньше нашего.

В КНР до реформ Дэн Сяопина была острая нехватка всего и вся, в СССР до прихода к власти Горбачёва — только дефицит качественных товаров. Нам со своими проблемами разобраться гораздо легче, чем им. Но изначально наша власть в своих реформах должна повторить первые шаги реформ Дэн Сяопина — ввести те же рыночные стимулы к труду, какие ввёл он. А как только мы покончим с дефицитом, то запустим целевые программы по обновлению обрабатывающих отраслей. На полную катушку раскрутим наш могучий производственный и научно-технический потенциал и опять, как в 1930-е—1950-е, весь мир будет завидовать нам.

Отец верил: от добра добра не ищут, и реформы в СССР начнутся точно с того же, что и в КНР: с внедрения новых стимулов к труду, направленных на преодоление дефицита.

Ожидания отца не были напрасными. Горбачёв, медленно складывая свой новый социально-экономический курс, раз за разом кое-что из китайского опыта заимствовал и применял. Но так, что его нововведения, схожие по форме с нововведениями Дэн Сяопина, вели не к устранению, а к обострению товарного дефицита в стране.

Под словом «реформа» отец подразумевал пусть хоть медленное, но улучшение чего-то где-то. «Перестройка» же Горбачёва всё и везде только ухудшала. Очереди за качественными товарами в советских магазинах становились длинней, чем при Брежневе—Андропове—Черненко. Вал безобразий в сельском хозяйстве, в лёгкой и тяжёлой промышленности, в транспортных перевозках — неуклонно нарастал. Предвкушение великого экономического чуда в СССР у отца быстро испарилось и сменилось подозрением:

— Если социалистический Китай от его бедствий ударно избавляется, а Союз Советских Социалистических Республик вязнет в своих проблемах, как в грязи, которая к горлу подступает, то перестройка Горбачёва является политикой не реформ, а диверсий.

Это подозрение у него из месяца в месяц укреплялось чтением советской прессы. Агитпроп ЦК КПСС, под чьим полным контролем она находилась, всё больше вольностей в ней предоставлял злопыхателям. Поводок, на котором их держали партийные идеологи и цензоры, помаленьку удлинялся: изгаляйтесь, как угодно, и над уродствами нынешней жизни, и, особенно, над всем прошлым СССР. Такое сочетание в каркании злопыхателей пусть и не напрямую, а подспудно подводило граждан к мысли:

— Все множащиеся наши беды — от того, что уникальный советский строй без частной собственности — это случайный вывих в мировой истории, и он от рождения был порочен.

Кому выгодно было убеждать в этом граждан? Перво-наперво — носителю высшей власти, Генеральному секретарю ЦК КПСС Горбачёву. Он, разрешая Агитпропу усиливать поношение советской истории, оправдывал себя. Вернее, свою неспособность излечить хоть одну жгучую болячку страны: к благодатным переменам в СССР не пускают врождённые пороки советского строя.

Распрощавшись со всякими надеждами на хоть какую-то пользу от Горбачева, отец гадал:

— Кто он есть, творец перестройки? Неумеха, горе-правитель, невзначай усугубляющий накопившиеся в стране неурядицы? Или — тот, замаскированный враг советского общественного строя, который под призывы о капитальном обновлении социализма, шаг за шагом его дискредитирует?

К осени 1987-го ни к одному из двух своих предположений мой отец ещё твёрдо не склонился.

На презрительности же дяди Мити к Горбачёву вступление в Союз писателей благодаря Горбачёву никак не сказалось. Он, обживаясь в любом ему ЦДЛ, свою признательность к творцу перестройки мог, скорее всего, свести лишь к фразе: «С паршивой овцы хоть шерсти клок».

Почему я так полагаю? Потому что дядя Митя, таская год за годом в кармане билет члена Союза писателей, полученный благодаря Горбачёву, всё более питал к нему уже не неприязнь, а ненависть. А отец мой узнал об этом за ужином как раз вот в этом милом заведении, к коему мы с тобой прибыли — в Центральном доме литераторов.

Кейт вздумалось уточнить:

— Твоему отцу, как и дяде Мите, тоже приглянулось здесь досуг коротать?

— Отнюдь. Застольные посиделки средь богемной публики отца никогда не прельщали. Охотой к ним он вдруг не воспылал и на единственный ужин в ЦДЛ попал из-за заминки в сентиментальной затее среднего своего брата — моего дяди Антона.

Он, я уже говорил, по окончании московского вуза был распределён в Харьков, где, страстно увлекаясь отводимыми ему ролями в военно-космических проектах, 17 лет жил себе и не тужил. Всё у него складывалось прекрасно: и по карьерной, и по семейной линиям.

Женился дядя Антон на коллеге-харьковчанке, родил с ней Ивана да Марью и о возвращении в родную Москву не помышлял. Но москвич в нём не уснул мертвым сном, а лишь дремал. И когда зимой 1989-го ему нежданно был предписан перевод в штаб его ведомства в столице, он расчувствовался в духе знаменитого стиха:

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,

До прожилок, до детских припухших желёз.

То, что нахлынуло на него из давно канувших лет, в душе не удерживалось и требовало выхода.

К посту дяди Антона в министерстве прилагалась квартира в центре Москвы. Получив ордер на вселение в неё, он позвонил братьям, с которыми не виделся со дня похорон моего деда Андрея в 1986-м:

— Нас вместе последний раз горе сводило — теперь давайте сойдёмся, чтоб всё радостное вспомнить и отметить моё возвращения домой.

Он предложил братьям поужинать втроём в ресторане — они сердечно откликнулись. Но с назначенным им на пятницу ужином вышел конфуз. Ему со вторника ни в одном из лучших ресторанов Москвы не удалось заказать столик. На его звонки везде отвечали:

— Все места в пятничные вечера у нас забронированы на месяц вперёд.

Такого облома дядя Антон не предвидел-не предчувствовал. Он, чистой воды трудоголик, не читавший, в отличие от моего отца, газет-журналов, знал, конечно, что в стране идёт перестройка. Но ему совсем невдомёк было, что она породила столь необычную новизну: дефицит мест в самых дорогих столичных ресторанах.

Стычка с этим небывалым прежде дефицитом дядю Антона не обескуражила. Он за 17 лет в команде, вкалывавшей во все тяжкие на ракетно-ядерный щит страны, разучился слышать слово «нет» в ответ на запросы как производственно-технические, так и бытовые: мол, мы, конструкторы-ракетчики, излишеств чураемся, но то, что нам потребно для труда и нормальной жизни, выньте да положьте.

Желание поужинать с братьями по случаю переезда в Москву дядя Антон к излишествам не относил и потому заявился к начальнику ХОЗу —Хозяйственного управления министерства:

— Вверенные вам хлопцы из жилищного отдела в два счёта выудили в Мосгорисполкоме ордер на квартиру для моей семьи. Я благодарю вас за капитальную мне услугу и прошу оказать косметическую. Ту, что отполирует ордер вином.

Досада дяди от кукиша, выставленного ему по телефону в ресторанах, главного министерского хозяйственника не удивила — изумила:

— Любезный Антон Андреевич, наш министр деловую вашу хватку ценит высочайше, видит в вас мотор новейшей научно-технической программы, а в жизни вы — сама святая наивность. Неужто вам не пришло на ум, что сейчас названивать в престижный ресторан на предмет заиметь столик в пятницу вечером — всё равно, что ломиться головой в стену? Рестораны в Москве уже больше года были оккупированы детьми перестройки. Теми, кто воспользовался разрешением Горбачёва учреждать кооперативы и легально наживаться на перепродаже дефицита и обналичивании оборотных средств госпредприятий.

Срубая бешеные деньги, кооператоры рвались их прожигать в кутежах. Спрос на злачные места взлетел, и понятие «заказать в ресторане столик» сменилось на понятие «купить доступ к столику через посредников».

Новоявленное купечество, порождённое Горбачёвым, состязаясь в гусарстве, за ценой не стояло и иную публику вытесняло из ресторанов. Но, поскольку их директора по-прежнему получали должности от власти, то они всегда держали столики в резерве на случаи звонков из партийно-государственных органов.

Просьба дяди Антона: помочь с ужином в милом ему ресторане «Прага», — для начальника ХОЗу крупного министерства была мелкой. Он, не раздумывая, исполнить её согласился. Но оговорился:

—А эта «Прага», Антон Андреевич, — не нужна ли она вам в сей момент, как телогрейка в пекло? Вы в ней, наверное, ваши диссертации обмывали и коллег своих. Она товарищей учёных из года в год сотнями к себе манила и всех душевно привечала. А с недавних пор её персонал называет доцентов с кандидатами — знаете как? Битыми горшками. Кто не швыряется деньгами, тот уже в «Праге» нехорош. Вас, быть может, и не тронет, что там теперь обожаемы и желанны лишь дети перестройки. Но манеры у этих детей — ого-го! Как они глаза зальют дорогим алкоголем, то приличному человеку нездорово и зреть их за столиками, и, извините, противно стоять с ними в очереди к туалету. Поэтому я советую вам поужинать с братьями в славной своими поварами «Заре» — ресторане при нашем подмосковном пансионате. Мои хлопцы из транспортного отдела машинами ваших братьев обеспечат. Каждого, где скажите, заберут, куда нужно — доставят и, когда прикажете — по домам развезут.

Сразу выбор между «Прагой» и «Зарёй» дядя Антон не сделал. Позвонил братьям: что вам предпочтительнее? Отец отозвался расхожей фразой из песни: «Земле ведь всё едино — апатиты и навоз». А дядя Митя соригинальничал. Сыграл на настроении дяди Антона — «Я вернулся домой!» — сказав ему:

— Твое возвращение можно, конечно, отпраздновать у чёрта на куличках — в загородной «Заре», можно и в пограничной московской деревне — в «Праге». Но лучше это содеять в деревне родной — рядом с нашим отчим домом.

Тогда, в 1989-м, для всех трёх братьев «высотка» на площади Восстания оставалась домом отчим не фигурально. В ней — в той же просторной квартире, где они выросли, — по-прежнему жила их мама, моя бабушка Варя. Она уже по слабости не выходила на улицу, и дядя Митя подселил к ней нанятую им домработницу. Сам он уже лет семь обитал на съёмной квартире в соседнем подъезде «высотки», и к маме заглядывал хоть днём, хоть ночью. Мой отец обычно навещал её по воскресеньям, дядя Антон — едва ли не в каждый свой командировочный приезд из Харькова.

Клич младшего брата: «Даёшь ужин на территории родной деревни!» — в ЦДЛ рядом с отчим домом бальзамом лег на душу дяди Антона, и отцом также был воспринят не как звук пустой. В пятницу они все трое приехали вечером к «высотке», в квартире их детства-юности попили чай с мамой и пешком направились сюда — к Центральному дому литераторов.

Кейт сквозь стекло джипа скосила глаза на двери ЦДЛ. Саша её взгляд перехватил:

— Ты, чую, хочешь спросить: глянулся ли климат здешний и виновнику торжества дяде Антону, и моему отцу? Думаю, да.

Как я уже тебе говорил, закрытый клуб писателей имел два ресторанных зала: Пёстрый и Дубовый.

В первом всегда по вечерам было столпотворение. За его столиками вокруг бара неизменно теснились те члены Союза писателей со спутниками и спутницами, которые поэзию выпивки не омрачали прозой жратвы. То есть те, кто, ограничиваясь скромной закусью, жаждал лишь в струях винного разлива лясы поточить.

В зале же втором столики под белоснежными скатертями занимались обычно лишь при заказе дорогих достаточно блюд превосходной кухни клуба. Климат в Дубовом зале был — как на острове Буяне. Он зависел от того, какой ветер туда залетал. Если в этом зале отмечался юбилей знаменитого драматурга, погода в нём была одной, если обмывался успех нового шлягера популярного поэта-песенника — другой…

Тем пятничным вечером, когда дядя Митя привел своих родичей в ЦДЛ, в Дубовом зале царило безветрие. Добрая половина его столиков пустовала. Ужин братьев укромно начался — укромно и продолжился. И каждому из них было хорошо и от семейных воспоминаний, и от комплиментов друг другу. Ими бы они и ограничились. Но в Дубовый зал из Пёстрого заглянул гладко упитанный парень с залысинами и усами. Он подплыл к столику братьев, отвесил всем поклон, отозвал дядю Митю, минуту с ним пошептался и подался обратно.

Ненавязчивый визит этот отец и дядя Антон забыли бы мгновенно. Но дядя Митя, вернувшись за столик, молвил:

— То был мой приятель, весьма приятный за бокалом вина. Он, пыжась во все тяжкие, выдаёт в журналы занудные очерки, а мимоходом — не для печати — слагает очень любопытные стихи. Мне, например, очень нравится его свежеиспеченная баллада с такими вот первыми строчками:

Перестройка — больше света:

В цехе, в поле, на бумажке.

Выбегает утром Света

Показать народу ляжки.

А народ кругом ярится:

— Пяжки — это не граница!

Образ кокетки-физкультурницы Светы — это образ Горбачёва. Он позабавил народ голыми ляжками в телевизоре и под это, через кооперативы и частные биржи и банки, запустил первоначальное накопление капитала, которое истощает советскую экономику. Из магазинов исчезают даже товары первой необходимости. Народ от первоначального накопления капитала страдает, но он не прочь, помимо голых ляжек, увидеть в телевизоре и ещё кое-что. И большинству наших граждан совсем невдомёк, что Горбачёв и те, кто им вертит, каждым новым их политико-экономическим решением ведут экономику СССР к полному краху, а страну — к распаду. И лишь немногие видят в политике перестройки политику катастрофы. Горбачёв сегодня — враг народа №1. Каждый месяц его пребывания у власти — это огромная беда для страны. И я лично буду делать всё, что могу, для того, чтобы дни Горбачёва в Кремле были сочтены.

Это дяди Митино откровение в левое ухо аполитичного дяди Антона вошло, в правое — вышло. А у отца моего оно застряло, и он похлопал младшего брата по плечу:

— Ап-хап, возжелала Дунька политическую шарманку! Уйми свои революционные амбиции. Перейдёт Горбачёв черту — здравые силы из партийно-государственных структур выставят его из Кремля и без тебя. Ты единственное, что сможешь — толочь воду в ступе. И Бог тебе, сильно умному, судья.

Дядя Митя промолчал. Отец посчитал тему закрытой.

Саша обвел взглядом фасад ЦДЛ:

— Ужин здесь никаких искр между братьями не высек и к прохладе в родственных чувствах не привёл. Как тепло они все трое встретились, так же тепло и расстались. В последующие годы на редких семейных посиделках отец с дядей Митей о всплывшем за цэдээловским ужином разговоре не вспоминали. Каждый по-прежнему одинаково держался своего.

Отец, свято веря в непоколебимую прочность советского строя и жизнеустройства СССР, спокойно наблюдал за разрастанием кризиса в стране. И столь же спокойно ждал неминуемой отставки Горбачёва и неизбежных вслед за ней здравых реформ при новом правителе. Дядя же Митя ни сил, ни времени не жалел для того, чтобы приблизить политическую кончину Горбачёва. Одним из мест его личной борьбы против генсека был как раз предстоящий перед нами Центральный дом литератора.

Кейт взметнула брови:

— Ничего себе! Ты пообещал рассказ о романе твоего дяди с ЦДЛ, и у меня не мысль — мыслишка даже не закралась, что этот роман являлся политическим.

Саша хмыкнул:

— Политическим он был, конечно. Но отчасти. То есть между всем прочим. Не так давно при мне дядя Митя бросил собеседникам: « В ЦДЛ меня тянуло то как муху на мёд, то как волка в овчарню…»

Какой смысл он в эту фразу вкладывал — не берусь судить. Но сдаётся мне, что сюда, в закрытый писательский клуб, крепко его манило ничто иное, как душевная женская публика.

Роман дяди Мити с ЦДЛ — это множество затеваемых им романов с начинающими литераторшами и молодыми почитательницами литературы. Они умудрялись находить проводников в Пёстрый и Дубовый залы и там охотно клевали на знакомство с щедрым на угощения дядей Митей. Для него, как он и хотел, добиваясь билета Союза писателей, ЦДЛ стал настоящей отдушиной.

Его сверстник-прозаик, вспоминая как-то о цэдээловских вечерах, за ужином, на котором я был, обронил:

Эх, гуляли мы, эх, проказили

И девчонки нам души сглазили…

Ему дядя Митя не возразил, а как бы поддакнул — тоже в рифму:

Чтоб не быть изъеденными сукой-скукой,

Мы, грешные, бежали в развлеченья.

Не далось нам овладеть наукой —

Как по-иному находить увеселенья.

Затем он, выдержав паузу, вдруг изрёк: «Но как же заразительны были наши проказы в ЦДЛ для тех персон, которые в 1989-м и 1990-м из грязи вылезли в политические князи…»

Той фразой дядя Митя намекнул о своей борьбе против Горбачёва в Пёстром и в Дубовом залах. Я его потом о ней расспросил. Но в чём она конкретно заключалась — мне тебе не донести без ещё одного отступления в политику.

Саша заглянул в глаза Кейт:

— Когда ты в исследовании советской истории дойдёшь до перестройки, то, наверняка, установишь, что внедрение в её ходе рыночных структур происходило таким образом, что оно не наполняло, как в Китае, а опустошало прилавки магазинов. Но не повальный дефицит товаров сам по себе предопределил крах социализма и распад СССР, а то действо Горбачёва, которое и дядю Митю вовлекло в политические игры. Интересно тебе, как это случилось?

— Конечно.

— Тогда настройся ещё минут десять слушать.

Итак, к началу 1989-го всё больше граждан всё меньше надеялись, что Горбачёв хоть что-то в жизни может улучшить. Он, с его обещаниями, уже воспринимался в части общества комично:

Горбачева всюду речи:

Телевизор, телефон...

Я вчерась посуду мыла —

Из кастрюли вылез он!

Недовольство в народе выплескивалась на партсобраниях в трудовых коллективах и давило на аппарат в райкомах и обкомах КПСС. Их руководители, которые лицом к лицу сталкивались с гражданами, не находили слов для объяснения им происходящего.

В структурах партии медленно накапливалась гроздья гнева. А это вело к непредсказуемости в поведении членов её Центрального комитета. Сегодня они сплошь и рядом клянутся в преданности Горбачеву, а завтра или послезавтра им раз плюнуть, чтобы простым большинством голосов на Пленуме ЦК отрешить его от поста Генерального секретаря: «Извини-прости, дорогой Михаил Сергеевич, твоя политика нам обрыдла — пора тебе на пенсию».

Чтобы не зависеть от десятков членов ЦК, Горбачев продавил изменения в Конституции Советского Союза. Поправками в ней высшая власть в стране от ЦК КПСС и его Политбюро передавалась впервые учреждённой инстанции — тысячеголовому Съезду народных депутатов СССР. И весной 1989-го в стране было явлено то, что ранее ни в сказке не сказывалось, ни пером не описывалось:

То не ветер ветки клонит,

Не дубравушка шумит.

То дворец кремлёвский стонет —

Чудо-юдо в нём галдит.

Съезд, собиравшийся за стенами Кремля, вправе был любого в системе власти съесть и что угодно в ней мог вверх тормашками перевернуть. Шум-гам сопровождал каждое его заседание. Кто его производил и кому он особо вредил?

Одной части народных депутатов СССР мандаты достались от коллегиальных органов партии, комсомола, профсоюзов, Академии наук и творческих союзов. Второй — от избирателей на выборах в округах. Но при разных способах обретения мандатов все депутаты одинаково были обязаны ими и одинаково почти благодарны за них Горбачёву — инициатору и автору реформы госуправления.

При общем расположении к нему он на первом депутатском заседании был избран председателем рабочей структуры Съезда — Верховного Совета. Новый пост ограждал его единоначалие в стране от бунта в партии. Но с ним Горбачёв нажил себе на голову изрядную мороку.

Все заседания Съезда, наделённого несметными полномочиями, напрямую транслировались в эфир. С их открытием миллионы советских граждан, отлынивая от служебных обязанностей, льнули к телеэкранам и радиоприёмникам. Если же эти заседания затягивались до позднего вечера, то насосы в водоснабжении городов работали с той почти нагрузкой, что и днём. Граждане целыми семьями, откладывая готовку еды и принятие душа, торчали у телевизоров.

Такого в СССР не бывало даже при вечерних показах самых убойных советских телесериалов: «Семнадцать мгновений весны» и «Место встречи изменить нельзя». Что захватывало граждан всех возрастов на заседаниях Съезда?

На каждом из них взять слово на равных условиях мог любой народный депутат СССР: член Политбюро ЦК КПСС и беспартийный маляр, боевой генерал и кабинетный учёный. Но к съездовской трибуне и к микрофонам в зале, как правило, пробивались лишь самые пронырливые.

Среди них преобладали те, кто самостоятельно выдвинулся в депутаты по избирательным округам. Они, соперничая с иными кандидатами, добыли мандаты красноречием. Таким, какое наиболее отвечало настроению разочарованных в перестройке граждан.

На заседаниях Съезда депутаты-самовыдвиженцы выпадов лично против Горбачёва не допускали. А в критике его политики не стеснялись. В их выступлениях прорывалось то народное недовольство ею, которое пыталась загасить райкомо-обкомовская машина КПСС. А это несло им народные же симпатии. Любой яркий укол действующей власти, исходивший от кого-то из этих депутатов, раззадоривал несметную телеаудиторию:

— Наконец-то у нас появились те, кто хочет и кто по закону может покончить с горбачёвской политикой «ни бэ, ни мэ, ни кукареку».

До выигрыша на выборах в избирательных округах самые амбициозные и горластые депутаты-самовыдвиженцы, кроме двух-трёх, были известны лишь в своих вузах и НИИ. Их же выступления на съездовских заседаниях, за которыми следила вся страна, сделали их celebrities — «звёздами» в общественном мнении.

Они на время сравнялись по популярности с самыми раскрученными артистами эстрады и кино. И таким образом из житейской грязи, как выразился дядя Митя, вылезли в политические князи.

При огромном к себе внимании депутаты-звёзды не знали устали в словопрениях. От ужесточавшихся их претензий к положению дел в стране Горбачёв на новых заседаниях Съезда часто выглядел мокрой курицей, у которой щиплют перья. Но большинство депутатов, состоявших в КПСС, верностью Генеральному секретарю её ЦК не поступалось и голосовало под его дуду:

— Хоть наш Михаил Сергеевич и конфузно выглядит как председатель Верховного Совета, но альтернативы-то ему нет. Пусть всё идёт, как идёт!

Разрозненные призывы депутатов-звёзд круто изменить то и это повисали в воздухе Кремля, и они объединили усилия. Создали Межрегиональную группу — открыто оппозиционную Горбачёву депутатскую фракцию.

К умножению её рядов приложил руку и дядя Митя — и не где-нибудь, а здесь, в Центральном доме литераторов.

Двое его школьных друзей работали на заседаниях Съездов и сессиях Верховного Совета как парламентские корреспонденты. Они знали, чем дышат все успевшие себя проявить депутаты. И тем из них, которых от Горбачёва воротило, а к Межрегиональной группе не приворачивало, передавали по просьбе дяди Мити пригласительные билеты в ЦДЛ:

— Сегодня там в Большом зале замечательный творческий вечер, завтра в Малом зале — интересная дискуссия. Вас очень хотят видеть писатели и читатели.

Организовав приход депутатов на официальные цэдээловские мероприятия, дядя Митя устраивал их неформальные встречи с теми, кого он называл старшими товарищами. С известными авторами раскрепощённых Агитпропом ЦК КПСС газет-журналов, которые задавали тон в подспудном вживлении в общественное сознание установки: «С властью КПСС в СССР и, соответственно, с властью Горбачёва пора кончать!»

Встречи те — в Пёстром или Дубовом зале — обычно проходили под проказы: выпивку и общение с душевной женской публикой. И в ходе всего этого в непринуждённой обстановке узнаваемым в народе депутатам ненавязчиво внушалось:

— Надо сколотить в парламенте кулак, который мог бы поставить крест на Горбачёве и как на Генеральном секретаре ЦК КПСС, и как на Председателе Верховного Совета СССР.

Успехами в вербовке посещавших ЦДЛ депутатов в Межрегиональную группу и в склонении их к установке на свержение Горбачёва дядя Митя не хвастался. Но, вероятно, они были.

Депутатская оппозиция к весне 1990-го набрала такой вес, какой позволил ей свершить с торг с Горбачёвым.

Он, с его сторонниками на Съезде, ублажил её. Согласился на требуемую ею отмену 6-й статьи Конституции о Компартии как руководящей и направляющей силе советского общества.

Она перед ним расшаркалась. Поддержала введение в стране поста президента и избрание Горбачёва народными депутатами СССР на этот пост. Произошёл, по словам дяди Мити, обмен шила на мыло.

До содеянной на Съезде сделки Горбачёв расставлял кадры на всей вертикали исполнительной власти как Генеральный секретарь ЦК КПСС. Теперь он же мог назначать их как президент Советского Союза. Природа его единоначалия изменилась — а необъятная личная власть и возможность проводить губительную для СССР политику сохранились.

Вариантов выставить Горбачёва из Кремля через парламент не осталось. Поэтому дядя Митя к шуму-гаму Межрегиональной депутатской группы напрочь охладел и от всякого ей содействия отстранился. Но его активность в политике не уменьшилась, а значительно возросла. Весной 1990-го он увидел ту возможность покончить с властью Горбачёва, которая точно не казалась ему призрачной, и на её осуществление им была брошена вся его неуёмная энергия…

Саша улыбнулся:

— Чую, что пока я тебя не утомил. Правильно?

— Да.

— Тогда я с сердцем лёгким и с удовольствием залепечу дальше — мне политзабавы обожаемого мной дяди Мити приятно вспоминать…

Глава 5. ЕЛЬЦИН—ПУТИН И ГУВЕР—РУЗВЕЛЬТ

Жестом руки, невзначай как бы, Саша подстрекнул Кейт — взгляни, мол, ещё раз сквозь лобовое стекло джипа на двери ЦДЛ. И прерванную речь продолжил:

— Новый этап борьбы дяди Мити за свержение Горбачёва, как и предыдущий, тоже был связан с этим милым заведением. Но он вёл её уже не только в его заполненных публикой Пёстром и Дубовом залах. Чтоб исполнить свои мечтания — покончить с Горбачёвым — ему теперь пришлось исполнять разные роли. И не только в Кремле и иных местах Москвы, но и в разных городах России. А все его усилия тут и там сводились к одному: сослужить посильную службу тому человеку, который реально мог стереть в пыль Горбачёва и которого он давным-давно считал самым достойным претендентом на лидерство в СССР.

Очное личное знакомство с этим человеком состоялось у дяди Мити не в какой-то из московских квартир вельмож-родственников его одноклассников по языковой спецшколе. И не на какой-то из подмосковных дач Управделами ЦК КПСС, где ему доводилось бывать по приглашениям школьных друзей. С ним судьба свела дядю Митю за две почти тысячи километров от Москвы…

Кейт заморгала:

— Это где-то в Сибири?

— Ближе к Москве — на Урале. В центре советского машиностроения и металлообработки. Но там исторического для дяди Мити знакомства он удостоился не как уже твёрдо стоявший на ногах конструктор станков и даже не как свежеиспечённый доктор технических наук.

Когда, как я тебе уже докладывал, в 1984-м дядя Митя развёз по редакциям московских журналов свои выкрутасы в изящной словесности, то снискал приглашение на совещание молодых писателей. То есть на очередную тусовку авторов неопубликованных рассказов, повестей, стихов с тузами в литературе.

Такие акции Союз писателей и ЦК комсомола устраивали для того, чтобы авторитетные прозаики и поэты обсуждали с начинающими ими сотворенное и вместе изучали жизнь в принимающих их краях. В программе писательского совещания 1984 года, проходившего в столице Урала, был предусмотрен приём его участников единоначальником Свердловской области, первым секретарём обкома КПСС. Кто занимал том году этот пост — тебе, вероятно, неведомо.

Кейт кивнула:

— Нет.

— Звали тогдашнего свердловского единоначальника — Борис Николаевич Ельцин. Его фамилия запала в дяди Митину память ещё в 1977-м. С подачи не советской пропаганды, а западных радиоголосов. Они растрезвонили о рвении Ельцина, якобы граничившем с кощунством.

Он, став первым в области в 1976-м, уже в следующем году содеял акт истребления исторической памяти. Отдал распоряжение о сносе в Свердловске, былом и нынешнем Екатеринбурге, особняка купца Ипатьева.

В подвалах этого дома в 1918 году расстреляли царя Николая II с чадами и домочадцами. Их останки тогда не закопали на кладбище, а спрятали в каких-то шахтах или штольнях. Место захоронения царской семьи осталось неизвестным жителям города — но место расправы с ней ими не было забыто.

Ипатьевский особняк служил как бы живым укором КПСС, не отрекшейся от кровопускания в нём. Прежние первые в Свердловском обкоме этот укор терпели. А вот Ельцин сразу отличился в его истреблении — приказал камня на камне не оставить от добротного здания, значившегося в списке памятников архитектуры.

Слава уральского Герострата от радиоголосов Запада досталась Ельцину незаслуженно. Её за ним дядя Митя не признал. Ибо точно знал из общения с детьми шишек и ими самими: первые чины обкомов даже из ряда вон выходящий чих в личной жизни обязаны были согласовывать с кураторами из ЦК партии. А громкая какая-то их инициатива проявлялась публично только после одобрения на заседании Политбюро или секретариата ЦК КПСС. И, стало быть, приказ стереть с лица земли особняк Ипатьева в преддверии 60-летия казни царственных особ Ельцин сам по себе отдать никак не мог.

Чего-то особенного в нём дяде Мите не мнилось ни в 1977-м, ни перед встречей с ним писателей в 1984-м. Ельцин в его сознании был одним из множества типичных первых секретарей обкомов, которых он называл бурундуками.

Кейт повела бровями:

— Бурундуки — это нечто вроде бурунов, песчаных холмиков?

— Это в татарском и русском языках название маленьких зверьков. Оно, в переводе с греческого, значит «заведующие хозяйствами». Бурундуки знатны бдением за своей норой и прилегающей к ней площадке. Подражать в этом бурундукам Политбюро ЦК вменяло руководителям обкомов:

— Вам доверена вся полнота власти в областях, и вы должны денно-нощно печься о порядке в них.

Ельцин как завхоз Свердловской области, имевшей 160 научно-исследовательских институтов, внимателен был к освоению её заводами новых изделий. Слухи о его окриках в пользу конструкторов, мечтавших о внедрении своих изобретений, долетали до дяди Мити. Было ему до 1984-го известно и то, что вверенная Ельцину область часто отхватывала переходящие Красные знамёна за первенство в соревновании территорий. Партийный аппарат в ней явно хорошо был дрессирован своим первым тормошить производство.

Скупая эта информация о Ельцине за час до встречи с ним писателей настропалила дядю Митю на перифраз реплики Маяковского:

— Чужих апогеев свердловскому бурундуку вряд ли надо, а вот своих апогеев он в лепёшку расшибётся, но никому не отдаст!

Здание обкома КПСС, куда участников писательского совещания доставили на встречу с Ельциным, имело 22 этажа. И было не просто самым высоченным в Свердловске. Оно как бы нависало над всем городом. Ему местные жители наклеили ярлык – «Зуб мудрости». Подступивши к его парадному подъезду вместе с остальными писателями, дядя Митя, наслышанный о вечных драчках при распределении денег Управделами ЦК КПСС, прищёлкнул языком:

— Чтоб вырвать субсидии на столь огромное здание обкома, Ельцин наверняка обставил в изворотливости и пронырливости очень многих из зарившихся на деньги партийной мошны коллег.

Уважения к деловой хватке свердловского единоначальника-бурундука у дяди Мити добавилось. И только.

— Но у Ельцина, — предположила Кейт, — оказался львиный зев, и он вдруг издал рык, в котором можно было уловить: «Я вам, дорогие литераторы, не зверёк из норки, а царь зверей!»?

Саша крутанул головой:

— Всё, исходившее из уст первых секретарей обкомов к публике даже в узком кругу, через нештатных агентов КГБ, тайной полиции СССР, долетало до Политбюро. Ляпнул бы Ельцин писателям нечто вроде тобой придуманного — пинком был бы выставлен из «Зуба мудрости». Не кликушеством он изумил дядю Митю. А чем же?

Саша чуть склонился к Кейт:

— Тебе, наверное, не безразличен тот твой уникальный соотечественник, который в 1629 году впервые выступил в английском парламенте и молвил слово в защиту пуританских проповедников?

— Ты — об Оливере Кромвеле?

— Да. Именно его, Кромвеля, рассказывая мне о знакомстве с Ельциным, вспомнил дядя Митя. И заметил: «Первая парламентская речь Оливера — средней руки помещика — многим депутатам понравилась. Но сбрендивших средь них не было и никого не осенило, что вот этого-то помещика, пивовара и сыродела, на новом витке потрясений в Англии новый состав парламента будет умолять взойти на трон и стать диктатором с безграничной властью над всеми британцами!»

После этих слов дядя Митя продолжил: «Те писатели, в компашку которых я затесался в 1984-м, здравомыслящи были точь-в-точь, как английские депутаты 1629 года. Все они, по окончании беседы с Ельциным, меж собой восхвалили его как завхоза области — на многих он как таковой произвёл впечатление. И никто из них не впал в сумасбродство. Не вообразил хозяина свердловского «Зуба мудрости» будущим хозяином Московского Кремля. У меня же от общения с Ельциным в голове сложились строчки:

Ох, не слабо, господа и дамы,

Услыхать эпох Урала перезвон!

Здесь царя с семьёю закатали в ямы.

Тут и явлен новый кандидат на трон.

Кейт качнулась на сиденье джипа:

— Дядя Митя твой увидел Ельцина как самодержца в Кремле потому, что ему тогда в какой-то момент удалось выйти из пределов рассудка в Сверхсознание и заглянуть в будущее?

— Думаю, крыша у него тогда не поехала, и никакое чудесное видение ему не открылось — сработало правило: «Всё познается в сравнении».

В отличие от прочих пишущих собратьев, позванных к Ельцину в «Зуб мудрости», дядя Митя не по портретам на демонстрациях и не по кратким биографиям в энциклопедических справочниках знал, кто есть кто на советском Олимпе. Заседавшие как в Ореховой комнате Политбюро ЦК, так и в зале совещаний Совета Министров СССР в его сознании не выглядели абсолютно одинаково в личностном плане. Но всех их он называл спящими — всегда пребывающими в своих коллективных грёзах-умозаключениях. Политика дружно вершилась ими по общепринятым твёрдым схемам без всяких намерений неизменно сверять, насколько она эффективна в дне текущем и насколько соответствует реальной жизни.

И в быту чины высшей номенклатуры держались шаблонов — схожи были в манерах, в содержании разговоров и в поведении.

Ельцин же на встрече с писателями предстал как тип дикой природы: мол, Я есмь сам по себе, я натурален до мозга и костей и адекватно воспринимаю всё происходящее.

От лица-фигуры и из уст Ельцина исходила непоколебимая уверенность в собственной значимости. Он весь источал силу власть имущего. Но ею он не давил на писателей-собеседников, а лишь пробуждал у них любопытство к себе.

Его нервы были обнажены. Им каждый из что-то спрашивавших писателей удостаивался особого взгляда. А ответы на вопросы к нему приходили такие, какие не могли быть продуманы заранее.

Говорил Ельцин просто и кратко. Но иногда с очень ярким азартом, за которым крылась мощь его натуры.

Все запечатленные дядей Митей свойства свердловского единоначальника и надоумили его на стих о нём как о самом приемлемом кандидате на трон Генерального секретаря ЦК КПСС. Но если я тебе снова этот стих прочту, ты уловишь в нём игривость, смешанную с досадой: достойнейший претендент на верховную власть в Кремле на Урале вызрел — вот он, Борис Николаевич Ельцин. Но шансов у него на ту власть ноль целых ноль десятых. Вместо не вылезавшего из больницы Черненко трон генсека мог занять лишь тот, кто устроит самых влиятельных членов Политбюро. А они всенепременно укажут только на себе подобного.

Кейт подала голос:

— Но я слышала, что когда в 1985-м генсеком избрали Горбачёва, то им Ельцин был переведен из провинции в Москву и уполномочен ею править. И он, как первый её руководитель, остался ли в твоих глазах более достойным поста Генерального секретаря, чем Горбачёв?

— Напоминаю тебе, что всех членов Политбюро в 1984-1985-м дядя Митя считал спящими. Самый молодой из них, Горбачёв, не был исключением. Спящим он остался и получив необъятные полномочия Генерального секретаря. Для него пребывание в сновидениях из устоявшихся политико-экономических и далёких от жизни трафаретов было естественно. Но ему, честолюбцу, помимо абсолютной власти, хотелось ещё и любви народной, и всемирной славы.

Чтоб их огрести, он приступил к переменам. Но не к тем, что были нужны гражданам и государству, а к тем, которые в пустую его башку нашептали приближенные к генсековскому уху советчики. И, складывая политику перестройки, Горбачёв впал в очередное сновидение из новых, не востребованных народными запросами трафаретов: «перестройке — быть!» вот в этих новшествах, и неважно, что проку от них — кот наплакал.

Ельцин же, не склонный по своей природе к жизни во сне, и на посту единоначальника Москвы не заснул. Им призыв Горбачёва к переменам был воспринят как призыв всё, что надо в политике и экономике, переставить с головы на ноги.

Освоившись в главном кабинете столичной власти, Ельцин стал устраивать встречи с так называемым партийно-хозяйственным активом. Деятелей из разных отраслей Москвы приглашали в Дом политического просвещения горкома партии – в его огромный зал, где между рядами кресел стояли урны. В них созванные на встречу с первым лицом горкома опускали записки с вопросами, просьбами, пожеланиями. Они прямо из зала доставлялись на стол в середине сцены. На неё из-за кулис выходил высокий, сухопарый, как лось, Ельцин. И начинал, сказав краткое приветствие, зачитывать записки и отвечать на начертанное в них активом.

Две такие встречи дядя Митя, добыв по личным связям приглашения, посетил. Что-то на них вызвало у него насмешку. Но в целом всё происходившее в Доме политпросвещения, расположенном близ цирка на Цветном бульваре, нисколько не походило на потешное представление.

Актив Москвы в записках из зала выплескивал на сцену наболевшее. Ельцин ни от чего не уклонялся. Откликался на любую из поднятых тем и часто срывал гром аплодисментов.

Он, начальник столицы, не расходился во взглядах с руководителями её предприятий и учреждений. А предлагаемые им меры по излечению застаревших болячек оправдывали их давние ожидания. И они разносили сказанное им по своим трудовым коллективам и кругам родных-знакомых:

— Полюбуйтесь, как здраво судит-рядит о том и сём наш первый секретарь!

Ему можно было приписать популизм, желание понравиться москвичам. Но такое же желание просто пёрло и из Горбачёва. Всё, что генсек без устали вещал и вещал в поездках по стране, доносилось в каждый дом телевидением и радио. Но звучавшее в его речах на улицах, на предприятиях, в магазинах москвичи заглатывали и тут же забывали. А высказывания Ельцина на злобу дня разносились по всей Москве молвой и жарко обсуждались. Но главное, в чём Ельцин превосходил Горбачёва, было вовсе не бóльшее умение впечатлять словами.

Дядя Митя читал «Московскую правду», газету горкома КПСС и, следя за официальной хроникой в ней, хвалил себя за свою сметливость в Свердловске в 1984-м:

— Орёл ты, братец! — угадал, что у Ельцина нервы не покрыты жиром, а обнажены.

На посту первого в Москве тот действовал, исходя из конкретной ситуации в конкретный момент. И принимаемые им решения и учиняемые нововведения были такими, какие вызывали довольство всей трудовой Москвы. Но сам он плодами трудов своих не был доволен. Это дядя Митя вычислил по публикациям в «Московской правде».

Разбираясь со столичными проблемами, Ельцин упирался в проблемы общегосударственные. А поскольку новшества в политике Горбачёва вели только к их обострению, то перед ним встала дилемма: или превратиться в прихвостня бездарного генсека и закрыть глаза на пагубность его перестройки, или бросить вызов её курсу и Горбачёву лично.

Кейт прервала молчание:

— Что он предпочёл, я знаю, но как именно случился его конфликт с генсеком — нет. Можешь это прояснить?

— Норов свой политический Ельцин обнажил осенью 1987-го. Тогда на Пленуме ЦК КПСС он не просто чуть ужалил творца перестройки, но выдвинул ему жёсткие обвинения, заявив:

— За два года перестройка ничего хорошего гражданам не принесла. Она идёт медленно и не туда, куда следует. Здравые инициативы по пересмотру политики не находят понимания в ЦК. А на заседаниях его Политбюро раздаются ничем не оправданные славословия в адрес Генерального секретаря…

Текст выступления на том осеннем Пленуме не был опубликован. Но через друга, сына члена ЦК, его содержание дошло до дяди Мити. И он в сказанном Ельциным услыхал вопль:

— Осточертело кривить душой! Мы все пели осанну еле дышавшим Брежневу, Андропову, Черненко, потому что всем нам была дорогá стабильность при их правлении. Теперь же необходимость перемен осознана в обществе. А Горбачёв их проводит сикось-накось. Выбранный им вариант перестройки — худо без добра. И поклоняться ему, как генсеку, у меня нет мочи.

Своё выступление на Пленуме Ельцин завершил просьбой освободить его от обязанностей кандидата в члены Политбюро. И тем самым, по мнению дяди Мити, ребром поставил вопрос перед членами ЦК – главными начальниками СССР:

— Определитесь, товарищи! Мил вам слепой поводырь Горбачёв — удовлетворите мою просьбу. Не мил — отриньте её и давайте обсудим: с кем во главе нам жить дальше?

Со времён Брежнева в СССР сложился такой культ должности Генерального секретаря ЦК, при котором всё, исходящее от этой должности, надлежало принимать как нечто священное. О том, что при Горбачёве данный культ уцелел, Ельцин, конечно же, знал. И, стало быть, на поддержку на Пленуме ЦК своей критики генсека и его перестройки рассчитывать не мог. Но не мог он и остаться безголосой шавкой в свите-своре никчемного Горбачёва. А потому поступил, как натура велела: не пошёл против себя, а решился на своё политическое самосожжение.

Все самые солидные члены ЦК сразу после выступления Ельцина на Пленуме дружно его облаяли. И под их одобрение он был лишён Горбачёвым и чина кандидата в члены Политбюро и поста первого секретаря Московского горкома партии…

— Ну, а если бы, — надумала спросить Кейт, — на том Пленуме случилось чудо? Если бы большинство членов ЦК, которое, вероятно, уже осознавало политическое ничтожество Горбачёва, отважилось вместо него избрать Генеральным секретарём Ельцина, сумел бы он не только остановить перестройку, которая вела к краху социализма, но и победоносно обновить всю социалистическую систему СССР?

Саша повёл плечами:

— Как говорят в родной деревне моего деда Андрея, загад задним числом не бывает богат. У Ельцина своего готового плана перемен в СССР перед выступлением на Пленуме осенью 1987-го не было. Так считал дядя Митя. Но он же и был уверен, что, став тогда Генеральным секретарём, Ельцин сразу же ко всем чертям с матерями послал все ущербные схемы-планы горбачёвской перестройки. Чего-чего, а адекватную реакцию на всё сущее-текущее он многажды доказывал:

— Долой всё, что не приносит реальной пользы-отдачи!

Ельцину, в отличие от Горбачёва свойственно было красоваться не задушевными якобы разговорами-обещаниями с народом, а поступками и решениями, которые в народе принимали с радостью. Ими — подчёркиваю, поступками и решениями, — он, провинциальный чиновник, за пару всего лет завоевал прочнейшие к себе симпатии столичных жителей. И ими же, вероятно, возжелал бы покорить всех советских граждан, сделавшись Генеральным секретарём с абсолютной властью.

Эту власть, по домыслам дяди Мити, Ельцин употребил бы на то, чтобы всю научно-экономическую элиту и весь аппарат управления СССР поставить раком и хлестать плетью:

— Носами землю ройте — но находите и вводите меры, за которые наши граждане будут вас благодарить не только завтра-послезавтра, но и уже сегодня!

Народная признательность за краснобайские обещания, коей довольствовался Горбачёв, натуре Ельцина претила. Он был человеком действа и в действе методом проб и ошибок мог выйти на самый оптимальный путь преобразования социализма в СССР.

— И никакие мысли о возврате вашей страны к капитализму ему в 1987-м не лезли в голову?

Саша рассмеялся:

— Где-то в начале 1980-х Ельцин пригласил командированного в Свердловск дяди Митиного знакомого, спецкора «Правды», попариться в загородной бане. В ней же был организован и ужин. И чем дольше он длился, тем выше у спецкора органа ЦК КПСС дыбом вставали волосы:

— Первый секретарь Свердловского обкома партии Ельцин под каждый тост осушал не рюмку, а 200-грамовый стакан водки. И при том к концу ужина не осоловел и слюни не распустил, а лишь разгорячился.

Я этот случай, о котором дядя Митя узнал в 1990-е, рассказал тебе как врез к ответу на твой вопрос. Ум Ельцина не мутнел от аховых доз алкоголя и ему даже в чрезмерном охмелении капитализм в нашей стране не мог померещиться. Он был оригинальным — но советским по плоти и крови деятелем. И ни до крамольного выступления в 1987-м, ни после не представлял себя вне административно-командной системы социализма. Что на это указывало дяде Мите?

Летом 1988-го в Москве проходила Всесоюзная партконференция — собрание, равное по статусу высшей инстанции КПСС, съезду. Ельцину предоставили на этой конференции слово, и он примерно следующее сказал её делегатам:

— Моё выступление на Пленуме ЦК в октябре 1987-го совпало с подготовкой к празднованию 70-летнего юбилея Великой Октябрьской социалистической революции. Оно было не ко времени. Но било в цель. За минувшие восемь месяцев проблемы-беды в нашей стране умножились. И, стало быть, в критике политики перестройке я был прав.

Он попросил партконференцию отменить постановление октябрьского Пленума с рекомендацией убрать его с поста руководителя Москвы. Депутаты, в их большинстве, ему отказали.. Об этом узнали все, поскольку материалы партконференции печатались в «Правде». И сразу же на великом множестве стен и заборов в крупнейших городах страны стала появляться одна и те же надпись: «Борис, ты прав!»

— Слава Ельцина возросла, — молвила Кейт, — возможности же вернуться во власть у него по-прежнему не было. И твой дядя Митя интерес к нему как единственному реальному сопернику Горбачёва утратил?

— Лишь на короткое время. Когда в октябре Горбачёв вышиб Ельцина из столичного горкома партии, то сказал ему:

— В политику я тебя больше не пущу.

Но в неё он, задвинутый в Госстрой, не вошёл обратно через дверь, а влез через оконце. И не постеснялся при том больно щелкнуть по носу и Горбачёва, и его Политбюро, и всех им подчиненных чинов в Москве.

Как только весной 1989-го Горбачёв с целью, о которой мы с тобой уже говорили, назначил выборы нового высшего органа власти СССР — Съезда народных депутатов, Ельцин, без согласования с какой-либо инстанцией, зарегистрировался кандидатом в депутаты от столицы. В агитационной компании против него действовал весь партийный аппарат со всей своей массовой прессой. Их козни Ельцина не уняли. Он лез на рожон с критикой власти там, где было можно, и более 90 процентов московских избирателей отдали ему свои голоса.

На Съезде депутатов СССР Ельцин вступил в оппозиционную Горбачёву Межрегиональную депутатскую группу. Стал одним из пяти её сопредседателей. И именно поэтому дядя Митя взялся рьяно агитировать за вступление в эту группу не глядевших в рот партаппарату депутатов, зазываемых им в ЦДЛ. При этом он думал, что умножение числа МДГ будет усилением на Съезде влияния Ельцина как врага Горбачёва. Но сам Ельцин, как потом выяснилось, о своем авторитете в союзном парламенте мало заботился. И особо выделяться в нём не тщился. Так что дядю Митю стала донимать мысль:

— Не выдохся ли Борис Николаевич, не спёкся ли как серьёзный противник Горбачёва?

Но за пассивностью Ельцина на Съезде депутатов СССР крылось совсем иное. Он, как оказалась, чётко себе уразумел, что с помощью амбициозной и шумливой МДГ ему Горбачёва с союзной политической сцены не спихнуть, и потому спокойно дожидался события, которое должно было состояться весной 1990 года.

Это событие, которое станет роковым для Горбачёва, генсек же с ближайшим окружением и наметил, решив переиначить систему управления в самой огромной республике Советского Союза — РСФСР.

Поправками в её Конституции, одобренными Горбачёвым и Политбюро ЦК КПСС, России тоже разрешалось заиметь тысячеголовый высший орган власти, депутатский Съезд. Весь его состав надлежало избрать в территориальных округах при неограниченном количестве претендентов на мандаты.

Выборы народных депутатов РСФСР состоялись 4 марта 1990-го — за 11 дней до отмены статьи Конституции СССР о всевластии КПСС и наделения Горбачёва постом союзного президента.

Организацией российской избирательной кампании всецело верховодили райкомы и обкомы партии. Они в той кампании, как правило, раскручивали граждан с высокой репутацией в трудовых коллективах, среди жителей городов и сёл. Но их заслуживавшие уважения кандидаты либо не хотели, либо робели, либо не умели подстроиться под ожидание слома текущих порядков. То есть под то, что уже было навеяно многим избирателям вольной от партийных идеологов прессой и Межрегиональной группой союзного парламента.

Жизнь же в стране за год, минувший после выборов народных депутатов СССР, стала гораздо несноснее. Уйма молодых, зрелых и пожилых граждан в крупных городах РСФСР внутренне готова была вторить тому, что многотысячные толпы юных распевали вслед за рок-группой «Кино»:

Перемен! — требуют наши сердца.
Перемен! — требуют наши глаза.
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен:
«Перемен!
Мы ждём перемен!»

Где настрой на крутые перемены господствовал, там агитация за кандидатов от КПСС отлетала от избирателей, как от стенки горох. В Москве и Ленинграде личные и профессиональные качества претендентов на мандаты вообще во внимание не принимались. В их округах сплошь и рядом выиграли кандидаты от избирательного блока «Демократическая Россия». Те, кто громче всех звал граждан в прекрасное неведомое и брызгал наиболее злобную слюну на правящую КПСС и её Генерального секретаря ЦК Горбачёва.

Итоги выборов в российский парламент дядю Митю политически окрылили. И не только потому, что в его составе не было того подавляющего большинства абсолютно покорных партийному начальству депутатов, которое доминировало в парламенте союзном. В ходе выборов в высший орган власти РСФСР Горбачёву был преподнесён очень любый дяде Мите сюрприз, который он сравнил с сюрпризом чёрта из-под печки:

— Не ждан я был, не гадан, но вылез, рога свои выставляю!

Сразу после объявления кампании по выборам народных депутатов РСФСР, Борис Ельцин подался на Урал. Туда, где родился, учился, женился. И где из инженера-строителя вырос в единоначальника Свердловской области.

Симпатии к нему на Малой Родине дорого стоили. И Ельцин воспользовался ими как трамплином для своего нового непредугаданного Горбачёвым прыжка в Большую политику.

Избиратели Свердловска, зная, что Ельцин — действующий народный депутат СССР, чуть ли не поголовно проголосовали за него как за народного депутата РСФСР. И тем как бы заявили всей стране:

— Ельцин был Первым у нас, был Первым в Москве — пусть теперь он будет в высшем органе власти Российской Федерации.

Этот их негласный призыв Съезду народных депутатов РСФСР трудно было проигнорировать. Ельцин на нём являлся единственным народным избранником с двумя мандатами доверия: от жителей столицы, и от жителей крупнейшей индустриальной провинции.

Ни один из депутатов российского Съезда по своим политико-административным навыкам не превосходил его — бывшего руководителя Свердловской области и Москвы с опытом пребывания в Политбюро ЦК.

И ни у кого на том Съезде не было равной с Ельциным известности-популярности в народе.

Очевидные преимущества Ельцина перед любым другим претендентом на пост первого в высшем органе власти РСФСР просто витали в зале заседаний в Большом Кремлёвском дворце. Но сами по себе они мало что значили.

Съезд российских депутатов открылся 16 мая 1990 года. Накануне дядя Митя оформил себе удостоверение внештатного депутатского помощника. Оно служило ему пропуском на съездовские заседания в Большом Кремлёвском дворце. И он, взяв отпуск в НИИ, изо дня в день стал туда шастать — чтобы, чем можно, помогать Ельцину в борьбе за пост первого лица в органе высшей власти РСФСР.

О своих походах на Съезд дядя Митя однажды пространно повествовал в компании на море, где я присутствовал, и вот что мне особо запомнилось.

Две с хвостиком сотни депутатов в российском парламенте представляли избирательный блок «Демократическая Россия». Они сплошь и рядом уступали по масштабам личностей народным депутатам СССР из Межрегиональной группы. Но смиряться со своей политической «второсортностью» категорически не желали. Сформированная ими депутатская группа — с тем же названием, что и блок «Демократическая Россия», — с самых первых заседаний Съезда источала сгусток амбиций: «Мы теперь – пуп земли Российской Федерации!»

Депутатов-демороссов дядя Митя считал мелочью пузатой. Но их политический потенциал оценивал высоко. Как за свойственную им агрессивность, так и за дисциплину. А главное — за то, что все они присягнули на верность Ельцину, единодушно признав его своим лидером. И, таким образом, оказались стадом баранов во главе со львом, на содействие которому дядя Митя охотно подписался.

Для него лично вопрос: возьмёт-не возьмёт Ельцин бразды правления Съездом, станет-не станет он председателем рабочего депутатского органа Верховного совета РСФСР, — был вопросом: быть или не быть в СССР горбачёвскому всевластию и продолжению никчемной политики перестройки?

Дозволив новому российскому парламенту стать в ней носителем высшей власти, Горбачёв выдал ему лицензию на переливание из пустого в порожнее:

— Вы, товарищи депутаты, чхайте на меня, как вздумается, принимайте самые сумасбродные законы, но назначенное вами правительство всё равно будет вести РСФСР нужным для меня курсом.

Собственность, материальные и финансовые ресурсы на территории Российской Федерации находились в ведении союзных структур, подчинённых Горбачёву. И предоставленная им российскому депутатству вольная грамота выглядела Филькиной грамотой. Но дядя Митя веровал: где дым — там огонь. Право на высшую власть в республике, дарованное российскому Съезду де-юре, может сделаться уязвляющим Горбачёва правом де-факто. Если руководить парламентом будет Борис Ельцин.

Тому начальный расклад сил на Съезде властного приза отнюдь не сулил. Сделавшая на него ставке депутатская группа «Демократическая Россия» при решении первых процедурных вопросов часто кусала локти. Вместе в чем-то с ней согласными депутатами она в лучшем случае набирала около 40 процентов голосов.

Преданная же Горбачёву и его Политбюро ЦК группа «Коммунисты России» своих твёрдых голосов имела 40 процентов. А её возможности заручиться сторонниками при выборах председателя Верховного Совета выглядели куда как весомей, чем у группы демороссов.

86 процентов народных депутатов РСФСР являлись членами Компартии. Тем из них, которые не примкнули к группе «Коммунисты России», как и прочим советским гражданам, в печёнки с детства въелось:

Ветер, ветер, ты могуч.

Ты гоняешь стаи туч.

Поднимаешь до небес

Всех вождей КПСС.

Пребывая в партии, они носили на демонстрациях портреты членов Политбюро ЦК. И их волю в постановлениях воспринимали как закон.

Корявости в перестройке Горбачёва всеобщий трепет перед Политбюро выветрили. Всеобщая же привычка к послушанию ему осталась. Пойти с ним вразрез почти всем депутатам-коммунистам, возомнившим себя на Съезде независимыми полпредами избирателей, было морально непросто. А кроме того, и рискованно: красу-величие вожди КПСС растеряли, но дубинку в своих руках сохранили.

Мысль о ней если не у каждого, то у очень многих состоявших в партии депутатов в сознании или подсознании сидела.

Отмена в Конституции СССР руководящей и направляющей роли КПСС никак на реальной жизни в стране не отразилась. Партийные органы, как и раньше, всем заправляли в районах-городах и в ведомствах. И, от них, покорных Политбюро ЦК, по-прежнему зависела профессиональная карьера всех тех отстранившихся от группы «Коммунистов России» депутатов, которым было что терять.

На встречах с ними, коллективных и индивидуальных, сотрудники ЦК дубиной не размахивали. Но в их уважительных речах: да, у каждого народного избранника есть право на самостоятельность! — её светлый образ проглядывал.

С 16 мая по 26 мая, пока Съезд обсуждал регламентные и организационные проблемы, давление на партийных депутатов из штаба КПСС не прекращалось. Происходило оно в приёмах с разным наполнением и сводилось к установке:

— Председателем Верховного Совета необходимо избрать того, кого рекомендует Политбюро ЦК, — Ивана Кузьмича Полозкова.

Открытый отпор данной установке случался редко. Её депутаты- коммунисты воспринимали без видимого раздражения и, если не на словах соглашались с ней, то недвусмысленно кивали:

— Раз надо — значит, надо.

Уговор штата ЦК с абсолютным коммунистическим большинством на Съезде секрета не составлял. Но он не переполошил ратовавшую за Ельцина группу «Демократическая Россия». А её сателлит, дядя Митя, отозвался о нём строчками игривой песни:

Карим глазкам я моргала,

С голубыми — шла домой.

Вопрос об избрании председателя Верховного Совета был вынесен на первое голосование Съезда 26 мая. Ставленнику Политбюро ЦК Полозкову, руководившему до весны 1990-го Краснодарским краем, досталось 473 голоса. Кандидату от группы «Демократическая Россия» Ельцину — 497.

Во втором туре выборов у Полозкова число сторонников на Съезде убавилось до 458, у Ельцина — прибавилось до 503. А чтобы попасть в председатели, ему, по съездовскому регламенту, необходимо было иметь свыше 530 голосов.

Третий тур выборов состоялся 29 мая. На нём в соперники Ельцину был выдвинут бывший 1-й секретарь Ростовского обкома партии и действующий председатель Совета Министров РСФСР Власов.

Фигура нового ставленника Политбюро ЦК и группы «Коммунисты России» превосходила по значению в политике фигуру прежнего. Но Власов набрал меньше голосов, чем Полозков в первом туре, — 467. Мозги солидной части депутатов-коммунистов бесповоротно завихрились в разлад со штабом КПСС.

Ельцин в третьем туре получил 535 голосов — на 4 голоса больше, чем требовалось по съездовскому регламенту для его вступления на высшую в РСФСР должность.

В том, что он из зала заседаний Съезда поднялся в президиум и занял в нём центральное место, дядя Митя без ложной скромности углядел предмет личной своей гордости. Им в той упомянутой мной компании на море было сказано:

— Заслуг иных агитаторов в успехе Ельцина я не отрицаю, но решающий вклад в него приписываю себе.

Он рассказал анекдот:

— Дама догоняет на улице мужика, который громко хлопает ладонями, и заводит с ним разговор: «Зачем вы это делаете?» — «Я распугиваю зелёных крокодилов» — «Но их же здесь нет!» — «Нет их только потому, что я вовсю бью в ладони».

За анекдотом дядя Митя ухнул:

— Ельцин выиграл на Съезде исключительно потому, что я, начиная раз за разом похлопывать своими ладонями в буфете Большого Кремлёвского дворца, продолжал ими хлопать в Пёстром и Дубовом залах ЦДЛ.

В этой его чистой воды хохме была нешуточная подоплека.

От открытия Съезда 16 мая до его заседания с вопросом о председателе Верховного Совета штат ЦК КПСС давлением на депутатов-коммунистов брал их на испуг. Между первым и третьим турами выборов: с 26 по 29 мая, — внушал им страх. Но яд испуга и страха не подействовал из-за впрыскивания в съездовские кулуары противоядия ему.

Оно там кем только не рассеивалось. И разной масти знаменитостями, зазванными в Большой Кремлёвский дворец группой «Демократическая Россия», и пёстрой обоймой пристегнувших себя к ней безвестных, но не лишенных обаяния энтузиастов — типа дяди Мити.

Лоббисты демороссов, так или иначе вступая в контакты с депутатами-коммунистами, казали им своё почтение. А исподволь тормошили в них политическую самость:

— Вам с вашими мандатами — море по колено. Вы можете сотворить новый, независимый от Горбачёва центр власти. Станет главным в РСФСР не кандидат от Политбюро, а Ельцин — будет у вас полная свобода от райкомов-обкомов.

Свою собственную песнь в розжиге российской самости дядя Митя исполнял старательно. И его комментарий к хохме с хлопаньем в ладони выглядел не хило:

— Мой пузырёк с противоядием от происков Политбюро был маленьким, да удаленьким. Если бы те пять партийных депутатов, с которыми я перемещался из Кремля в ЦДЛ, проголосовали в третьем туре не за, а против Ельцина, то он остался бы на Съезде с гулькиным носом — прозябал бы рядовым депутатом.

Посилившись на взлёт Ельцина в кресло председателя Верховного Совета, дяди Митя закусил удила как воитель в политике. И на подмогу новому российскому лидеру кидался снова и снова, ибо тот снова и снова оправдывал его ожидания.

Раскол народных депутатов РСФСР, устоявшийся при их голосованиях на Съезде, Ельцин устранил играючи. Он, блеснув нюхом (знаю, кто чем дышит) и благоразумием (без атмосферы дружелюбия нам ни туды и ни сюды), предложил оригинальное распределение постов в Верховном Совете и Совете министров. Такое, какое устроило почти всех депутатов.

Почти всем им глянулся и тот авторитарный, но приятный глазу стиль поведения Ельцина, за который его, как единоначальника, полюбили жители Свердловска и Москвы. Он внешне держался с депутатами как первый среди равных, но из него уже на первых съездовских заседаниях незримо источалось:

— Я — самый матёрый из вас и прошу меня жаловать как власть предержащего.

Уверенностью в себе, отсутствием пустословия и чёткой обоснованностью в указаниях Ельцин выгодно отличался от суетливого краснобая Горбачёва. И депутаты, в общем и целом быстро к нему расположившись, благожелательно восприняли и выдвинутую им стратегическую цель:

— Мы, высший орган российской власти, должны обеспечить проведение в РСФСР самостоятельной политики: полностью независимой от политики Горбачёва и подчинённых ему союзных ведомств.

Ельцинский замах на независимость вылился в задание депутатской комиссии — подготовить текст Декларации о суверенитете РСФСР. Когда он пошёл гулять по рукам, дяде Мите, продолжавшему после третьего тура выборов свои походы в Большой Кремлёвский дворец, почудился новый раскол на Съезде.

В числе депутатов, входивших в группу «Коммунисты России», полно было начальников: руководителей краев, областей, городов и крупных предприятий. Они яснее ясного осознавали: мысль о суверенитете РСФСР — мысль о сломе системы управления в СССР, чреватом хаосом.

На плечах депутатов-начальников лежала ответственность за житьё-бытьё миллионов подчиненных. Каждому из них хаос в стране — это личные напасти. Им самим не было ни малейшего резона поддерживать замах на суверенитет РСФСР. И они, как казалось дяде Мите, настропалят против Декларации и всю их группу, и всех им сочувствующих депутатов.

Но 12 июня 1990-го — всего две недели спустя после избрания Ельцина председателем Верховного Совета — вся тысячная съездовская орава, кроме 13 депутатов, согласилась:

— Декларации о суверенитете РСФСР — быть!

Ошибка дяди Мити в прогнозе на голосование произошла от его слабого видения нутра провинциальных начальников.

Для них, впитавших в плоть и кровь незыблемость советских устоев, Декларация о суверенитете была декларацией о несбыточном. Они никакое верховенство республиканских законов и инстанций над союзными не допускали в принципе. А за суверенизацию РСФСР проголосовали, чтобы её флагом хлестануть по сусалам Горбачёва:

— Мы устали от твоей провальной политики: думай над срочными переменами в ней.

Тем трезвомыслящим депутатам из группы «Коммунисты России», с которыми дядя Митя толковал после 12 июня, худое в голосовании за независимость даже во сне не мнилось:

— Удастся нам припугнуть Горбачёва, сподобится он на благое в политике СССР — Декларация о суверенитете РСФСР окочурится сама по себе. Ничего не изменится — она останется лишь заявкой о намерениях.

В депутатской группе «Демократическая Россия» поднятый флаг независимости вызвал подобие восторга. Примерно такого, какой испытывает азартный подросток, когда ему дают палку, чтоб дразнить гусей:

— Драка с Горбачёвым и с ЦК КПСС теперь — душещипательная поэзия.

Вера же в скорый подрыв их монопольного влияния в СССР эту группу не обуревала. И безропотно ей пособничавший дядя Митя с её общим настроем не сливался. Он по-своему оценивал перспективы единоначалия Горбачёва, потому что имел свой взгляд на Ельцина, сильно отличный от взгляда на него у большинства депутатов-демороссов.

Те из них, с которыми дядя Митя близко был знаком, с младых лет внимали радиостанциям Запада и давно мнили себя диссидентами. Карьера им не далась. И от личных неудач они укрепились как в неприязни к советскому строю, так и в мечте — осчастливить себя и сограждан установлением в СССР подобия американо-европейской демократии.

На выставленного из Политбюро ЦК Ельцина депутаты-демороссы смотрели как на того рака, который является рыбой на безрыбье:

— Он, партократ до мозга костей, по большому счёту нам не нужен. Но другого лидера с такими, как у него, управленческими способностями, у нас нет. И мы, задрав штаны, пойдём за ним и поможем ему вздрючивать российским суверенитетом обидевшую его горбачёвскую власть.

Неудачники из «Демократической России» видели в Ельцине лишь подходящего им на время нахрапистого бузотёра. Пусть он, вымещая обиду, мотает нервы Горбачёву, пусть тем самым раскачивает зашатавшиеся тоталитарные основы СССР и приближает созревание демократии.

Дядя же Митя углядывал в Ельцине особые свойства, которые позволяли тому при складывающейся в стране ситуации стать реальной альтернативой Горбачёву в ближайшее время. И это дядино предчувствие не было ошибочным.

Суверенный бзик абсолютного большинства народных депутатов РСФСР у имевшего в СССР абсолютную власть Горбачёва самодовольства не убавил. Хоть что-то менять в политике он не надумал, а в торге с Ельциным летом 1990-го повёл себя уверенно и спокойно:

— Некоторые дополнительные полномочия российским структурам от союзных инстанций я передам. А о суверенитете забудьте. Ваша Декларация о нём — пустая бумажка.

Поставленная Горбачёвым точка стала многоточием. Ельцин пошёл окольными от Кремля путями, интуитивно держась правила:

— Просите и дадено вам будет. Ищите и обрящете. Стучите и отверзется вам.

Настырные обращения за полномочиями, исходившие из Верховного Совета и Совета министров РСФСР, в союзных министерствах и ведомствах тонули и всплывали. Бюрократические верхи, заправлявшие экономикой СССР, во второй половине 1990-го—начале 1991-го ёрзали в креслах. Они, обязанные смотреть в рот Горбачёву, не могли не слышать гул возмущений его политикой. Российские низы поносили её на митингах и демонстрациях, а надежды свои связывали с властями РСФСР во главе с Ельциным. А как при том отмахнуться от их запросов на распорядительные полномочия?

Когда шахтёры в Кузбассе, объявив бессрочную забастовку, потребовали отставки Горбачёва и назначенного им кабинета министров, туда прибыл Ельцин. На встрече с закоперщиками стачки он дал обещание взять положение дел в российской угледобыче под свою личную ответственность, и оно в шахтерских коллективах было воспринято на ура.

Ветер протестов против президента СССР надувал авторитет председателя Верховного Совета РСФСР. Не считаться с Ельциным союзным экономическим верхам становилось всё трудней. Они где вкривь, где вкось что-то распорядительное отваливали российским органам управления. И те замахнулись первенствовать в финансах:

— Все налоги с российской территории, которые сейчас поступают в бюджет СССР, мы будем собирать сами и сколько посчитаем нужным, столько из нашего бюджета переведём в союзный.

Подчиненный Горбачёву аппарат управления уступал сепаратизму Ельцина и властей в других советских республиках по простой причине. За ними стояли толпы обозлённых перестройкой граждан. Их поддержка парада суверенитетов доказывала полное банкротство политики Горбачёва. Но он признаваться в том и расставаться с властью категорически не желал, а потому пустился на хитрости.

В декабре 1990-го им была кинута кость всем руководителям республик СССР:

— Вот вам проект нового учредительного договора, подписав который, вы превратите унитарный Советский Союз в федеративное государство с широкой самостоятельностью каждой республики и вашей личной.

Чуть погодя, в том же декабре, всё ещё послушный Горбачёву Съезд народных депутатов СССР принял Закон «О всесоюзном референдуме». В середине января 1991-го его было решено ввести в действие и весной поставить перед советскими гражданами длинный вопрос:

«Считаете ли вы необходимым сохранение СССР как обновлённой федерации равноправных суверенных республик, в которой в полной мере будут гарантированы права и свободы человека любой национальности?»

Весть о референдуме вызвала новый приступ политической активности у дяди Мити. Он в благородной по виду затее Горбачева углядел пакостную цель, настроившую его тотчас же на противодействие ей.

Ответ на вопрос референдума был заранее предрешен. Десятки миллионов жителей всех 15 советских республик связывали родственные, дружеские и профессиональные отношения. Разрезать их границами им даже в бреду в головы не придёт. Но, голосуя за сохранение СССР, они проголосуют за сохранение в нём бесплодной политики Горбачёва.

У дяди Мити не было сомнений, что так оно и будет. Сыграв на здравых чувствах советских граждан, Горбачёв получит моральное основание для удержания своей власти силой:

— Воля народа — жить в общем доме. Хозяин в нём — президент СССР. Кто не согласен с ним, тот против воли народа.

То, что одержимый манией власти Горбачёв, используя итоги референдума, не погнушается репрессиями в личных корыстных интересах, не исключали и старшие товарищи дяди Мити из ЦДЛ. Они во второй половине января 1991-го охотно принимали к сведению его соображения:

— Как можно свинью кое-какую подложить под референдум, дабы не дать Горбачёву козырных карт для продления единовластия?

Но вдруг дунул ветер из Дворца на реки Москве, где обитал парламент РСФСР, и все дядины инициативы разом потухли. И разом он очаровался весенней затеей Горбачёва, поскольку её, направленную против властных претензий Ельцина, Ельцин же надумал употребить на их приращение.

В начале февраля 1991-го им было подписано постановление российского Верховного Совета:

— Одновременно с референдумом о судьбе СССР провести на территории РСФСР референдум о целесообразности введения в ней поста президента.

После того дядя Митя раздухарился в письменной и устной агитации в Москве:

— Все как один примем участие в двойной акции и скажем двойное «да»!

Свыше двух третей российских избирателей 17 марта 1991-го на всесоюзном референдуме проголосовали и за то, чего хотел Горбачёв. На республиканском — за то, что угодно было Ельцину.

Они ухватились за разные концы одного властного каната. И дядя Митя не преминул приложиться к его перетягиванию со своими скромными возможностями.

За месяц до выборов президента РСФСР, назначенных на 12 июня 1991-го, он взял отпуск. И старшими товарищами из ЦДЛ, ценившими его остроумие, был подсунут к доверенным лицам Ельцина, известным народу из телевизора:

— Они хороши узнаваемостью, но плохи своими либо пусто эстрадными, либо занудно научными мозгами. Ты колеси с ними из города в город и начиняй их теми мульками, что могут вызвать смех и аплодисменты в крупных аудиториях.

Была у дяди Мити в предвыборных поездках и самостоятельная роль — передавать приветы из Москвы активу областных отделений Союза писателей и Союза журналистов. Её он считал более важной, чем роль подсобную:

— Мои шуры-муры напрямую склонили к Ельцину лишь десятки избирателей. Но таких, слово которых пуд весило у тысяч и тысяч в городах и весях.

Основной соперник Ельцина на выборах, Николай Рыжков, с начала перестройки возглавлял Совет Министров СССР. Им подписывались все те распоряжения, которые сокращали ВВП страны и вымывали товары из советских магазинов. Но в декабре 1990-го он рассорился с Горбачёвым и высокий пост потерял. Поэтому на выборах президента РСФСР Политбюро ЦК разрешило обкомам-райкомам партии предъявлять его народу не меньшим, чем Ельцин, антигорбачёвцем. И к нему, политику с приятными манерами и добродушием на лице, в российской провинции вполне тёплое возникало отношение.

В четвёрке остальных кандидатов в президенты никто близко не стоял по известности ни с Ельциным, ни с Рыжковым. Каждый из этой четвёрки завлекал избирателей тем, что в меру своей зубастости покусывал первого и второго:

— Они — выкормыши гнилой номенклатуры КПСС. Пользы от них обоих народу — как от козлов молока.

Число граждан, видевших в Ельцине единственного избавителя от мерзостей Горбачёва, шло на убыль. И победные 57 процентов голосов ему вряд ли бы дались, если бы группы его поддержки не вели толковой агитации.

Упомянув о том, дядя Митя на сей раз никакую шутку о собственном вкладе в президентскую кампанию не отпустил. Всерьёз в ней потрудившись, он переполнился от её исхода и серьёзными, согласными с его убеждениями надеждами:

— Сбылось то, что надо. Ельцин на посту президента РСФСР — независимый политический субъект. За ним теперь — народное голосование, так что интриги президента СССР и Политбюро ЦК КПСС уже ему не страшны. А его незыблемость в политике — это каюк в ней Горбачёва, чья политика ведёт к уничтожению советской экономики.

Победу Ельцина на президентских выборах РСФСР дядя Митя в июне 1991-го отмечал, само собой разумеется, в ЦДЛ. И не единожды.

Саша бросил руки на руль джипа и молча сжал их на нём.

Кейт спросила:

— Ты сделал паузу, чтоб далее рассказать о совершенно новых поворотах в романе твоего дяди с ЦДЛ?

— Нет, чтоб поведать о завершении их романа. Причем о завершении драматическом.

— Я вся — во внимании.

— После выборов президента РСФСР здесь же, в ЦДЛ, дядя Митя выдал друзьям собственные представления — как за год-два Ельцин окончательно выдавит Горбачёва из Кремля. Но ход событий в стране разметал его прогнозы напрочь.

В августе 1991-го приключилось давно желаемое моим отцом: натуральное по виду восстание аппарата управления СССР против Горбачёва. Тот улетел на отдых в Крым и там был изолирован в дачной президентской резиденции.

Власть в стране взяла на себя группа высших союзных чинов. Она учредила ГКЧП — Государственный комитет по чрезвычайному положению. Ему по соответствующему закону СССР обязаны были подчиниться все властные органы во всех республиках. Из распространённого 19 августа по радио и ТВ обращения ГКЧП к народу следовало:

— Кризис в СССР грозит обернуться катастрофой, и поэтому будут введены чрезвычайные меры по её предотвращению.

Отец, услыхав утром обращение, довольно потирал руки и не сильно смутился тем, что прекращение президентских обязанностей Горбачёва было объяснено не его политической вредоносностью, а состоянием здоровья:

— Как бы ни вынесли парашу — и нашим хорошо, и вашим.

Днём показали пресс-конференцию пятерых из восьми членов ГКЧП. Их не полное самообладание перед телекамерами несколько отца огорчило. Задело его и то, что они ввели в Москву около тысячи танков и бронетранспортёров, — кого должна атаковать наступательная боевая техника?

Но и при всех своих недоумениях он судил: ГКЧП — это здорово. Союзный аппарат управления, ответственный за жизнь в огромной стране, наконец-то отважился на пинок Горбачёву и осознал:

— Истребление безобразий невозможно без жёсткого употребления власти.

Отец был абсолютно уверен:

— Чрезвычайными мерами Комитет, которому подчинены испытанные в недавней афганской войне спецназы армии, милиции и госбезопасности, быстро наденет намордники на сепаратистов в республиках. А между тем в срочном порядке обяжет парламент и правительство СССР принять животворные экономические решения. И всё в стране наладится.

У дяди Мити, как и у моего отца, провозглашённая чрезвычайщина тоже вызвала радужные чувства. Но при отличном толковании её вероятных последствий.

Он сначала узрел танки на московском Садовом кольце, а затем, сидя в своем кабинете в НИИ, впитал обращение ГКЧП. То и это ни в жар его, ни в холод не бросило, а подзудило сказать себе:

— Смени, мил друг, ударный труд на шалопутный бунт — срывайся с рабочего места под крышей и ступай озоровать под открытым небом!

Его весёлость от грохота танков и словес ГКЧП не была наигранной. В них, явно направленных против Ельцина, ему послышались здравицы Ельцину.

Между 10 и 11 утра дядя Митя подгрёб к площади у тыльной стороны Дворца парламента РСФСР. Там уже топтались и сновали сотни человек. От минуты к минуте толпа возрастала. На площадь шли и шли очень разноликие москвичи, на лбах которых дядя Митя читал одинаковое речение:

— Мы встревожены чрезвычайщиной и не согласны её принять.

В толпе были и упёртые дельцы, разбогатевшие в перестроечных кооперативах, биржах, банках, и помешанные на демократии энтузиасты с лозунгами «Лучше смерть, чем диктатура!» Были в ней богемные профи, уловившие в ГКЧП угрозу творческой свободе, и того же опасавшиеся любители культур-мультурной продукции. Были и непонятно от чего переполошившиеся.

Тревога и протестный настрой в толпе грамотно распалялись дяди Митиными знакомцами: народными депутатами РСФСР из «Демократической России». Едва они — по одному или по двое-трое — выныривали из подъездов парламентского Дворца, их сразу окружали кучковавшиеся на площади:

— Чего ждать? Что делать?

Реплики депутататов-демороссов, услышанные дядей Митей там и сям, сводились к общему знаменателю:

— Сейчас всё равно, ужасен Горбачев или прекрасен. Но он — действующий президент СССР. Им согласие на сложение с себя полномочий не давалось, и его отстранение с поста противозаконно.

Члены ГКЧП — это хунта, которая узурпировала власть, чтобы развернуть страну от демократии к тоталитаризму. Введение ею чрезвычайного положения — первый шаг к подавлению всех свобод и к расправе с инакомыслящими.

Мы с этим не смиримся и рады тому, что вы пришли нас поддержать. С нами президент Ельцин, руководители российского Верховного Совета и Совета министров. Они уже находятся здесь. Сюда едут все народные депутаты РСФСР.

Дворец парламента или Белый дом должен стать центром сопротивления хунте, и мы просим вас не расходиться. Вы можете помочь властям России предотвратить развязывание террора в СССР, она поможет вам спастись от него. Вместе — победим!

Каждому из ораторов дядя Митя не прочь был аплодировать. Всё, что они талдычили, ему нравилось: и то уместно, и другое — и ничего лишнего. Но про себя он над ними похохатывал. Потому что депутаты-демороссы, подбивая слушателей на задиристость, сами были одержимы тем страхом, который нагнетали:

— Грядёт кровавый террор!

У дяди Мити восприятие чрезвычайщины было совершенно иным.

Они, демороссы, видели в членах ГКЧП самостоятельную группу-силу. Он — марионеточную.

Они в обращении «свирепой хунты» к народу углядели чуть ли не 100-процентную угрозу политического насилия, он — нулевую.

У него, напичканного сведениями от всезнающих знакомых, была чёткая ясность: кто есть кто в ГКЧП.

Ключевые в нём фигуры: вице-президент Янаев, принявший на себя обязанности президента СССР, председатель КГБ Крючков и министр обороны Язов, — являлись добропорядочными личностями без двойного дна. Каждый из них был возвышен Горбачёвым и каждый служил государству через служение ему лично. Предательство ими благодетеля исключалось.

Зная о том, дядя Митя был убежден: ГКЧП — это затея одержимого манией власти Горбачёва. Он глупостями профукал дорогое его сердцу собственное абсолютное единоначалие в СССР. Сам развязал руки сепаратистам в республиках, а сам покончить с ними чурается. И потому надумал загрести жар чужими руками:

— Пусть мои якобы вышедшие из повиновения подчиненные застращают чрезвычайщиной Ельцина и иных республиканских лидеров. А когда они в штаны наложат, я немедля оправлюсь от мнимой болезни и всех — как захочу! — выстрою.

Не сомневаясь в марионеточной природе ГКЧП, дядя Митя не колебался и в прогнозе, насколько далеко чрезвычайщина может зайти.

Никто из ключевой троицы ГКЧП не обладал субъектным волевым началом. Горбачёв назначал на высокие посты тех, в ком ценил не только преданность себе, но и отсутствие властных амбиций и податливость. Янаев, Крючков и Язов всегда держались в тени, никакого личного влияния на умы граждан не имели и солировать в политике пригодны не были.

На достижение заявленных в обращении ГКЧП целей любой ценой они, с их покладистостью, конечно же, отважились бы. Но только в случае письменных распоряжений Горбачёва. А он хотел и сепаратистов обуздать, и сберечь любовь к себе на Западе за допущение свобод в СССР.

Жажда всемирной популярности, как полагал дядя Митя, превосходила в разжиженных мозгах Горбачёва жажду вернуть свою былую всевластность в стране. Поэтому от него никаких указов о применении насилия не последует. Он, дав добро на чрезвычайщину, надеется:

— Демонстрации силы ГКЧП вполне будет достаточно для того, чтобы Ельцин и другие сепаратисты сами прибежали ко мне на поклон.

С этой трактовкой замысла ГКЧП, возникшей у него утром 19 августа, дядя Митя прибыл к парламентскому Дворцу, с ней и остался в толпе, где депутаты-демороссы накаляли пустопорожные страсти на предмет кровавого террора.

До полудня число москвичей на площади у Дворца перевалило за тысячу. Их всех вскоре созвали к ближайшей улице, где стояла бронетехника. Туда пришёл Ельцин и, взобравшись на танк, обратился к толпе — спокойно и уверенно:

— Меня не соединяют по телефону с Горбачёвым, в его болезнь я не верю и потому право на присвоение чрезвычайных полномочий ГКЧП не признаю. Все его распоряжения до созыва высшего органа союзной власти, Съезда народных депутатов СССР, на территории РСФСР объявляю незаконными и не подлежащими исполнению.

Сказанное им устроило дядю Митю лишь отчасти. Чрезвычайщина с лязгом в Москве танковых гусениц, с оцеплением военными административных зданий, с приостановкой выпуска газет, с отменой всех телепрограмм и запретом митингов заметно Ельцина не испугала. Но заявлением на танке о неподчинении ГКЧП он ничего не проигрывал и ничего не выигрывал.

Точку зрения свою ни с кем в толпе, которая на парламентской площади всё более возрастала, дядя Митя не обсуждал. Но про себя рассуждал:

— Если правление ГКЧП затянется хотя бы на неделю, то бабушка надвое сказала — куда ход событий вывезет. Чтоб немедля повернуть его в свою пользу, Ельцин должен пойти на риск.

Сама собой у дяди Мити сложилась невзначай присказка:

Бьют часы кремлёвской башни

В честь того, кто бесшабашней.

Он верил в готовность Ельцина к риску. И она бабахнула.

Под вечер, когда на площади бурлили неприязнью к «свирепой хунте» уже свыше десяти тысяч человек, Ельцин подписал указ № 61. А в нём потребовал от всех структур исполнительной власти СССР перейти в его, президента РСФСР, подчинение.

Сообщение о том с балкона парламентского Дворца вызвало в огромной толпе громкое «ура!» И дядя Митя в её гуще внутренне возликовал вместе с ближними с ним и дальними. Что он ожидал, то приспело: Ельцин пошёл-таки на риск — или я пан или пропал. Брошенный им ГКЧП прямой вызов придал толпе прилив энергии и бравады:

— Хунта не пройдёт! Мы день и ночь будем стоять у «Белого дома» (парламентского Дворца). Мы костьми здесь ляжем, но защитим демократию — защитим Ельцина.

Охранительные эмоции толпы душу дяде Мите веселили, но и на особую мысль наводили:

— Обнародовав свой 61-й указ, Ельцин совершил уголовно наказуемое деяние. Янаев и прочие высшие должностные лица в ГКЧП присвоили себе высшие полномочия согласно закону СССР о чрезвычайном положении. У Ельцина же нет ни малейшего правового основания на переподчинение себе союзных властных структур. Публично посягнув на то, он вечером 19 августа заслужил обвинение в покушении на захват власти в СССР. ГКЧП просто обязан его арестовать. Немедленно он этого не сделает, ибо не имеет приказа от Горбачёва на насильственный разгон толпы. Но её стояние перед Дворцом парламента уберегает Ельцина от наручников лишь на время.

Дядя Митя прикинул:

— Сейчас в толпе где-то 15 тысяч человек. Если она вскоре в пять раз станет больше, то её численность составит лишь долю процента от общего числа жителей Москвы. А средь 12 миллионов москвичей сотням тысяч наверняка по нраву обращение ГКЧП. И если его члены, с согласия Горбачёва, завтра или послезавтра призовут их через парткомы КПСС двинуться к Дворцу парламента, то наступит демократия — мама не горюй! Под натиском сотен тысяч тел с лозунгами «Ельцин — самозванец»», «Бориса-Лжедмитрия — в тюрьму!» толпа на парламентской площади растает как кусок маргарина на горячей сковородке. Чтобы этого не случилось, ей надо не торчать здесь с клятвами костьми лечь за Ельцина, а нагло мутить воду в Москве.

Очевидное дяде Мите яснее ясного было и его старшим товарищам из ЦДЛ, с которыми он в ночь с 19 на 20 августа повидался в толпе после их разговоров в парламентских кабинетах. Все они почти были в добром расположении духа:

— У окружения Ельцина и у большинства депутатов — сумятица в мозгах. Многим мерещится, что вот-вот начнется штурм Дворца. И мало кто там разумеет, что за самозванство в союзной власти угроза Ельцину исходит от мирной тягомотины. До него самого, хряпнувшего водки для храбрости, это в сей момент тоже вряд ли доходит. Но он, нутром почуяв крупный властный куш, нутром же, похмелившись с утра, угадает — на что исподволь ориентировать толпу на площади.

Кто-то из старших товарищей сказал дяде Мите:

— Не вычислишь ты здесь сподручных в актуальной агитации — они сами на тебя выйдут.

Ни в остаток ночи, ни на следующий день 20 августа усталость с ног дядю Митю на площади не свалила. Он не расфуфыривался в охлаждении охранительного пыла защитников Ельцина — поощрял его:

— Давайте строить баррикады, запасаться камнями и обрезками труб — дадим отпор свирепой хунте!

Тем же занимались и его единомышленники на площади. Но им тот пыл защитников был нужен не сам по себе. Накаливая в толпе задиристость, они незаметно пробудили в ней агрессивность и выплеснули её на улицы Москвы. Подбили группу молодежи в ночь с 20 на 21 августа напасть на БМП — боевые машины пехоты, патрулировавшие Садовое кольцо.

Эти машины посланцы толпы, перекрыв им движение троллейбусами, попытались поджечь бутылками с зажигательной смесью. Экипажи БМП открыли предупредительный огонь. Двое нападавших погибли от срикошетивших в туннеле пуль, один — от наезда колесами.

Если бы хоть одна боевая машина запылала, то взрыв в ней боеприпасов унёс бы десятки жизней. Но и трёх смертей защитников Ельцина дяде Мите с единомышленниками вполне было достаточно для достижения поставленной цели.

Кровь на Садовом взвинтила толпу у Дворца парламента. Вину за её пролитие она в мгновение ока возложила, разумеется, не на тех, кто науськивал погибших парней жечь БТРы и не на их экипажи, а на членов ГКЧП. Они из умозрительно свирепой хунты превратились в умах на площади в хунту, забрызганную кровью. И умеренная агрессивность, посеянная в толпе дядей Митей с единомышленниками, сделалась у неё неистовой. Она теперь была склонна не столько защищаться, сколько нападать.

До рассвета 21 августа в толпе уже зазвучало:

— Даёшь штурм административных зданий!

Слушая эти призывы, дядя Митя посочувствовал членам ГКЧП:

— Непростая у вас, товарищи, альтернатива: или ружьё, которое вы в Москве вытащили, должно стрелять в толпу, или вам придется сдаваться на её милость.

Что они предпочли — стало известно утром. Министр обороны Язов отдал приказ военным убыть с техникой в места их дислокации. Председатель Комитета государственной безопасности Крючков попросил Ельцина послать с ним кого-то в Крым:

— Вы возмущались изоляцией Горбачёва — мы готовы её отменить и доставить его в Москву для исполнения обязанностей президента СССР.

В ночь с 21 на 22 августа дядя Митя, отоспавшись дома, увидел в теленовостях сюжет о прилёте Горбачёва на московский аэродром и мысленно послал ему привет:

— Так ты, пташечка, с ГКЧП запела, что мигом кошка тебя съела.

Свою причастность к взбудоражившей страну чрезвычайщине Горбачёв отрицал категорически. Но когда 22 августа арестовали председателя КГБ Крючкова, то он, ошарашенный обвинением в преступлении против президента СССР, заявил перед телекамерами:

— Да мы ещё с ним вместе поработаем…

Удастся ли Горбачёву откреститься от посаженных в тюрьму соратников — дяде Мите было всё равно. Хана чрезвычайщине в любом случае вела к тому, чего он желал.

Не дав ГКЧП добро на разгон жалкой по численности, но агрессивной толпы, Горбачёв — Верховный Главнокомандующий самыми могучими в мире вооружёнными силами — и сам теперь не мог с ней расправиться. Она, напугав своими выходками гэкачепистов и заставив их освободить его из якобы заточения, стала теперь главной политической силой в Москве. А поскольку её симпатии безраздельно принадлежали Ельцину, то ему с его норовом теперь не трудно было вить верёвки из Горбачёва.

Вечером 22 августа дядя Митя влился в толпу, бурлившую на прилегавших к Кремлю площадях. Некоторые из тех, с кем ему довелось лелеять агрессивность у стен парламента, каблуками стучали: надо учинить погромы в зданиях КГБ и ЦК КПСС. Он их отговаривал:

— Нет теперь в том никакого смысла. Я, ты, он, она — нас куча целая дана Ельцину, и этого ему вполне достаточно.

Уже следующим утром, 23 августа всем стало понятно: кто отныне в Москве пан, кто пропал.

На открывшейся сессии Верховного Совета РСФСР Ельцин укокошил Горбачёва как Генерального секретаря ЦК КПСС. Вручил ему свои указы о приостановке деятельности партии и передачи её имущества и денег российским госорганам. И тем же утром указы самого Горбачёва как президента СССР о новых назначениях в союзном правительстве были написаны под диктовку Ельцина.

Крушение ненавистного дяде Мите режима власти Горбачёва становилось неизбежным. И он, использовавший законный отпуск на агитацию в ельцинской президентской компании, со спокойной душой написал заявление на отпуск за свой счёт:

— Мавр сделал дело, мавр может отдохнуть.

За минувший год с хвостиком дядя Митя внёс достойный, по его оценке, личный вклад в грядущую капитуляцию Горбачёва перед Ельциным. И за собственными играми абсолютно упустил из вида, что экономика в стране осенью 1991-го уже была доведена до ручки: во всех магазинах пустые полки. А это означало, что у Ельцина, советского по сути своей деятеля, питомца административно-командной системы социализма, уже нет шанса приступить к тому её обновлению, которое было возможно в случае избрания его Генеральным секретарем в 1987-м.

В октябре 1991-го Съезд депутатов РСФСР, высшая инстанция власти, предоставил президенту Ельцину дополнительное, не предусмотренное российской Конституцией право: назначать и увольнять министров правительства без согласования с парламентом.

План реформ, за который Ельцин ухватился, был разработан внуком знаменитого в СССР писателя Аркадия Гайдара — Егором Гайдаром. Его, при переводе в 1990-м из теоретического органа ЦК КПСС, журнала «Коммунист», в главный печатный орган того же ЦК — газету «Правда», её главный редактор Фролов представил коллективу «правдистов» так:

— Он — молодой публицист и доктор экономических наук в одном лице — надежда нашей коммунистической журналистики.

Какие идеалы на самом деле таились за его пухлыми щеками, один из читателей «Правды» — дядя Митя знал точно от своего приятеля, со студенческих лет контачившего с Гайдаром. И когда тот в том же 1990-м улизнул из органа ЦК в НИИ, чтобы попотеть в теории нового уклада, дядю Митю не это удивило, а то, что, сочиняя проект капитализма, Гайдар не вышел из Компартии. У него, упрямого книжного мальчика, был страх перед всесилием партийно-государственной бюрократии. Он не твёрдо верил, что она не вечна. И потому родил проект с перекосом:

— Перво-наперво — нанести удар по административно-командной системе. Всё управление экономикой раздолбать и вручить её судьбу рынку: пусть он регулирует малое и великое.

Дядя Митя, ездивший в командировки в самые продвинутые страны Запада, признал гайдаровский вариант перехода к капитализму худшим из возможных. Но именно он был выбран Ельциным. А его чутью дядя Митя всецело доверял — нырнём в дерьмо, чтоб вызвать к нему отвращение народа и потом начнём строить разумный, устраивающий большинство граждан уклад-строй.

За осень 1991-го Ельцин обкорнал Горбачёва в полномочиях союзного президента так, как ему было угодно. А в декабре подписал с лидерами самых крупных советских республик соглашение о ликвидации СССР как самостоятельного государства. В первые дни 1992-го в уже напрочь суверенной Российской Федерации был дан старт реформам по Гайдару. И уже с этого же года дяде Мите снова и снова пришлось бросаться на помощь Ельцину:

— Служил до усов — буду служить до бороды.

Внедрённый Гайдаром вольный рынок не просто шокировал — он вверг в бедствия подавляющее число российских граждан. Их страдания мало-помалу впитывались народными депутатами РСФСР, и они, в большинстве своём, разладили с Ельциным. Во всех столкновениях между ними дядя Митя активно участвовал.

В декабре 1992-го он мёрз на митингах у Кремля. Подогревал дух толпы, которая требовала от депутатского Съезда не гнать в шею Гайдара. Тот не был утвержден главой правительства, но митинги в его поддержку подкрепили Ельцина в решимости продолжать гайдаровские реформы.

Весной 1993-го у той же кремлёвской стены на Красной площади дядя Митя подпевал в толпе: нет депутатскому импичменту президента Ельцину. Импичмент не удался.

В октябре 1993-го, когда Ельцин, презрев Конституцию Российской Федерации, издал указ о роспуске её парламента, в Москве произошло восстание. Сотни тысяч сторонников Конституции разметали десятки тысяч военных, которые отрезали депутатов от мира в парламентском Дворце. Власть Ельцина, отправленного в отставку решением Съезда, повисла на волоске. В ночь с 3 на 4 октября дядя Митя примчался к мэрии Москвы, чтобы примкнуть там к собравшейся там толпе сторонников Ельцина. Они призвали президента: не дрогни и оружием покончи с гадиной — с высшим в Российской Федерации органом власти, Съездом народных депутатов.

Съезд разогнали залпами из танковых пушек по депутатскому дворцу. Ельцин усидел в Кремле, рыночные реформы от Гайдара пошли дальше. Власть Ельцина, желанного дяде Мите, устоялась. Но она же от возлюбленного им ЦДЛа отлучила его навсегда.

Саша включил зажигание джипа. Кейт заёрзала на сиденье. Он её успокоил:

В неведении о картине разрыва романа дяди Мити с ЦДЛ ты не останешься. Но её я тебе нарисую на другом пространстве.

Они тронулись вниз по Большой Никитской. Саша заговорил:

— Рынок Гайдара с его гиперинфляцией скорёхонько съедал рублёвые сбережения дяди Мити. А его институт, где он имел высокий оклад, расформировали — гайдаровский капитализм ненужными сделал не только конструируемые им станки, но и все заводы высокоточной индустрии.

Государственное издательство, где была свёрстана новая книга дяди Мити, разорилось, и никакие гонорары за выкрутасы в изящной словесности ему уже не светили.

Некоторые его нервно-даровитые коллеги по техническому изобретательству, узнавая, что этажи их НИИ занимают банки и торговые павильоны, лезли в петлю. Некоторые писатели, лишившиеся шансов хоть копейку получить за готовые книги, впадали в запои. Дядя же Митя от потери средств существования не успел пригорюниться, поскольку не был забыт теми, с кем вместе мостил Ельцину дорогу в Кремль.

Его дважды звали на должности начальников то ли департаментов, то ли управлений в российском правительстве. Он деликатно отнекивался, думая при том:

— Исполнять указания гайдаровских мальчиков-министров с двумя извилинами в мозгу я могу только по приговору суда.

Ему предлагали войти в директорат частных компаний, которые ударно скупали всевозможную недвижимость и предприятия. Он увиливал с мыслью:

— Нажиться на имуществе убиенного государства не так зазорно, как на обирании богатого покойника, но любое мародёрство либо боком выходит, либо на психике дурно сказывается.

В капитализм гайдаровского пошиба дядя Митя вошёл через тесные врата, напрягая свои извилины и прожилины.

С Большой Никитской Саша повернул джип направо, повёл его по Никитскому же бульвару, метров за сто до нижнего конца которого затормозил у тротуара и обратился к Кейт:

— Смотри прямо: через дорогу от нас — тот самый ресторан «Прага», где дядя Митя отмечал защиту своей докторской диссертаций и где мой дядя Антон хотел отужинать с братьями по случаю своего возвращение в Москву. На этой же стороне улицы, которая называется Новый Арбат, стоит средь ей подобных офисная башня, в которой я подростком не раз поднимался на шестой этаж пить чай с шоколадом.

Она изначально принадлежала какому-то союзному министерству, а после упразднения СССР — парламенту РСФСР. Когда его в октябре 1993-го не стало, то в этой башне, перешедшей в ведение администрации Ельцина, дяде Мите за символическую почти плату сдали несколько комнат — сработало старое знакомство. Как только он их аренду оформил, то заявил друзьям:

— С сего дня я из Дмитрия Андреевича оборачиваюсь в Ивана Дмитриевича и впредь прошу именно так меня звать-величать.

Сразу в успех его перевоплощения поверили немногие. Но он, уже к тому дню зарегистрировавший три издательства, вскоре получил опять-таки по блату офигенный кредит, и те, кто посмеивался над рождёнными им планами, покаялись:

— Горе нам, маловерам! Ты, парень-ураган, конечно же, станешь в ельцинской России таким же крупным деятелем в книгоиздании, каким в царской России был Иван Дмитриевич Сытин.

Шутя замахнувшись на уподобление Сытину, дядя Митя, в отличие от того, не строил планов проникнуть во все сегменты книжного рынка. Но он, отобрав лучших спецов из обанкротившихся государственных издательств и усадив их в башню на Новом Арбате, наладил процветающий бизнес.

Первое его издательство исполняло заказы бюджетных организация на учебники, календари, буклеты и прочую мелочь. Второе — готовило к печати за установленную плату рукописи знаменитостей, богачей и чиновников. Третье гнало в торговлю эротическую и детективную литературу.

Все издательства приносили прибыль. Особенно большой она была у третьего. Насколько велики были доходы самого дяди Мити — на себе ощущали не только его близкие родственники, но их сослуживцы.

Мой отец в 1990-е продолжал работать на авиацию в том же конструкторском бюро, которым и раньше руководил. Мой дядя Антон после упразднения его министерства так же возглавил КБ — но космическое. Скудная зарплата в обоих государственных бюро, невостребованных рынком и брошенных на произвол судьбы правительством, не выдавалась месяцами. Но и отец, и дядя Антон, побираясь на стороне, кое-как свои коллективы подкармливали. И они по-прежнему пахали над высоколобыми проектами, хотя и жили впроголодь. И мне, мальцу, которому тогда редко перепадало сладкое, очень сильно врезался в память такой вот случай.

К нам домой на Патриаршие пруды заявляется дядя Митя, проходит с сумкой на кухню и из неё высыпает на стол перед моим отцом пачки рублей в крупных купюрах:

— Прими мой подарок к празднику Первомая.

От вида горы денег отец молча открыл рот. Но вмиг растерянность расточил:

— Я такой твоей щедростью подавлюсь, а моё бюро проглотит её за милую душу с низким тебе поклоном.

— Его интересы, — ткнул отца пальцем в грудь дядя Митя, — я, зная твоё жестокосердие, и учёл. Ты же не откажешься грузить своих товарищей работой, даже если они только на хлебе и воде будут сидеть. Но хорошо ли им тощать в нитку?

Денежные подарки отцу, дяде Антону и их коллективам дядя Митя потом делал многажды.

Он беззаботно тратил деньги, потому что весело их огребал. Но бизнес с уймой контактов так его изматывал, что сил на посиделки в ЦДЛ не оставалось. Когда же их ему, наловчившемуся всё подгонять под свои планы, вздумалось возобновить, то в нём почти рыдания всколыхнулись.

Пока дядя Митя встраивал себя в капитализм — капитализм встроился в ЦДЛ. Он на пространстве Пёстрого зала и зала Дубового открыл шикарный ресторан «Охотник», где цены чуть ли не до обмороков доводили и обнищавших писателей, и их преданных читателей с почитателями. Душевной публике капитализм в ЦДЛ выделил буфет под женским туалетом. Но он унылостью обстановки и закрытием за три часа до полуночи, когда разговорам по душам полагалось едва разгораться, заманить её не мог.

Шансов на романы с прелестницами в ЦДЛ у дяди Мити не стало — и его роман с ним дал дубу. Новое место отдушины он выбрал совсем неподалёку отсюда.

Они поехали дальше по Никитскому бульвару. На его стыке с Новым Арбатом развернулись в обратную сторону. Через минуту Саша, остановив джип у забора из железных прутьев, попросил Кейт взглянуть сквозь них на старинный особняк со скромным благородством.

— Теперь ты зришь заведение, подобное ЦДЛ, — Центральный дом журналистов. В обиходе он именуем и известен, как Домжур. От него через дорогу — одна станция метро, а чуть в стороне от неё — целых три станции. Удобство путей к нему в первую пятилетку 1990-х сплелось с удобоваримостью нравов в нём. В его Тёмном баре и Светлом пивбаре свободный стул припозднившемуся посетителю найти было проблемно. Здесь за столиками лицом к лицу, бок о бок, спиной к спине теснились и обелявшие, и обличавшие режим Ельцина. Любезности между ними не было. Драки случались. Но не по политическим мотивам — лишь по теме «Шерше ля фам».

Домжур с распахнутыми пред всеми дверьми затягивал в себя дядю Митю так же, как и некогда открытый лишь для писателей ЦДЛ. И здесь он тоже увеселительно-амуральные посиделки совместил с забавами в политике. Опять потужил силёнки во имя и во благо растерявшего популярность Ельцина, который в 1996-м выдвинулся на очередные выборы президента России.

Его избирательному штабу поставить в заслугу своему кандидату хоть что-то привлекательное было почти нечего. Выбранный им гайдаровский вариант рынка терзал большинство граждан всё больней. И поэтому штаб учинил в предвыборной агитации их запугивание:

— С Ельциным вам — горько, а без него — крышка. Выиграет выборы Зюганов, лидер дочки КПСС, Компартии Российской Федерации, — кошмар в стране наступит. Произойдёт такой же поворот от капитализму к социализму, как в 1917-м. А это — новая Гражданская война, разруха, голод, холод в домах и массовый террор!

На то, чтоб застращать народ Зюгановым и окарикатурить его, дядя Митя сполна использовал всю остроту своего ума. К нему в Домжур — но не в Тёмный бар и не Светлый пивбар, а в ресторан с белоснежными скатертями — ельцинский штаб, засевший в бывшей гостинице ЦК КПСС, подсылал изготовителей печатной агитации. И он им, распаляясь под частое чоканье рюмок, порцию за порцией выдавал изощрённые буни-муни — как лучше вылепить из Зюганова коммунистического злыдня.

Денег за свои услуги дядя Митя не просил. Но старался он в Домжуре небескорыстно. И как только правдами-неправдами Ельцин переизбрался в президенты, ему стали воздавать мзду борзыми щенками — заказами его издательствам на книги, за которые щедро платили из бюджета.

С Домжуром дядя Митя сроднился не слабее, чем с ЦДЛ. Ходил бы он в этот вот особняк на Никитском бульваре из года в год и ходил. Но и сюда, во второй милый его сердцу приют трёпа и флиртов, вторглась безжалостная лапа капитализма.

Тёмный бар и Светлый пивбар Домжура были соединены. В их стенах навели лоск и открыли дорогой кабак. В вестибюле же особняка отгородили закуток с баром, где цены мало отличись от ресторанных. Они душевную публику выморили, как дустом. И дядя Митя от Домжура, как и от Центрального дома литераторов, отрешился навсегда.

За паузой Саша отчеканил:

— Но тебе, Кейт, в поиске собеседников для твоей боевой социологической задачи и в ЦДЛ, и в Домжур, резонно заглядывать. Они стоят, как ты убедилась, в козырных местах Москвы. На сценах в их актовых залах престижно показываться мнящим себя инженерами умов-душ. К ним стекаются разномастные зрители. Они, по окончанию представлений наверняка задерживаются выпить-перекусить и в буфете под женским туалетом ЦДЛ, и барном закутке Домжура. Кроме зрителей, ты, вероятно, можешь иногда обнаружишь в обоих домах и тех, кого в них ноги сами заводят по давней привычке. Но дядя Митя тебе средь писателей и журналистов не попадётся…

— Он, — закралась мысль у Кейт, — распрощавшись с Домжуром, вообще поставил крест на увеселительных посиделках по вечерам?

— Так было — и не так. Его, парня-урагана, у которого при чёткой организации книжного бизнеса и деньги прибывали, и свободное время образовалось, приворожили казино. Они со второй половины 1990-х стали ему райскими кущами. Пару раз в неделю он проводил в них вечера и ночи. До того, как сменивший Ельцина в Кремле Путин федеральным законом казино в России прихлопнул.

Слово «казино» высекло у Кейт вопрос:

— Моя русская подруга Нюта Булава, чьи реплики в нашей с ней переписке на Фейсбуке* ты нередко ободряешь, пристрастилась играть на деньги, ещё учась в школе в Петербурге. Её, девочку-акселератку, это настолько захватило, что после закрытия в российских городах игорных заведений, она три месяца была сама не своя. С твоим дядей нечто похожее не приключилось?

Саша рассмеялся:

— Совсем не о грустном ты спросила. Где-то за год до ликвидации в Москве последнего легального казино дядя Дима между прочим процитировал мне строки выдающегося советского поэта Маяковского о крупном русском поэте ХIХ века:

А Некрасов

Коля,

сын покойного Алёши —

Он и в карты,

Он и в стих,

И так неплох на вид…

А затем на себя переключился:

— Я, задатками в словесности не тщедушный, не раскопал их — не раскрыл, в зачаточном оставил состоянии. Мне не подобает хоть как-то с кем-то из мира настоящей литературы себя сравнивать. Зато и Коля, сын Алеши, и Михайлов сын Федя Достоевский в азартных играх мне, с моим техническим талантом, даже в подмётки не годятся.

Когда он этим похвалился, то сам уже за руль не садился. Ездил с водителями при «сучках» — укороченных автоматах Калашникова. А по возвращении из казино его до порога квартиры его сопровождали два охранника с пистолетами в кобурах подмышками. Поэтому есть основания верить, что дядя Митя на самом деле крупно выигрывал в казино мастерством. Но не исключено, конечно, и то, что он там, как незаурядный игрок, лишь снимал сливки по сговору в отмывании денег: мне — половинка, остальное — вам.

Жажда лёгкой наживы ему в плоть не въелась и в подпольные игрища его не заманила. На шальные деньги от казино им на окраине подмосковной деревни были куплены заброшенные земельные угодья с толстенными липами и проточным прудом. На этих угодьях он навёл красоту, поставил терем с флигелями, теплицей и после похорон мамы — моей бабушки Вари, которую без внимания постоянного не оставлял до смерти, — превратился в сельского жителя.

Права на издательства дядя Митя до сих пор не продал. Но сам в книжный бизнес лет семь последних не влезает — лишь недотошно контролирует его из деревни. А там он отнюдь не бездельничает. Поднимает к облакам самолёты ближайшего аэроклуба и прыгает с парашютом. Разводит с помощниками рыб ценных пород, руководит садовником-огородником. И уйму времени тратит на изобретение роботов в одном смахивающем на ангар флигеле, который оснащён по новейшему писку технической моды.

В Москву из деревни дядю Митю нет-нет, да и заносит на пару дней. Когда это случается, то ужинать он из родительской квартиры в высотке у метро «Баррикадная» отправляется туда, куда мы вот-вот прибудем.

Они поехали чуть вверх по Никитскому бульвару и Саша, прижав джип к тротуару, указал Кейт на ресторанчик с вывеской «ЖАН-ЖАК»:

— Здесь нет ничего супер-пупер: цены и напитки-блюда — такие же примерно, как и в прочих заведениях на Никитском и Большой Никитской. Но в «Жан-Жаке» какие-никакие капельки шарма распылены, и в нём по будням и в субботу — многолюдье, как некогда в Домжуре.

Сюда после моего возвращения из Америки дядя Митя меня несколько раз зазывал. Всё мне здесь понравилось. И я рекомендую тебе мимо сей точки не проходить.

Сегодня воскресенье, и ты видишь — все столики на улице под навесом «Жан-Жака» пустуют. Сейчас, вероятно, много есть свободных мест и в двух его залах. Поэтому предлагаю: давай где-то тут и отужинаем.

Кейт приоткрыла дверь:

— Есть предложение, нет возражения. Легкий голод у меня — на подходе.

Они, выйдя из джипа, заняли на улице столик у окна, крайнего от входа в «Жан-Жак». Из него вынырнул официант, помахал им рукой, и нырнул обратно: сейчас принесу меню.

Ему в ответ Кейт кивнула и уставилась на Сашу:

— Любопытно: а с какими мотивами твой дядя вовлекал тебя в свои посиделки в «Жан-Жаке»?

— Спроси что-нибудь полегче.

Он откинулся на спинку стула с приливом некого необычного света в лице:

— Нутро дяди Мити — всегда для меня потёмки. Про его отношение ко мне я знаю то, что ничего не знаю. Но ему удалось внести в мою жизнь кое-что очень важное.

Он подружил меня с небом в 14 лет, захватив с собой в Крым. Там в заветном месте основателей советской авиации, в Коктебеле, мне им было сказано:

— Будешь в компании моих друзей хорош как мальчик на побегушках — научим тебя соколом парить в воздухе, чтоб не спотыкаться на земле.

Тогда же его компания взялась натаскивать меня к первому полёту и спихнула с коктебельской горы Климентьева. Взмыв к небесам и круг описав, я упал в море. Как шилом ужаленный, путаясь в стропах параплана, не завопил, а душу в пятки уронил. Но после того потерял страх перед любой внезапной угрозой.

В три следующих августа в Коктебеле дядя Митя превратил меня в опытного пилота в безмоторном воздухоплавании. Полёты в потоках ветра то вверх к облакам, то вниз к морю меж вулканом Карадаг и горой Климентьева, удивительно на мне сказались. Тихо скользя на параплане по небу, как на огромных качелях, я обретал то умиротворение, от которого потом не хотелось освобождаться. Приобщением к полётам в Коктебеле дядя Митя, по сути, привил мне особое мироощущение — всё сущее принимать с радостным спокойствием.

На третьем курсе университета я от творческих удач возомнил, что теперь уже сам Лобачевский и Риман с Эйлером меня по плечу похлопывают. А будущему великому математику разве должно по мелочам разбрасываться? Тексты на английском мне поддаются вполне, устная речь — нет. И чего дёргаться, дабы понимать её? Если породистого скакуна запрягать на вспашку огородов, он в клячу превратится.

Я отказался от курсов английского. Прознав про это, дядя Митя пригласил меня к себе домой. Показал снятые им видео окрест горы Харрис Хилл в штате Нью-Йорк. Поведал: там глубь Баракольской впадины и высь дугообразного хребта создают не менее разгульные воздушные потоки, чем у горы Климентьева в Коктебеле. А потом спросил: не прочь ли я туда смотаться на полёты?

Его вопрос меня возмутил: какой преданный коктебельским красотам планерист откажется поплевать сверху на чужие просторы?

— Тогда, — подсёк он заглотанный мною крючок с наживкой, — бери вот тот пакет. В нём десять американских фильмов с русскими субтитрами. Смотри их до тех пор, пока не будешь готов услышать от меня десять стихов на английском. Сумеешь их перевести — будешь летать в Америке. Виза в США тебе будет.

За всё время, проведенное на Харрис Хилл и в Нью-Йорке, дядя Митя не проронил со мной ни одного русского слова. Благодаря ему я получил мощнейший толчок к вживанию в английский. А с этим растормошил свои нервные центры так, что потом стал понимать специальную литературу на других языках.

Из каких побуждений упомянутые и иные милости оказывал мне дядя Митя и что за чувства он при том к моей особе испытывал — это тёмный лес для меня.

На стол перед ними были положены папки с меню. Официант, записав их заказ, убыл. Кейт спросила Сашу:

— Вкушая здесь с дядей, ты что-то примечательное вкусил, помимо еды с питьём?

— Мы ужинали осенью и зимой в дальнем зале «Жан-Жака», где дядя Митя заранее бронировал столик. К нему обычно подходили поздороваться-обняться и два его сверстника, и с десяток примерно парней и девушек моего возраста и даже моложе. Некоторых он приглашал присоединиться к нам.

Разговоры в сумбурно возникавших за нашим столом компаниях шли на разные темы. В том и в сём дядя Митя, как и раньше, озоровал словом. А когда кто-то западал на политику, он почти всегда сникал – вяло что-либо мямлил.

Всем его собеседникам были любы порядки в России до 2000 года и противны нынешние. Тогда, при Ельцине, с огрехами и прорехами, под писк и визг народа, страна двигалась к утверждению в ней нормального капитализма — такого, как на Западе. Путин же за почти двадцатилетнее своё правление Россией её капитализм извратил — создал строй-мутант, где и господствующей в нём бюрократии не шибко уютно, и жирной буржуазии зябко, и обычным гражданам хреново.

Сколько ужинов у нас было в «Жан-Жаке», столько раз за нашим столиком дядю Митю слева и справа осыпали фактами творящихся в путинском капитализме безобразий. Слушая собеседников, он, как правило, молча им поддакивал, качая вниз головой. А однажды вдруг философски зевнул:

— Мы за бульканьем вина испускаем слизь, как червяки, недовольные лопатой. Неблагородное это дело. Коль граждане в очередной раз дружно голосуют за Путина, пусть он гонит нашу матушку-Русь по выбранной им дороге — к тому же обрыву в пропасть, к которому своим путём идут Америка с Евросоюзом.

Спор за столиком не полыхнул. Захмелевшие собеседники дяди Мити, видевшие в нём, признанном гвардейце Ельцина, поборника западного капитализма, то ли не врубились во вброшенную им реплику, то ли восприняли её как неудачную шутку.

Кейт не утерпела:

— И он не стал вскрывать смысл сказанного, не взялся доводы приводить, что и путинский, и западный капитализм — это два варианта дрейфа в одну пропасть?

— Нет. Сказавши про эти варианты, дядя Митя повернулся к молодой соседке и приобнял её со словами: «О, милая Леночка, я хочу выпить за песнь звезд в твоих очах!»

— Ну, а ты — если не сразу после той посиделки в «Жан-Жаке», то на следующей встрече с дядей, — не допытывался ли у него: не сожалеет ли он, что был пособником Ельцина, который вместо обновления социализма насадил в России капитализм, неуважаемый твоим дядей вообще?

— Отвечу. Но с предисловием. Очень кратким. Занимаясь изобретательством сначала в одном, а потом в другом станкостроительном НИИ, дядя Митя, как я смею думать, сотрудничал с военнообязанными гражданами в штатском. С офицерами Комитета госбезопасности, коим надлежало вести промышленный шпионаж на Западе. Они в нём, хватком конструкторе, оценили не только знание трёх европейских языков и японского, но и дар располагать к себе собеседников. С их подачи его оформили на полставки в межотраслевой НИИ информатики, где был валютный фонд и где ему выписывали командировки на технические симпозиумы и выставки за границей.

На них он заводил неформальные контакты с иностранными коллегами и прощупывал — как можно тайно выкупить или на халяву стырить востребованные в СССР секреты. Его наводки чего-то стоили, потому что в Европу с Америкой и в Азию дядя Митя летал из года в год. И из впечатлений от общения в западном мире уже тогда сугубо личное к нему смонтировал отношение. Какое?

Однажды после его возвращения из Италии в начале 1980-х с ним в театре встретились мои родители, и отец, обняв брата, отстранился со словами:

— Костюмчик с Апеннинского полуострова не сидит на тебе, как ворованный, и физиономия твоя — будто у кота на масленицу. Ты на Западе явно недурно осваиваешься и вдохновляешься.

Дядя Митя отозвался припевом гулявшей тогда в неких тесных московских кругах песенки:

Ах, Запад!

Не пот — а запах.

Не женщины, а сказки братьев Гримм!

«Мартини»,

Бикини-мини

И наслажденье — вечное, как Рим…

Отец уловил иронию, с коей были преподнесены эти строчки:

— На Западе хорошо, но нам туда не надо.

В этом дядя Митя не разуверился и после других его загранкомандировок.

Кейт подняла руку:

— Ловлю момент, чтобы уточнить. Ты, надеюсь, не забыл: когда мы познакомились на акции «Захвати Уолл-стрит!», я стояла с плакатом «НАС — 99%!» Моё эго мизерно. Принять, что сегодня на Западе один процент собственников, не производя никаких ценностей, купается в роскоши, мне нетрудно. Но стыдно терпеть, что эти собственники-паразиты навязывают их деньгами свои правила в нравах, в политике и экономике. Раньше, при противостоянии с СССР, в Европе и Америке ими хоть как-то учитывались интересы человека труда. Теперь же они ущемляются беззастенчиво. Мне тошно жить под тотальную музыку паразитов, и это настропаляет меня против строя Запада. А чем капитализм отвратил твоего дядю тридцать с лишним лет назад?

— У него, заметь, чистого отрицания капитализма не было.

Он, капитализм, в западном обществе есть, и пущай там будет. Мы от него в 1917-м отказались — и слава Богу. И не нам от добра искать добра.

Что разумел дядя Митя под добром, прежде всего? В царской России, при феодализме с капитализмом, 80 процентов граждан не умели читать-писать. Советский социализм детей неграмотных крестьян превратил в мастеров индустрии, культуры и науки. Но не ущемил в них слитную с природой русскую удаль и широту души:

Раззудись, плечо!

Размахнись рука!

Ты пахни в лицо,

Ветер с полудня!

В 1960-е—1980-е экономика СССР неуклонно деградировала, а разноликих оригинальных граждан с азартом и уверенностью в себе в нём не убавлялось. На Западе же таковых граждан дядя Митя обнаружил раз-два и обчёлся. Те коллеги из капстран, с которыми он знакомился в загранкомандировках, были, как правило, приятны в манерах. И опять-таки, как правило, очень меж собой схожи — по односторонней профессиональной полноте, по стереотипам в мировоззрении и квёлому задору. Ему с ними часто было скучно, и это перво-наперво зародило в нём заморочку:

— Капитализм на Западе, производя обилье привлекательных товаров, воспроизводит единообразно унылый тип людей, и именно потому он в Советском Союзе не потребен. А от дефицита в стране качественных товаров наш замечательный народ вполне может избавиться и при социализме.

Так почему ж при таком убеждении он стал пособником, как ты изрекла, Бориса Ельцина, возродившего в нашей стране капитализм? Потому, прежде всего, что сам Ельцин взялся строить капитализм не по глубоким внутренним убеждениям, а по воле сложившихся обстоятельств.

Он, рождённый на Урале и ставший там первым в Свердловской области, в каменные джунгли Запада, в отличие от дяди Мити, не нырял. Его отношение к порядкам в них было сформировано советской пропагандой. Она об общих достоинствах социализма трубила неустанно и мастерски изобличала пороки капитализма:

— Вот как в странах Запада с жиру бесятся собственники и как в них страдают от инфляции, от банкротства предприятий и банков простые труженики. Посмотрите, дорогие товарищи, на бездомных, спящих на улице под газетами в Америке и в Европе. Почитайте о мытарствах западных безработных.

Тёплых чувств к капитализму у Ельцина зародиться не могло. А система социализма его вполне устраивала, поэтому он в Свердловске и в Москве жил в ладу с веянием любимой в СССР песни «Мой адрес — Советский Союз»:

Вы, точки-тире телеграфные,

Ищите на стройках меня.

Сегодня не личное — главное,

А сводки рабочего дня…

За сводки дня, то есть за рост показателей общего благополучия Ельцин толково бился изо всех сил и был, как ты уже знаешь, высоко оценён жителями и уральской провинции, и столицы. И если бы его по-настоящему не огорчало положение дел во всей стране, то он бы вряд ли решился на рискованный выпад против Горбачёва на октябрьском пленуме ЦК КПСС в октябре 1987-го. И вряд ли просил бы пересмотреть решение того пленума на партконференции летом 1988-го.

Что потом творилось в голове Ельцина? В два последующих года вся подконтрольная Горбачёву пропаганда напрочь позабыла о ранее выпячиваемых ею реальных язвах в строе Запада: о происходящем там говорили или хорошо, или ничего. Части же советской прессы разрешили как нести вздор о пути СССР к процветанию в 1920-е—1950-е, так и изгаляться над трудностями страны в пору Хрущёва—Брежнева.

В результате советским гражданам были внушены два мифа: капитализм — это цивилизованное общество со свободой и товарным раем для всех, социализм — уклад террора и вечный дефицит всего и вся.

Эти мифы, как полагал дядя Митя, на неискушенное, сформированное не в полемичных кругах столицы, а в трудовом Урале мировоззрение Ельцина, наверное, повлияли. Что же на самом деле было у него за душой — ему лишь самому было известно. Но как только он замахнулся на власть в РСФСР, на него поставили все те группы-силы, которые из корысти или по наивности возмечтали о капитализма. Дядя же Митя к ним присоединился с осознанием:

— Первенство Ельцина в Российской Федерации — необходимость. Только оно может остановить нарастающие в стране бедствия от политики Горбачева.

Весной 1990-го, когда Ельцин надумал возглавить парламент РСФСР, Советский Союз уже не был де-факто единым государством. Власти республик Прибалтики, Закавказья и Молдавии откровенно плевали на верховенство союзного центра, власти Украины, Казахстана, Белоруссии — исподтишка.

К июню 1991-го — то есть еще до избрания Ельцина президентом РСФСР — в советской торговле перевелись не только качественные товары. Очереди в её магазинах выстраивались за стиральным порошком, мылом и хлебом. Перестройкой своей Горбачёв так обновил социализм, что его система в самой богатой ресурсами стране мира, на голод народ могла обречь…

Кейт прервала Сашу:

— Можешь не продолжать. То, о чём я допытывалась, прояснилось. Переродился ли внутренне Ельцин или нет как советский деятель — никому неизвестно. Крах СССР предопределил не он, а Горбачёв, расплодивший сепаратистов на окраинах. Им же морально и экономически был дискредитирован социализм. Дальнейшее его пребывание у руля союзной власти вело к катастрофе. А покончить с ним было невозможно без полновластия в РСФСР Ельцина. И потому твой дядя взялся активно ему помогать содействовать. Верно я тебя поняла?

— Верно.

— Тогда позволь вопрос в продолжение темы. После устранения Горбачёва в конце 1991-го призыв к ещё какому-то обновлению социализма в Российской Федерации выглядел бы нелепо. И в январе 1992-го Ельцин приступил к внедрению в ней капитализма. Но он выбрал тот его вариант, который вызвал всплеск негодования у большинства и в народе, и в парламенте. А твой дядя ряды неистовых сторонников Ельцина не покинул. Ни когда он насмерть схлестнулся с парламентом в 1993-м, ни когда снова выдвинулся на президентские выборы в 1996-м. Ты догадался — о чём мне любопытно узнать?

— Да. Есть такая шутка: «Он был атеистом до первой авиакатастрофы, он был коммунистом до первой озолотившей его аферы». Но это не про дядю Митю. Он, как ты уже знаешь, сам в новой русской действительности неплохо устроился. Но от былой веры в преимущества социализма над капитализма не отрёкся. А верность Ельцину после начала гайдаровских реформ у него сохранилась, потому что ему присуща была уверенность:

— Он, Ельцин, вверг большинство народа в страдания, он же его от них и избавит.

Натуре Ельцина свойственно было конкретно действовать, исходя из конкретной ситуации. На вызовы момента в советское время он всегда давал решительные ответы, и если допускал ошибки, то решительно же от них избавлялся. Никто из русских политиков 1980-х—1990-х не мог с ним сравниться ни по адекватности восприятия действительности, ни по способности навязывать свою волю в достижении поставленной цели. Помимо этого, дядю Митю привлекало в нём и настырное желание нравиться не словесами, а поступками. Главный же в его жизни поступок — внедрение капитализма — нёс ему неприязнь и даже ненависть большинства граждан. И поэтому дядя Митя в 1992-1993 годах надеялся и верил:

— Как категорично Ельцин учинил строй со сказочным обогащением приближенного к власти меньшинства, с обрушением производства и обнищанием большинства, так он совершит разворот и в обратную сторону. Всё сделает, чтобы снискать народную признательность. Если депутаты, с их визгами в парламенте, не будут путаться у него под ногами.

С губ Кейт слетело:

— Твой дядя был в цвете лет и тешил себя иллюзиями о развороте Ельцина от капитализма, исходя лишь из своих домыслов о благих намерениях его личности?

— Совсем не так. В октябре 1993-го Ельцин расстрелял парламент — высший орган власти Российской Федерации. В декабре того года его клевреты протащили на референдуме новую Конституцию России. Она предоставляла ему неограниченную, по сути, власть. И что он, став, наконец, настоящим самодержцем, уже в феврале 1994-го выдал в послании новому парламенту с куцыми полномочиями?

Когда дядя Митя заговорил со мной о том, он вытащил из памяти два фрагмента этого послания. В первом Ельцин признал, что, учинив капитализм в России, он обрёк её прежде неэффективную, но крепкую здоровьем экономику на умерщвление:

— Страна уже долгое время живёт в условиях устойчиво высокой инфляции. Продолжается спад производства. Останавливаются жизнеспособные предприятия. Мы постепенно теряем современную технологическую инфраструктуру, ценнейшие, прежде всего наукоёмкие предприятия. Мы отстаём не только от мировых достижений, мы отстаём уже от самих себя.

Во фрагменте втором Ельцин констатировал, чем капитализм в экономике сопровождался:

— Сфера науки, культуры и образования превратилась в зону бедствия. Свобода без государственной поддержки оборачивается уничтожением талантов, нищетой интеллигенции. Миллионы людей находятся за чертой бедности. Большинство граждан испытывают постоянную тревогу за свой завтрашний день, за будущее своих детей и престарелых родителей. А власти в центре и на местах как бы не замечают стремительного социального расслоения в обществе. Появилось и углубляется новое отчуждение власти от людей…

Обличением строя, который он же и сотворил, Ельцин, по сути, выпорол сам себя. Политической целесообразности в том в феврале 1994-го не было никакой. А это означало, что в нём, Ельцине, не умер первый секретарь Свердловского обкома и Московского горкома КПСС и что ему, привыкшему в 1976-1987 годах каждый день тратить все свои силы на пользу-благо всех граждан, было стыдно. Стыдно за то, что теперь, с неограниченной властью президента, он не служит большинству народа, а несёт тому несчастье.

Доказательство того, что в момент обличительного послания парламенту Ельцин, пусть и не на полном серьёзе, уже задумывался о пересмотре курса реформ, дядя Митя увидел зимой 1996-го. Тогда, в начале кампании по выборам президента Ельцин заявил избирателям Свердловска:

— Во всём виноват Чубайс! Если б я его уволил из правительства не в 1994-м, раньше, то сейчас всем было б легче.

Анатолий Чубайс, глава Комитета по госимуществу в 1991-1994 годах, чуял, видимо, что Ельцин может отступиться от капитализма, а потому явно и тайно не быстрыми, а бешеными темпами раздавал в частные руки лакомые куски собственности Российской Федерации. Контроль за его бурной деятельностью Ельцин, занятый борьбой против Съезда депутатов, постоянно с 1992-го угрожавшего президенту отставкой, упустил. Чубайс успел в сжатые сроки сильно умножить число новых собственников, которых заботило только извлечение любой ценой доходов из доставшихся им предприятий и которым плевать было на обвал производства. Страна разделилась на кучку богатеев и миллионы нищих. Капитализм в ней стал явью. Но Ельцин и учиняя себе порку перед парламентом зимой 1994-го, и обвиняя Чубайса за его принесшую страдания народу приватизацию зимой же 1996-го, явно вынашивал планы новых преобразований. Дядя Митя в это верил и потому не отказался участвовать в выборах на стороне действующего президента. Ему по-прежнему, как и в 1992-м году, когда Ельцин выбрал худший из возможных вариантов перехода к капитализму, чудилось, что, получив полномочия хозяина Кремля на новый 4-летний срок, Борис Николаевич опять будет мучим совестью. А потому вспомнит о своём служении народу в роли деятеля КПСС и заявит:

— Дорогие сограждане, вам при пройдохе Горбачёве его пресса расписывала прелести капитализма. Многие ей поверили, и потому я его в Российской Федерации допустил. А теперь большинство из вас вдоволь нахлебалось капиталистического дерьма и потому давайте возьмёмся преобразовать страну, опираясь на её лучшие социалистические традиции и на опыт Китайской Народной Республики.

Вероятности такого обращения Ельцина в 1996-м дядя Митя не исключал. Оно, по его убеждению, вполне могло состояться. Если бы у Ельцина не обострились личные проблемы. Его жизнь со времени отставки с поста первого в Москве в 1987-м и до выигранных президентских выборов летом 1996-го была наполнена сплошной нервотрёпкой. Её он гасил алкоголем, принимая его больше, чем мог без последствий переварить.

Осенью 1996-го Ельцину сделали сложнейшую операцию на сердце, и когда его выписали из больницы, дядя Митя уже никаких надежд на здравый курс в стране с этой фигурой не связывал. Ельцин превратился в политика-развалюху, способного время от времени взбрыкивать и навязывать своё, но абсолютно непригодного к проведению собственной системной политики.

Главой администрации президента был назначен Чубайс, которому никто уже ни с одной трибуны не напоминал, что он «во всём виноват». Ему, ближайшему окружению Ельцина и семи самым крупным собственникам первым лицом России, по сути, было дозволено:

— Что хотите, то и воротите.

Вхожие в Кремль семь богачей, то есть олигархов, в начале второго президентского срока Ельцина принялись скупать то ценнейшее достояние государства, которое раньше Чубайс не осмеливался пустить на приватизацию. На так называемых залоговых аукционах предприятия с оборотом в 5-7 МИЛЛИАРДОВ долларов уходили в частные руки за четверть МИЛЛИОНА зелёных бумажек.

Весь новорожденный бизнес страны платил столько налогов, сколько сам считал возможным. Поэтому выплаты скудных пенсий и зарплат служащим задерживались на несколько месяцев, а иногда и больше, чем на полгода. Правительство России, чтобы оплатить самые жизненно важные расходы, занимала у олигархов деньги под баснословные 100 процентов годовых.

Разным группам крупного капитала власть давала разные шансы на сказочное обогащение, и между ними начались информационные войны, дабы по-своему давить на правительство через общественное мнение.

Дядю Митю очень позабавила фраза вырвавшаяся под телекамерами из уст главы кабинета министров Черномырдина в 1997-м:

— Два еврея-олигарха, Гусинский с Березовским, поссорились и всю страну взбаламутили.

На самом же деле взбаламучена страна была, мутью она наполнялась из-за отсутствия в ней политики в интересах как 99 процентов граждан, так и самого государства. Олигархические войны являлись лишь одной и не самой важной из тех проблем, которые мешали спокойно спать Ельцину. И он заметался. С весны 1998-го до лета 1999-го поменял 5 премьер-министров: Черномырдина на Кириенко, Кириенко на Примакова, Примакова на Степашина, Степашина на Путина.

В то время Ельцину, как полагал дядя Митя, уже не было стыдно за возраставшее обнищание народа. Мозгов его уже хватало лишь на думы о самом себе и близких родственниках. И правительственную чехарду он, по дяди Митиным догадкам, устроил из страха за свою и их судьбу. Не мнимая, настоящая угроза им происходила из той чреватой хаосом ситуации в стране, в ходе которой народ мог на «ура» воспринять клич:

— Во всём виноват Ельцин, его семья и ее ближайшее окружение!

После того, как мирным договором с сепаратистами Чечни в 1996-м подчинённые Ельцина фактически дали добро на выход этой республики из Российской Федерации и предоставили ей реальную независимость, волны поползновений на суверенность покатились там и тут. То есть не только в национальных субъектах Федерации: Татарстане, Башкортостане, иных республиках Поволжья и Северного Кавказа, но и в областях с абсолютным большинством русского населения.

Наметившийся распад России находился в зачаточном состоянии и проявиться мог не сиюминутно. Намерение же начальников субъектов Федерации возложить всю ответственность за народные бедствия на Ельцина, к 1998-1999 годам уже хорошо вызрело. Что давало основание дяде Мите так считать?

Должность Генпрокурора РФ в те годы занимал Юрий Ильич Скуратов — в прошлом доцент и декан вуза в Свердловске, лектор ЦК КПСС, а после её запрета — консультант Министерства безопасности РФ и директор НИИ проблем законности. Имевшие доступ к телу Ельцина земляки-свердловчане знали Скуратова как заядлого книгочея с мягким, добрым и даже застенчивым характером. И именно за эти присущие ему человеческие качества он в 1996-м и был возвышен.

Ельцин нуждался в покладистом Генеральном прокуроре, и Скуратов таковым являлся. Но лишь два года. В 1998-м он за аферы с казначейскими обязательствами замахнулся предъявить уголовные обвинения самому Чубайсу, а в 1999-м завёл дело на лиц из Управделами президента за взятки, с которых доллары и дорогие дары якобы перепадали дочери Ельцина, Татьяне Дъяченко.

Робкий Скуратов осмелел, потому что почувствовал, за кем в стране больше силы. Его увольнение с поста Генпрокурора Совет Федерации, где заседали начальники областей-краёв-республик и председатели их законодательных органов, не утвердил ни с первой, ни даже с третьей попытки. Скуратов стал оружием в бунте глав субъектов Федерации против Ельцина. Но размахиванием уголовных дел на его окружение они не ограничились. Ими были созданы два политических движения, по сути — две новых партии: «Отечество» и «Вся Россия».

Летом 1999-го они объединились в единый блок. К нему тут же проклюнулись симпатии и у бывших чинов президентской администрации, и у множества владельцев капиталов, и у тех бедных граждан, которые волеизлиянием своим на выборах 1996-м продлили пребывание Ельцина в Кремле. А у того огромного числа избирателей, которые в том году проголосовали против него, ненависти к нему не убавилось, а прибавилось. И ни о какой серьёзной опоре ни в органах власти на местах, ни в структурах бизнеса, ни в обществе он уже вряд ли мог даже пофантазировать.

Тот, в ком дядя Митя с 1984-го по 1987-й видел самого лучшего кандидата на роль лидера великого ещё тогда СССР, пригодного к эффективному обновлению социализма в нём, в ведомой им капиталистической Российской Федерации превратился в немощного старика у разбитого корыта. Но ещё раз — в последний раз! — дядя Митя всё-таки поаплодировал Ельцину — его политическому таланту на инстинкте находить выход из безвыходного, казалось бы, положения.

Случилось это в канун нового 2000 года — года очередных выборов хозяина Кремля. Ельцин тогда до срока окончания его высших полномочий сложил их с себя, а перед этим подписал указ о назначении исполняющим обязанности президента РФ Владимира Путина. Тем самым он с блеском продемонстрировал, что данная ему от природы интуиция к верным решениям никуда не делась и, невзирая на его дряблость, остаётся сокрытой в нём. Одним росчерком пера им были созданы те максимально благоприятные условия для совершенной иной ситуации в Российской Федерации. Путин предотвратил возможный распад страны и вероятный хаос в ней, а заодно избавил Ельцина с родственниками от страхов за их будущее…

Саша умолк. Официант «Жан-Жака» принёс к ним на столик заказанные салаты с приборами. Когда он удалился, Кейт взяла в руки вилку и тут же отложила:

— Точку в твоём рассказе, как и чем завершилась кончина СССР, можно было бы поставить. Мне, изучательнице советской истории, современная история остающейся капиталистической Российской Федерации, в принципе, без надобности. Но представление твоего дяди Мити о личности Путина и его политике, которое тебе наверняка известно, вдруг чем-то может для моей работы сгодиться… Не трудно тебе сейчас его раскрыть?

Саша, тоже было взявший в руку вилку, вернул её на тарелку:

— Совсем не трудно. Но вот какая идея в сей момент стукнула в мою голову. Если ты сейчас тоже кратко выложишь своё мнение о президенте США Франклине Рузвельте и его Новом курсе, то позволишь мне сжато высказать, а себе легче уразуметь мнение дяди Мити: кто есть мистер Путин, и что за политику он ведёт? А после того мы немедля начнём уплетать наш ужин. Согласна?

— Сходу. Ибо я имею нечто своё прочирикать на твой запрос. В моей жизни была неделя, которую я провела в нетипично большой для США белой американской семье. Её главу, деда моей подруги, звали Форрест. Он родился на Севере Америки, в Детройте, в 1922 году. Ему, сыну полицейского, в отличие от множества тех, кто с ним учился в первом классе, удалось получить образование. И он первые и последующие лета правления Рузвельта вспоминал отчасти по личным впечатлениям, отчасти по сведениям из чтения в зрелом возрасте.

Итак, внимай, что я слышала от Форреста. 1928 год. Идёт кампания по выборам президента США. Кандидат от республиканской партии, верховодившей в Белом доме в предыдущие годы, Герберт Гувер обещает:

— Все американцы вот-вот будут каждый день иметь цыплёнка в каждой кастрюле на своей кухне и по две машины в гараже.

За него, Гувера, голосуют почти 22 миллионов избирателей, за кандидата от демократической партии Альфреда Смита — 15 миллионов.

Вступая в должность президента в марте 1929-го, Гувер заявил: «У меня нет опасений за будущее страны. Оно светится надеждой».

Минует всего полгода. И в октябре 1929-го случится то, что десятки миллионов американцев заставит выстроиться в очереди со смутной надеждой, что кому-то из них достанется тарелка с бесплатным супом. А два с половиной миллиона граждан США вынуждены будут не в домах с кухнями и даже не под крышами гаражей, а под открытым небом спать, укрываясь «одеялами Гувера» — бумажными листами старых газет.

Форрест назвал Гувера не слепцом, а слепо влюблённым. Влюблённым в сложившуюся тогда американскую модель жизни. Он видел только её прелестные черты тех дней и считал, что они сохранятся вечно.

В экономике США была полная свобода частного интереса. Крупный и мелкий капитал ничто не ограничивало, а его энергию необычайно востребовала Первая мировая война. До того, как она началась, Америка была в долгах у европейских стран, по её завершению — стала их кредитором. Спрос на внешнем рынке расширял и спрос на рынке внутреннем. Но самый настоящий бум в экономике США, который излучал Гуверу свет надежд на будущее, обернулся самым настоящим её крахом.

Полная свобода капитала в деятельности означала и его полную свободу в заботе исключительно о себе. Обвал акций на бирже в октябре 1929-го вызвал панику в бизнесе. Капитал думал, как спасти свою мошну, и ему плевать было, как будут сводить концы с концами 80 процентов американцев, не имевших сбережений. Многие из них жили на потребительские кредиты. Кредиты стали недоступны — покупательская способность упала. За затовариванием на рынке началось свёртывание производства.

Форрест процитировал мне фразу, прочитанную им в десять лет в газете: «Туман отчаяния повис над страной». И дал к ней свой комментарий:

— В первые осознаваемые мной годы детства я видел вокруг физические муки людей от недоедания и чувствовал, что они ими переносятся легче, чем муки душевные — впереди безысходность.

В 1929 году безработных в США было 4 миллиона, в 1932-м — 17 миллионов. Упомянув эти цифры Форрест уведомил:

— Президент Гувер и пресса крупного капитала убеждала граждан, что их трудности — временны. В механизме рынка произошел сбой. Но рынок — самый эффективный регулятор производства и распределения ресурсов. Он восстановится — и всё в жизни наладится, надо только потерпеть.

Был ли резон в этом призыве? Форрест дал мне понять кое-что о переговорах Гувера с акулами бизнеса. Некоторые из них в ущерб себе предприняли шаги по оживлению рынка. Приметы этого появлялись. Но трети населения Америки по-прежнему нечем было платить за жильё, не на что было покупать еду. А бесплатного супа не во всех штатах хватало на всех.

Цифр статистики о вымерших от голода Форрест не привел. Отметил лишь, что костлявая его рука душила и жителей городов, сновавших из штата в штат в поисках дармовой похлебки, и фермеров — те, не находя сбыта продуктам, разорялись и вместе с жёнами-детьми так же превращались в голодных бродяг.

Форрест полагал: президент Гувер, конечно же, знал, что безработные мрут, как мухи. Но был убеждён, что пути к возрождению рынка без жертв нет и твёрдо стоял на своём: надо терпеть.

Летом 1932-го он отдал приказ о жёсткой расправе с ветеранами Первой мировой войны. Они, отвоевав в интересах Америки на фронтах Европы в 1917-1918 годах, рассчитывали на исключительное к себе отношение правительства. Их делегации из разных штатов собрались в пригороде Вашингтона с ходатайством о выплате денежных пособий по безработице. Ответом им были пули и избиения.

Погромом в палаточном лагере ветеранов действующая власть как бы заявила всем бедствовавшим американцам:

— Никому из вас дармовых милостей не светит — ждать их можно только от выздоравливающего рынка.

В девятилетнем возрасте — в 1931-м — Форрест впервые услышал имя Франклина Рузвельта, которое в устах бездомных и безработных в Детпройте звучало всё чаще. Детский ум Форреста схватил из взрослых разговоров, что Рузвельт, губернатор штата Нью-Йорк, там, в этом штате, нет-нет, да и вызволяет своих избирателей от голода. Даёт им шанс заработать на еду заказами от власти . …

Слухи о том расползались по всей бедствующей стране. И на выборах президента США осенью 1932-го Рузвельту досталось голосов избирателей почти на 8 миллионов больше, чем основному его сопернику, которого республиканская партия выдвинула вместо Гувера.

Новый лидер Америки осуществил действительно Новое. То, чего в истории США никогда не было — вторжение государства в экономику. От регулирования правительством Рузвельта финансов, промышленности, сельского хозяйства и от капитальных вложений из бюджета в рынок труда миллионы почувствовали облегчение. Но оно у них во всецелое одобрение курса Рузвельта не перерастало.

Указав на то, Форрест сообщил, что в 1935-м знал в Детройте многих трудяг, которые находили кое-какой заработок благодаря организованным правительством Рузвельта общественным работам, а шли записываться в клуб сторонников Хью Лонга.

Он, губернатор Луизианы, действовал с началом Великой Депрессии по той же схеме, что и губернатор Нью-Йорка Рузвельт. Лонгу тоже удалось употребить властные рычаги на помощь безработным жителям своего штата. Ради того он даже допёк до белого каления клан нефтяных магнатов Рокфеллеров.

На выборах 1932-го Лонг агитировал за Рузвельта, но, став потом сенатором, отказался признать его Новый курс панацеей от бед Америки. И внёс в Конгресс пакет собственных законопроектов.

Ими предусматривалось повысить доходы голодавшего большинства за счёт крутых налогов с богатого меньшинства. 200 корпораций, владевших половиной национальной собственности США, и 0,1 процента американцев-богачей, в руках которых было 35 процентов всех денег страны, должны были плавно, но всерьёз раскошеливаться на бедных. В их пользу Лонг предлагал изымать наследства свыше 5 миллионов долларов и ежегодные доходы, превышавшие 2 миллиона.

Форресту сильно врезался в память обрывок из выступления Лонга по радио:

— В Америке нет очень трудных проблем. В ней достояния сейчас столько, сколько никогда не было. Если через справедливые налоги с богачей подпитать неимущих, спрос на товары подскочит, и производство снова раскрутится на всю катушку.

Благородные законопроекты Хью Лонга невозможно было замолчать, ибо он, объявив о намерении стать президентом США, учредил движение «Разделим наше богатство». В феврале 1935-го в его клубах объединялись 5 миллионов американцев, в июле того же года — уже 7, 5 миллионов. Радиоречам Лонга внимали десятки миллионов слушателей, и он неизменно завоёвывал новых сторонников.

Силу движения Хью Лонга, как выразился Форрест, подпитывала внедрённая буржуазной пропагандой в головы рядовых американцев ложь о том, что США — страна граждан с равными возможностями. Выдвинутый Лонгом лозунг: «Каждый человек — король, но никто не должен носить корону», — не шёл вразрез с американской мечтой: «Каждый чистильщик обуви может стать миллионером». Сторонники Лонга не зарились истребить ни рядовых богачей, ни олигархов. Они всего лишь предлагали им поделиться своим достоянием с миллионами голодных и осуществить в жизни провозглашенное в США равенство возможностей для всех.

Форрест считал: призыв Лонга к изъятию сверхдоходов богачей и их распределению между безработными отвечал интересам всей трудовой Америки. Но трансформация олигархического капитализма в капитализм народный не могла произойти мирно. У акул бизнеса была сила их огромных денег. Добровольно чем-то по-крупному поступиться они вообще не мыслили. И если бы в сентябре 1935-го пуля не попала в Хью Лонга в построенном им здании администрации Луизианы, то она нашла бы его позднее в ином месте. Его движение, которое замахнулось принудить долларовых венценосцев поделиться их сверхбогатством только через голосование на избирательных участках, было обречено на уничтожение.

Выборы президента США осенью 1936-го Форрест поименовал выборами между журавлём в небе и синицей в руке. Кланы олигархов-владельцы крупных капиталов поставили на кандидата от республиканской партии, губернатора Канзаса Лэндона. В распоряжении его команды были почти все газеты Америки. Они на новый лад перепевали постулаты оконфузившегося президента Гувера: спасти страну от депрессии может только тот неподконтрольный государству самообновляющийся рынок, который был до 1929-го.

Новый же курс Рузвельта, в котором на работодателей накладывались денежные обременения вдобавок к зарплатам работникам и ограничивалась полная свобода их действий, его противники представляли как злостное покушение на свободу предпринимательства, без коей невозможно запустить животворящий механизм рынка и выкарабкаться из Прозябания к Процветанию.

Форрест сделал оговорку: крупных собственников обуревала жажда реванша — надо вернуть Америке всё, что было в ней до Великой Депрессии. Новый курс им претил так же, как и проект движения «Разделим наше богатство». Но Рузвельт, урезая свободу бизнеса, не помышлял, в отличие от Хью Лонга, поделить сверхдоходы богатых между бедными. А потому он в ходе президентской компании 1936 года уцелел и с триумфом был переизбран на второй срок.

В обещание его соперником Лэндоном будущих благодеяний от ничем не стеснённого рынка трудовая Америка не поверила. Голосуя за Рузвельта, она голосовала за введенные им пособия по безработице, социальное страхование и коллективные договора работников с работодателями. С синицей в руке, полученной от политики Нового курса, ей предстоял путь, который Форрест назвал путём средь шипов и колючек.

В 1936-м, когда Рузвельт был переизбран на второй президентский срок, объём промышленного производство и число нормально оплачиваемых рабочих мест в США несколько увеличились. Но уже в следующем году они пошли на убыль — сократились на треть от достигнутого уровня. Доходы же фермеров в том году упали на 1 миллиард долларов…

Кейт перевела дух:

— Новый курс Рузвельта избавлял трудовую Америку от мук нищеты такими квёлыми темпами , что невольно заставлял её не вспоминать планы Хью Лонга по отъёму части доходов у сверхбогачей, а обращать свои взоры к СССР, где все богачи были ликвидированы как класс.

Мой собеседник Форрест, возраставший, напоминаю, в Детройте, сам русских коммунистов в нём не видел. Но ему точно было известно, что они в начале 1930-х приезжали в его родной город из года в год. Их принимали на автомобильных заводах Форда и за деньги передавали им опыт организации производства. Число стажировавшихся там русских ежегодно не превышало пяти десятков. Счёт же инженерам и техникам из Детройта, нанимавшимся на работу в СССР, шёл на сотни. А со всей Америки туда в 1930-е подавались тысячи и тысячи.

Их в далёкую и неведомую им Советскую Россию гнала та острая нужда, от которой Новый курс Рузвельта избавлял их чересчур медленно и мучительно. Невостребованные капитализмом в США высокие лбы и мастеровитые руки встречались в СССР с распростёртыми объятиями. Правительство коммунистов выплачивала им тот приличный заработок, который обещало. И на объявления в американских газетах о приёме специалистов на советские предприятия откликов бывало в 20 раз больше, чем предлагалось вакансий.

Форресту было известно из прессы, что полторы тысячи крупнейших предприятий в Советском Союзе строились и запускались либо под техническим руководством, либо при значительном содействии специалистов из США. Его бурную индустриализацию невозможно было скрыть от миллионов американцев.

Они, эти миллионы граждан США, имели разное представление о русском народе до 1917 года. Большинство же из них видело в нём народ дикий. Он читать-писать не умеет, про электричество не ведает, на паровоз с вилами кидается, от автомобиля шарахается, как от бесовской телеги… Но вот царская Россия превратилась в Россию Советскую — в коммунистический СССР, и русские, на лампочку дувшие, чтоб её загасить, открывают в своей стране одну электростанцию за другой, сами развёртывают выпуск тракторов и автомобилей. При капитализме в России не было ни станкостроения, ни электротехнических, ни химических, ни паровозостроительных, ни авиационных заводов. Теперь при социализме-коммунизме у них есть и то, и сё, и пятое, и десятое.

В Америке же те промышленные отрасли, которые русские ударно создают, имеются давным-давно. Но они, обрушив своё производство в 1929-м, не восстановились за четыре года с вольным рынком при Гувере, а за восемь лет регулируемого рынка при Рузвельте то еле-еле наберут обороты, то опять их сбавят.

Все 1930-е годы, как полагал Форрест, в глазах большинства американцев капитализм США с Новым курсом Рузвельта выглядел жалко в сравнении с социализмом-коммунизмом в СССР. Его гигантские успехи провоцировали в Америке социальный взрыв, в ходе которого правительство Рузвельта, скудно помогавшее работникам при регулируемом капитализме, могло быть сметено. С Большим Коммунистическим приветом.

Но началась Вторая Мировая война. И в Америке произошло то же, что с началом мировой войны 1914-1918 годов. Производство в ней стало стремительно оживать на поставках воевавшим с Гитлерам странам, а с её финансов вскоре жир закапал благодаря процентам с кредитов на восстановление послевоенной разрухи в Западной Европе и Японии. Трудовая Америка стала забывать, как вымирала от голода и спала на улицах, укрываясь газетами. Но произошло это благодаря новой обстановке в мире, а не политике Рузвельта. Он оставил в наследство США устоявшиеся способы помощи государства трудовой Америке. А когда доллар стал резервной мировой валютой, правительство получило шанс брать займы, которые можно было никогда не возвращать, и трудовой Америке с 1950-х уже не пришлось пережить ужасы 1930-х. Рядовым гражданам, оставшимся без работы, выдавались такие пособия, а фермерам сыпались такие дотации, которым завидовали во всём остальном капиталистическом мире . Но и это, опять-таки, стало возможным благодаря обстоятельствам послевоенного времени.

Новый курс Рузвельта был выходом из катастрофы. Но страшно болезненным для людей труда. Ни от каких пороков капитализма он не избавил. Иначе мы не познакомились бы с тобой на протестной акции «Захвати Уолл-стрит!». Поэтому я считаю этот курс заурядным, малоценным социально-политическим изобретением. Сам же Рузвельт за его твёрдость в своих принципах, за умелое их воплощение и за честность с союзниками во внутренней и внешней политике вызывает у меня глубокое уважение.

Кейт хлопнула ладонями по столику:

— Всё выдала, на что способна. Вот тебе, как на блюдечке, мой Рузвельт с Новым курсом. Давай теперь выкладывай мне дяди Митиного Путина с его стратегией и тактикой.

Саша покрутил пальцем по стеклу часов на руке:

— Твой монолог был длиннее, чем я ожидал. Но зато он позволяет мне более кратко высказаться, чем я замышлял. Политика Путина, по сути своей, схожа с политикой Рузвельта. Именно так считает дядя Митя. Стало быть, почти всё то главное, что рассказано тобой о происходившем в США с 1932 года, происходит в Российской Федерации с 2000-го. С того года и по сей день она, так же, как и Америка, через госрегулирование медленно — не шагами, а шажочками — выползает из катастрофы. Из той учинённой при Ельцине и смахивающей на случившуюся при Гувере катастрофу от неограниченной игры частных интересов. И у нас, как и в США в 1930-е, долгий, мучительно-болезненный для бедных людей труда и пенсионеров выход из неё не сопровождается никаким переделом в их пользу огромных богатств тех, кто нахапал их в 1990-е и продолжает хапать.

Саша скосил глаза на тарелку с салатом:

— Ты желала знать мнение дяди Мити о политике Путина — оно пред тобой благодаря тебе самой же вмиг обнаружилось. А на основе того, о чём мы ранее уже говорили, я в двух словах утолю твое любопытство на предмет отношения дяди Мити к личности Путина.

Он воспринимает её примерно так же, как воспринимал личность Ельцина в бытность того первым лицом в Свердловской области и в городе Москве — с почтением.

— Почему и как у него сложилось почтение к Ельцину в 1984-1987 годах, ты меня ранее уже просветил. А когда и каким образом оно зародилось в нём к Путину?

— 9 августа 1999 года. Поздним утром дядя Митя включил телевизор и почувствовал, что уши вянут. Передавали официальное сообщение:

— Ельцин уволил Сергея Вадимовича Степашина, который стал премьер-министром лишь в мае того же 1999-го, и вместо него исполнять обязанности главы правительства назначил Владимира Владимировича Путина.

Так случилось. Но так, по разумению дяди Мити, не должно было случиться. Поскольку ему в указе об очередной, пятой за два года, замене премьера виделась крайне вредная самому Ельцину яркая глупость. А он ведь лично себе никогда не пакостил. И даже пьяными выходками где-то вызывал у публики не злобу, а смех.

В памяти дяди Мити всплыла шутка:

— Армяне лучше, чем грузины!

— Чем же они лучше?

— Чем грузины.

И он эту шутку тут же пересказал себе на свой лад:

— Путин лучше, чем Степашин.

— Чем же он лучше?

— Чем Степашин.

С уволенным 9 августа 1999-го премьером дядя Митя не раз общался весной-летом 1991-го. Он, Степашин, преподаватель военного училища в чине подполковника, был тогда народным депутатом России. А дядя Митя, как тебе уже известно, тогда же ходил на заседания Съезда российских депутатов в Большом Кремлёвском дворце как на работу. И в одном из перерывов между заседаниями их познакомили — как единомышленников. Дядя Митя агитировал за избрание Ельцина главой парламента — высшего органа власти в РФ — в кулуарах, Степашин — с трибуны Съезда. Его выступления впечатляли и депутатов, и наблюдавших за происходившим во дворце Кремля телезрителей.

Старания Степашина Ельцин оценил, и когда превратился в президента-самодержца в РФ, то его, подполковника, произвёл сначала в генерал-майора, через три месяца — в генерал-лейтенанта, а в последующие годы даровал ему самые первые посты в разных силовых структурах страны. Славы-любви на них Степашин не снискал, а что-то вроде презрения к себе иногда заслуживал.

Например, летом 1995-го, когда федеральные войска вели в Чечне бои с сепаратистами, подчинённые Степашина, тогда начальника Службы безопасности России, проморгали прорыв вглубь Ставропольского края банды Басаева. Она ворвалась в город Будённовск и, расстреливая на его улицах всех попадавшихся ей мирных жителей, захватила в заложники сотни беременных женщин в местном роддоме. Степашин был одним из двух руководителей операции по их освобождению. Ход её потом быстро из общественного сознания выветрился, а вот то, что басаевской банде в целости и невредимости было позволено вернуться в Чечню, надолго запомнили все в стране.

Свой высокий пост в 1995-м Степашин потерял. Но был прощён Ельциным. И тот спустя два года назначил его министром юстиции, ещё через год — главой Министерства внутренних дел, чуть позднее придал ему ранг вице-премьера, а затем усадил в кресло председателя правительства.

На всех дарованных Степашину должностях дядя Митя видел в нём деятеля из того ряда политиков, которых он, как тебе уже известно, называл спящими. То есть пребывающими и действующими в рамках снов-схем текущей действительности и непригодных к оригинальным ответам на её реальные вызовы.

О существовании же Путина дядя Митя вообще не знал — пока тот, неведомо откуда вынырнув, не возглавил летом 1998-го Федеральную службу безопасности.

За целый год ничего: ни хорошего, ни плохого, — о нём к дяде Мити не долетало, и в его уме Путин был политиком того же типа, что и Степашин. Но вот, пожалуйста: наступает 9 августа 1999 года — и Ельцин меняет у руля правительства одного на точно такого же другого. Хоть какого-то смысла в замене Степашина на Путина не могли уловить ни бедные, ни богатые, ни министры, ни губернаторы. А это чревато было взрывом всеобщего раздражения в стране и ростом неприязни к Ельцину. Но ему-то лишние неприятности были, ну, совсем ни к чему. Значит, стал кумекать дядя Митя, за его выдвижением Путина в премьеры кроется неслабая загадка, которую интересно разгадать.

Кейт вклинилась в возникшую в Сашиной речи паузу:

—Ты говорил, что в конце 1990-х твой дядя от тусовок в политики отстранился и был погружен только в свой книжный бизнес да играл в казино. Но былая политизация его личности никуда не делась?

— И не только её он не растерял, но и доброго к себе расположения тех приятелей-знакомцев, с которыми строил козни Горбачёву и помогал Ельцину. Многие из них на разных ролях обитали и в Администрации президента, и в правительстве, в нижней и верхней палатах парламента — Госдуме и Совете Федерации. И дяля Митя с позднего утра 9 августа 1999-го до позднего вечера не выпускал из рук телефон. А завершив долгий сбор неведомых, не просачивавшихся в прессу сведений о Путине, нисколько о затраченных на то усилиях не пожалел…

Кейт усмехнулась:

— Они привели его к такому открытию, о коем он поутру даже ни единой мозговой извилиной не помышлял: «Путин сегодня, 9 августа 1999-го, — это политик с таким же мощным потенциалом, который был у Ельцина в 1970-е—1980-е»? Правильно я вывела суть сделанного им открытия из прежде тобой говоренного?

— Правильно.

— А какая именно неизвестная ни ему, ни широкой публике информация о Путине подводила его к нежданному выводу? Очень занятно услышать…

— До начала 1990-х Путин, как и Степашин, был подполковником. Но не на преподавательской работе в военно-политическом училище, а на службе во внешней разведке Комитета госбезопасности СССР — шпионил в просоветской Германии (ГДР) под дипломатическим прикрытием. Но его начальство вдруг по так и не установленной дядей Митей причине поставило на нем крест как на зарубежном разведчике. В штате КГБ он был оставлен, но командирован в родной ему Ленинград и назначен на гражданскую должность помощника проректора Ленинградского университета. О поводах в дальнейших поворотах в судьбе Путина от информаторов дяди Мити ничего не было сокрыто.

Рядовым профессором ЛГУ в 1990-м был не рядовой советский гражданин — Анатолий Собчак. Став годом ранее народным депутатом СССР, он своими выступлениями на депутатском Съезде, разносившимися в эфире, сорвал куш — громадную популярность в стране и в мире. Его часто приглашали за рубеж, а загранкомандировки ему умело-быстро оформлял новый помощник проректора по международным связям Путин. Взаимодействие с ним Собчаку нравилось. И как только он использовал свою популярность, чтоб получить нечто не эфемерное — пост главы Ленинграда, то уговорил Путина уволиться из КГБ и пойти к нему в советники.

Амбиции у Собчака били через край. Но ум ему не затмевали. И он, профессиональный говорун, отдавал себе отчёт в том, что в управлении 4-х миллионным Ленинградом, где ущербная перестройка Горбачёва, а затем и дикий рынок от Ельцина—Гайдара создавали тьму острейших проблем, ему своё слово сказать не дано. А, понимая это, не гнушался наделять властными полномочиями своих подчинённых. И лучшим из них в достижении реальных результатов раз за разом оказывался Путин. Потому он из ничего не значащего советника главы Ленинграда превратился во второе де-юре и первое де-факто лицо в городской власти. Без его, своего первого зама, визы Собчак не подписывал ни один важный документ.

В 1996-м упадок всего и вся свирепствовал в Ленинграде, пять лет переименованном назад в Санкт-Петербург, не круче, чем в иных городах страны. Но у битых рынком ленинградцев-петербуржцев, очарованных прежде красноречием Собчака, оно начало вызывать тошноту. Он проиграл на выборах мэра в том году. А его поражение не оставляло места в городской власти самому приближенному к нему чиновнику.

Благодаря Собчаку гражданская карьера Путина в родном Ленинграде-Петербурге состоялась. Благодаря ему и закончилась. Но, опять-таки — благодаря его, Собчака, не усилиям, а персоне — у возведённого им в должность своего первого зама Путина произошёл взлёт на службе во власти федеральной.

Путин, став безработным в родном городе, в систему управления им вернуться не помышлял. Прикидывал лишь, каким новым делом заняться. Но волей случая получил приглашение на работу в Москву — в Управление делами президента, ведавшее недвижимостью и финансами госорганов.

Оно сотрудничало с Администрацией президента. А в ней ведавшим кадрами глянулся опыт службы Путина в разведке и в руководстве огромным городом, и ему вручили право управления её Главным контрольным управлением.

В новом статусе он обязан был проверять, где и что вкось и вкривь разными властями в стране творится. Но самые вопиющие безобразия: выплаты правительством за кредиты у олигархов по 100 процентов годовых и бесплатная, по сути, раздача на залоговых аукционах самой прибыльной собственности, — происходили с согласия Ельцина. На прочие беззаконные шалости президент, с трудом тогда восстанавливавший силы после операции на сердце, просто рукой махал. Поэтому любыми тревожными сигналами о них из Главного контрольного управления президентской Администрации до него невозможно было достучаться. И, стало быть, при любом рвении-умении начальника ГКУ Путина президентское внимание ему не светило, и Ельцин о нём мог вообще никогда ничего не узнать. Так, вероятно, и было бы. Не случись в Ленинграде—Петербурге одно событие.

Осенью 1997-го любезный ещё Кремлю Генпрокурор Скуратов надумал сделать президенту подарок — покарать давно отвратного Ельцину деятеля. И получил полное его одобрение на расследование сомнительной покупки квартиры Анатолием Собчаком. В результате бывшего петербургского губернатора конвой взял под белы руки и доставил в следственный отдел городской прокуратуры для дачи показаний. Всё ещё всесветно популярный политик оказался в шаге от ареста и не попал за решётку лишь потому, что заявил на допросе об остром сердечном приступе.

Во врачебной помощи Собчаку не отказали, и по его просьбе госпитализировали в Военно-медицинской академии, где недавнему мэру «северной столицы» поставили диагноз: инфаркт. Но вскоре он вдруг смог встать с больничной койки, выйти на улицу, сесть в машину, доехать на ней до взлётной полосы аэропорта «Пулково», взойти своими ногами в частный самолёт и улететь на нём в Финляндию. А оттуда уже самолётом рейсовым убыть в Париж и там явиться перед журналистами вполне бодро выглядящим и с отнюдь не лестными словами в адрес Ельцина.

С обстоятельствами приключений Собчака поспешно разобрались. Была составлена их версия. И, как точно ведал один из информаторов дяди Мити, на стол Ельцина лег доклад, где содержалось примерно следующее:

— Побег Собчака за границу — дело рук его в прошлом первого зама, а ныне сотрудника президентской Администрации Владимира Владимировича Путина.

Только он мог подбить своего друга, начальника Военно-медицинской академии Шевченко поставить Собчаку ложный диагноз: инфаркт

Только он же, по прежним связям, смог организовать его перелёт через Финляндию во Францию и подготовить ему условия для проживания в Париже.

Своенравие подчинённых всегда вызывало у Ельцина сильный гнев. Но на сей раз он не начертал на докладе резолюцию: «Гнать этого Путина из Администрации в три шеи», а принял удивившее многих в его окружении решение.

Оно родилось из всё ещё оставшейся у него оригинальности политического мышления:

— Путин знал, что краснобай Собчак мне противен со времен Съезда народных депутатов? Не мог не знать. Значит, он сохранил преданность бывшему начальнику-благодетелю и осознанно рисковал. А как толково — комар носа не подточит — им было устроено бегство Собчака! Он достоин уважения и следует обеспечить ему повышение по службе.

В 1998-м Путин получил должность первого зама Администрации президента. В том же году Ельцин назначил его начальником Федеральной службы безопасности. И тогда же убедился, что в Путине есть то, что было у него самого в пору выдавливания им из Кремля Горбачёва: умение бить противников.

Важнейшей фигурой в антикремлёвском бунте начальников территорий был мэр Москвы Лужков. Он, его приближенные и подчинённая ему пресса без страха драли глотки на Ельцина. И вдруг скромный подчинённый Путина, майор Владимирского управления ФСБ Коматовский заводит серьёзное уголовное дело на жену московского мэра Елену Батурину, в огромном богатстве которой легко угадывалось противоправное покровительство мужа. А потом нежданно-негаданно с крупной неприятностью пришлось столкнуться и примкнувшему к бунту начальников территорий Генпрокурору Скуратову. Его засняли скрытой камерой в постели с девицами на квартире для свиданий, и отдельные сцены показали на главном государственном телеканале. Интимные услуги Генпрокурору, как установили сотрудники ФСБ, не им были оплачены, и он стал фигурантом уголовного дела за использование служебного положения в личных целях. А это дало Ельцину основание отстранить Скуратова от должности на время следствия без согласия чинов в Совете Федерации.

Разовые удары Путина, вызвавшие беспокойство у всех противников Кремля при высоких должностях, сильно согревали слабое сердце Ельцина. Но отнюдь его не успокаивали.

Партии начальников территорий: «Отечество» и «Вся Россия», — готовили объединительный съезд. Создаваемый ими блок имел отменные шансы торжествовать на выборах в Госдуму в декабре 1999-го. А их единому кандидату никто не мог всерьёз противостоять на выборах президента в марте 2000-го. Эти прогнозы исходили от кремлёвских социологов. Фракция Компартии, у которой было большинство в нижней палате парламента, составила список указов и поступков Ельцина, подпадавших под статьи Уголовного кодекса, и глаголила: «Даёшь импичмент!» — немедленное отрешение от должности президента.

Тучи над головой Ельцина сгущались. Самому ему их было не разогнать. А действующий премьер Степашин за три месяца на втором по статусу посту в государстве проявил себя как «ни Бэ, ни Мэ, ни Кукареку». И его замена 9 августа 1999-го, по твёрдому убеждению дяди Мити, произошла именно потому, что Ельцин успел разглядеть в Путине родственную ему природу:

— Этот парень, возглавив правительство, найдёт такого ж рода никем не угаданные ходы-загогулины, которые мне помогли выстоять против Горбачёва и стереть его в порошок.

Когда 16 августа 1999-го Путина на пленарном заседании Госдумы утверждали в должности премьера, то выступавший за руководителем Компартии Геннадием Андреевичем Зюгановым лидер депутатов от фракции «Яблоко» Григорий Алексеевич Явлинский ограничился одной фразой:

— Наша фракция солидарно будет голосовать против одобрения председателем правительства Владимира Владимировича Степашина.

Для Явлинского в тот день и, вероятно, для великого множества граждан, Путин Владимир Владимирович и Степашин Сергей Вадимович всё ещё выглядели на одно лицо. Как и для дяди Мити неделей раньше.

Но на том же думском заседании это заблуждение у разбирающихся в природе личностей было развеяно. Им стало понятно то, что дядя Митя через его информаторов в структурах власти уяснил 9 августа.

Это своеобразие Путин продемонстрировал депутатам Госдумы 16 августа как бы мимоходом. Выступая перед ними с заключительным словом, он поблагодарил всех высказавшихся о нём и заметил:

— Особая моя признательность — лидеру фракции Григорию Алексеевичу Зюганову.

Зал разразился смехом, кидая взгляды на Явлинского.

Тот, возможно, не одни сутки думал и додумался, как уесть нового премьера соединением его имени-отчества с фамилией прежнего. Путин же на укол ответил Григорию Алексеевичу таким же уколом спустя пять минут. И тем самым деликатно, без всяких слов, дал всем знать:

— Я — не тот премьер, над которым можно потешаться, не получая по сусалам.

Возглавив кабинет министров, Путин от чисто политической борьбы с противниками Ельцина не уклонялся. Так или эдак в ней участвовал. Но не её способами-методами он взял верх в накалявшемся в стране противостоянии, но тем, на что не смел отважиться его предшественник Степашин и премьеры до него. А именно — устранением в государстве мучительной язвы, не заживавшей с 1995 года.

К затеянной в том году Ельциным войне против сепаратистов Чечни Вооруженные силы России, лишённые диким рынком нормального финансирования и снабжения, не были готовы. Их операции планировались наобум. Локальные бои они выигрывали ценой огромных потерь. Но оказалось, что гибли солдаты и офицеры понапрасну. Летом 1996-го Ельцин благословил заключение мирного соглашения с лидерами сепаратистов, и все войска были возвращены к местам их постоянной дислокации.

Чеченская республика получила фактическую независимость. Но этим не довольствовалась. Её власти распахнули двери для боевиков из разных мусульманских стран и укрывали в республике всех соплеменников-бандитов, которые подлежали аресту за тяжкие преступления в городах России. Из тех, этих и иных чеченцев, возжелавших взять в руки оружие, формировались самостоятельные отряды-банды. Их командиров связывала с официальными лицами Чечни общая цель — навязать мусульманам в республиках Северного Кавказа и Поволжья идеи радикального ислама, отелить их от России и объединить в независимый от неё халифат.

Серьёзность своих намерений чеченские боевики продемонстрировали грабежами поездов-автобусов на проходящих близ Кавказа дорогах, а также взрывами жилых домов в Москве и других русских городах:

— Мы можем всё!

Вынашиваемые ими планы дядя Митя не считал иллюзией. В июле 1999-го игра в казино свела его с двумя чеченцами-хозяевами солидного бизнеса в Москве. Один из них за выпивкой выдал тост за родную суверенную Чечню и бросил реплику:

— Нам нет преград на суше и на море. Население России чеченцами запугано, а из тех деньжищ, что делаются у нас на контрабанде нефтью и оружием, русским чинушам отвалено немеряно. Они сдадут под халифат весь Северный Кавказ точно на 100 процентов, Поволжье — процентов на 30-50.

Этот прогноз мог бы сбыться. Если бы разбойные вылазки чеченско-арабских банд и теракты их агентов с тысячами жертв посеяли в России массовый страх. Но они вызвали у большинства граждан страны возмущение. И оно вспыхнуло с новой силой, как только боевики чеченца Басаева и саудита Хаттаба сунулись устанавливать свою власть в соседнем с Чечнёй Дагестане.

Настроение в обществе только что утвержденный премьером Путин чётко уловил и немедля употребил данную ему власть на то, чтобы к сопротивлению боевикам, стихийно возникшему в дагестанских селах, были подключены военные северокавказских гарнизонов. А, обеспечив разгром банд Басаева—Хаттаба, он замахнулся на роль, не полагавшуюся ему по должности. Стал, с молчаливого согласия Ельцина, по сути, исполнять обязанности Верховного Главнокомандующего Вооружёнными силами России.

Путиным на Северном Кавказе были собраны со всей страны самые боеспособные воинские части. Во главе их группировок он по своему чутью поставил тех генералов, которые так спланировали наступление своих войск на территории Чечни, что оно шло медленно, но с победой за победой. У народа впервые за всё рыночное время появилось вновь настоящее уважение к своей армии. А за тем, как она давила террористов в их собственном гнезде, стоял Путин. И с каждым новым её успехом сам собой возрастал его авторитет как политика твёрдой руки, который слов на ветер не бросает:

— Обещал он «замочить» всех террористов — и, гляди-ка, их «мочит»!

За считанные месяцы пред образом нового премьера враги Ельцина: хоть из блока сытых начальников, хоть из вступавшейся за голодных Компартии, — поблекли. Ранней осенью 1999-го они ещё вовсю хорохорились, к началу же зимы в своей задиристости заледенели. На парламентских выборах в декабре львиную долю голосов избирателей у них отобрал наспех сколоченный, без идеологии и внятной программы блок «Единство». Симпатии к нему возникли только потому, что его публично поддержал Путин. За ним теперь Ельцин мог чувствовать себя, как за каменной стеной, и потому в канун 2000 года решил то, за что ему в последний раз аплодировал дядя Митя:

— Я ухожу до истечения полномочий и назначаю исполняющим обязанности президента Владимира Владимировича Путина.

Ни с того момента, ни после победы Путина на президентских выборах в марте 2000-го Ельцин до дня своей смерти в 2007-м в деятельность преемника не вмешивался. Кем-то ещё, по сведениям чиновных знакомых дяди Мити, никакие помехи Путину тоже не чинились. Он складывал свой Новый курс по собственному разумению, и тот уклад жизни, что есть сегодня у нас, — это исключительно его детище.

Саша подмигнул Кейт:

— На сём дяди Митином заключении я могу умолкнуть?

Она замотала головой:

— Погоди. У меня есть вопрос к тебе как к гражданину России, немало пожившему средь американцев. Как ты думаешь, была ли у Путина возможность проводить такой свой Новый курс, который бы, пусть и не разительно, но отличался от Нового курса в США? То есть мог бы ваш президент сработать в интересах трудовой России лучше, чем Рузвельт сработал в интересах трудовой Америки?

— Давай поразмышляем. В мае 2000-го, когда я, приученный отцом смотреть теленовости, заканчивал школу, Путин официально вступил в должность президента. А через месяц или полтора в камеру Бутырской тюрьмы вместе с двумя интеллигентными уголовниками поместили олигарха Гусинского. Гендиректора корпорации «Медиа-Мост» — владельца ушлых электронных СМИ, деловой газеты и развлекательных журналов. На следующий после его ареста день у Путина была пресс-конференция в Германии. Журналисты Запада, как мне чудилось в телевизоре, зубами стучали от нетерпения узнать, по какой причине попал за решётку человек, который олицетворяет собой свободу слова в России.

Путин же в ответ на этот вопрос лишь повёл плечами:

— За что он арестован, не знаю — не могу дозвониться до Генерального прокурора.

Уголовных обвинений с Гусинского не сняли. Но из тюрьмы выпустили и позволили ему скрыться за границей. В его же «Медиа-Мост» Кремлём был послан видный в эпоху Ельцина чиновник по фамилии Кох. Он собрание самых высокооплачиваемых и лично преданных Гусинскому телезвёзд уведомил:

— Вы все отлично постарались, чтоб утвердить капитализм в России. Он победил окончательно и пришёл — к вам. Гусинский не расплачивается с долгами, и теперь вашим работодателем будет его основной кредитор.

Активы «Медиа-Моста» отошли к структуре Газпрома — подконтрольного Кремлю акционерного общества.

Столь же значимым, как и Гусинский, властителем дум в России мнил себя и олигарх Березовский. Он вертел мощной телекомпанией, радиостанцией и десятком газет-журналов. Березовскому напомнили о старом уголовном деле, заведенном ещё до Путина, и послали приглашение дать показание по совсем новому. Он, как и Гусинский, унёс ноги за границу. Его медиа-империя была раздроблена, и то, что в ней было особо ценно, перешло в подчинение Кремля.

Новый курс Путина отменил в России свободу слова как свободу богатых хозяев прессы казнить и миловать политиков печатно и устно. Рузвельт же, как ты недавно меня уверяла, перед избранием на второй срок подвергался нападкам почти всех газет США. Портили они его нервы и потом. Но даже подступиться к тому, чтобы хоть как-то урезонить содержавших прессу богачей ему их сила не позволила.

Далее. На Дух ельцинской Конституции, скопированной в общих чертах с Основного закона США, Путин не покусился. Но незначительными вроде бы поправками к её Букве изменил взаимоотношения Кремля с начальниками субъектов Федерации.

Они при Ельцине, как и губернаторы штатов в Америке, избирались населением, а потому были политически независимы от президентской власти. Кроме того, им по должности полагалось заседать в верхней палате парламента, Совете Федерации, и на них распространялась депутатская неприкосновенность. Её они потеряли в первый же год правления Путина, уступив места в парламенте своим доверенным лицам.

С 2004-го губернатором в России мог стать лишь тот, чью кандидатуру Путин предлагал утвердить законодательным собраниям субъектов Федерации. Году в 2012-м или в 2013-м начальников территорий опять стали избирать их жители. Но с тех пор и по сей день любой из губернаторов может быть уволен по причине утраты доверия президента. В Америке такое немыслимо было при Рузвельте, как немыслимо и сейчас.

Саша приложил ладонь ко лбу:

— Ты догадалась, к чему я вытащил из памяти все эти факты?

— Чтобы сказать: Путин, подчинив себе главные СМИ в России и выстроив в ней жёсткую вертикаль управления территориями, получил такую свободу рук, о которой Рузвельт и мечтать не смел. Верно?

Он кивнул: да.

Кейт продолжила:

— Значит, уже в начале 2000-х у Путина появилась возможность сделать в России то, что в середине 1930-х предлагал соперник Рузвельта Хью Лонг: обязать богачей поделиться своим достоянием с бедняками. Так почему же Путин эту возможность не использовал?

— На сей счёт, — Саша указал пальцем вдаль, — я полностью разделяю точку зрения обитающего сейчас вон в той стороне за Москвой дяди Мити. Его очень порадовало первое послание Путина парламенту летом 2000-го. Оно ему таким же бальзамом легло на душу, как и то парламентское послание Ельцина в 1994-м, где президент заявил, что все сферы жизни в России — это зоны бедствия. Отрывки из него я тебе цитировал. Тогда дядя Митя проникся надеждами на то, что действующий президент приступит к революционным переменам, и летом 2000-го такие же надежды у него возникли.

Путин в первом послании по-своему высказался о всё нарастающих бедствиях в стране и ударил в набат:

— Россия от того, что в ней творится, вымирает — её население сокращается в год на миллион человек.

А что, услыхав о том, подумал дядя Митя? От выкашивающих граждан бедствий надо не просто избавляться, а очень быстро — то есть революционно. Так намеревался сделать Ельцин в 1994-м. Но здоровье не позволило. У Путина же всё есть для того, чтобы стать революционным преобразователем — пусть не с первого года правления, но со второго или хотя бы с третьего-четвёртого. Но в 2001-2004 годах все послания парламенту пышущего здоровьем и блистающего остроумием нового президента были совершенно иного рода. И укорами ему за отказ от революционного духа дядя Митя не разразился. Поскольку, трезво осмысливая происходящее в стране, учёл то, что прежде считал малозначимым, и с сожалением признал:

— У Путина нет выбора. Он в обуздании губительного для страны бесконтрольного эгоизма частных капиталов может действовать только эволюционно.

Та заложенная в Конституции 1993-го сильная президентская власть, которую Путин сделал абсолютной, подмяв под себя прессу и начальников территорий, столь же абсолютно была бессильной перед внешними угрозами России.

Её границы страшилище Запада, НАТО, опоясало со стороны Прибалтики и Польши своими базами. Но России достался от СССР меч, являвшийся и щитом — ядерные ракеты в шахтах, на стратегических самолётах и подлодках. Они, несмотря на плачевное состояние российских Вооружённых сил, в целом находились в боеготовности. И в вероятность того, что НАТО будет приказано обрушить бомбы на русские города, которые будут разрушены, как города Сербии в 1999-м, дядя Митя не верил.

Беззащитна в начале 2000-х Россия была экономически. Её сырьевая индустрия, гнавшая на Запад энергоносители, металлы и удобрения, сохранилась. А те аграрные и ширпотребные предприятия в ней, что уцелели за 10 лет дикого рынка, влачили жалкое существование. Доля их товаров в российской торговле была мизерной. То есть Путин получил в управление страну, которая существовать могла лишь как сырьевой придаток Запада и широкий рынок сбыта производимых за рубежом товаров. И только как таковая она Запад устраивала. Необходима ему была и вольность русских капиталистов, дарованная им Ельциным.

Крупные и даже средней руки владельцы самой прибыльной в России собственности ясно отдавали себе отчёт:

— Государство задарма позволило нам присвоить принадлежавшее всем гражданам, и оно же запросто в любой момент может всё у нас отобрать.

А потому они большую часть достававшихся им в России денежных капиталов уводили за границу, финансируя, таким образом, экономику стран Европы и Америки. И если бы Путин замахнулся законодательно оттяпать у русских собственником хотя бы часть их личных доходов, то сразу бы нарвался на конфликт с Западом.

Тамошним правительствам ничего не стоило на время запретить продажу из своих стран товаров в Россию и выдачу кредитов её сырьевым предприятиям. Полки наших магазинов в таком случае моментально бы опустели — ни куска мяса не купить, ни ботинок к зиме — и возмущение покупателей слилось бы с возмущением лишённых заработков торговцев. Приостановка же кредитования привела бы к закрытию добывающих и металлургических предприятий, вытолкнула бы на улицу уйму оставшихся без зарплат работников и вызвала бы их голодные бунты.

У дяди Мити нет сомнений: именно экономическая незащищенность России надолго предопределила политику Путина. Он почти полтора десятилетия своего правления неизменно любезничал с Западом. Давал понять менявшимся там лидерам — ничто внутри России не расходится с желаемым ими. А что на самом деле в ней происходило?

Новый курс Путина, как и Новый курс Рузвельта, — это, по выражению дяди Мити, чтоб и волки были сыты, но чтоб и овцы были живы: пусть и впроголодь.

Разбогатевшие в 1990-е и распродавшие свой бизнес в 2000-е из поля зрения Кремля как бы вообще исчезли. Они на дарованные им приватизацией в России и выведенные на Запад деньги спокойно шиковали. Покупали там дворцы и усадьбы, яхты и самолёты, предметы бытовой роскоши и шедевры искусства, щедро тратились на содержание западных футбольных и баскетбольных клубов. Своё отношение к этим богачам Путин нигде и никогда публично не выражал. А перед теми богачами, которые остались собственниками приносивших приличные доходы предприятий, он, как и Рузвельт, помаленьку ставил рамки: туды ходи, сюды нет, — и вменял им:

— Вы не просто должны поддерживать действующее производство, но и возрождать рухнувшее и открывать новое.

Исполнять задачу по расширению производств и созданию рабочих мест подчинённая Путину вертикаль власти обязывала все субъекты экономики всех видов собственности, подкидывая кому надо деньги из госказны. И эта задача, как факты говорили дяде Мите, в общем-то успешно решалась.

В 2014-м, когда жители Крыма почти единодушно проголосовали за возвращение их республики из Украины в состав России и когда в Кремле пошли им навстречу, весь Запад категорически осудил Путина. А как только он столь же категорически отмёл все претензии, заправилы стран Евросоюза и США немедля решили его наказать. Наказать тем, что в начале 2000-х было бы для России настоящим ужасом — запретом на продажу ей западных товаров, технологий и выдачу кредитов её предприятиям.

Но теперь это наказание выглядело смешно, поскольку Россия уже имела вполне самодостаточную экономику, и запретительные санкции лишь дали дополнительный импульс к её развитию. Здесь быстро запустили проекты по производству почти всего недостающего. Новый курс Путина избавил страну от самых главных пут, и при всех его издержках он, на взгляд дяди Мити, блага народу в целом принёс гораздо больше, чем вреда.

— О нём, о народе при Путине, — подхватила Кейт, — замолви, пожалуйста, слово: своё или дяди Митино. В последний год правления Ельцина, в 1999-й, бочка нефти стоила и 15-20 и даже 10 долларов. А потом из года в год её цена ползла вверх, и в 2008-м она продавалась аж по 145 долларов. Прибыли ваших добывающих компаний, крупнейших игроков на мировом энергетическом рынке, и их налоговые отчисления в бюджет России, надо полагать, возросли многократно. Отразилось ли это на доходах бедняков? Многократно ли увеличились зарплаты рядовых служащих, военных, учителей, врачей, работников культуры и размеры пенсий?

— Вывалю тебе своё видение — через образный пример. Подростком я, обитая в осенние каникулы в деревенском доме своей прабабушки Дуни, матери моего деда Андрея, видел, как она вместе с её ровесницей-соседкой заквашивала капусту.

Зрение у них обеих было слабое, и ими не было замечено, что рассохшаяся за лето и залитая водой деревянная бочка не до конца разбухла, не сделалась непроницаемой. Воду из неё они вылили, капусту из мелко порубленных качанов вложили, но та вскоре загнила. Ибо сок вытек сквозь не усмотренные ими щели.

Случай этот я вспоминал уже студентом — в первое четырёхлетие путинского правления. На нашем курсе учились дети важных чиновников из Москвы и провинции. В личном общении с некоторыми государственная предо мной раскрылась проблема.

Жалование из бюджета, которое тогда полагалось чиновным отцам моих однокурсников, было весьма скромным, а в расходах они себя не стесняли вообще. Рулили дорогими авто. Летали в каникулы на модные горнолыжные курорты за границей. А в Москве кто-то из них за ночь в престижном клубе оставлял по месячному окладу родителя. Меня однокурсники-мажоры иногда приглашали в свои компании. И я быстро сообразил, почему они могли сорить деньгами. А ты поняла, что за этим крылось?

— Их отцы состояли на службе у государства. Но усилия прилагали не столько в его интересах, сколько в интересах бизнеса, который обеспечивал им и их семьям шикарную жизнь?

— Точнее вот как сказать. Получая устраивающее их содержание от нарождённых в годы Ельцина капиталистов, чиновники закрывали глаза на нарушение теми правил, установленных государством. В том числе, и на уклонение от выплат налогов в полном объёме. И российская казна-бочка наполнялась капустой, как на жаргоне называют деньги, едва-едва. Рост цен на энергоносители её не озолотил – добывающие компании придумывали новые схемы ухода от положенных налоговых выплат, и никто им не препятствовал их проводить.

Так было до 2004 года, и что потом стало? Осенью того года, когда за баррель нефти уже давали не 10-15-20 долларов, а 50, на борту собственного самолёта взяли под арест Михаила Ходорковского**. Его компании ЮКОС достались самые крупные разведанные запасы нефти в России. На Западе Ходорковский имел репутацию образцового предпринимателя, и предъявленное ему обвинение в неуплате налогов вызвало там бурю возмущения. Но за стенами Кремля эта буря переполоха не наделала. Ходорковского осудили и отправили в колонию общего режима как рядового заключенного. Тем самым не только сырьевым, но и всем российским капиталистам власть прозрачно намекнула:

— Вы — просто жирные ёжики без иголок. Если Ходорковский, в защиту которого выступили тузы Запада, шьёт рукавицы за колючей проволокой, то любой из вас может легко составить ему компанию — за то же озорство с налогами, например.

Деньги в казну потекли. Её наполнение позволило государству оказать ту финансовую поддержку производству, что обеспечила отечественной экономике самодостаточность. Была перевооружена армия, хватило денег и на целый ряд крупных инфраструктурных строек. Но при том доходы бедных граждан России при Путине росли, как мне представляется, столь же медленно, как доходы бедных американцев при Рузвельте в 1930-е.

И после скачка стоимости нефти российское государство не надело узду на заправил внутреннего потребительского рынка. Не стало бить хозяев оптовых и розничных торговых сетей за махинации с ценами, приносящие им сверхприбыли. А те любые большие прибавки к зарплатам и пенсиям мигом бы обесценили. Поэтому инфляция в России искусственно сдерживается скупыми бюджетными расходами на бедных. Но даже если бы наше государство сумело карами отбить у торговцев охоту к сверхприбылям, то всерьёз поднять низкий уровень жизни большинства граждан ему бы не удалось. По той же причине, по какой моя прабабушка Дуня не преуспела в закваске капусты.

В казне-бочке России, находящейся в ведении властной вертикали Путина, из года в год возникают щели, сквозь которые в частные руки утекают деньги. И чем больше денег поступает в неё, чем крупнее становятся капвложения государства во всевозможные проекты, — тем энергичней они разворовываются.

У Путина, в отличие от моей прабабушки Дуни и её соседки, зрение вполне нормальное. Он чётко видит щели в его казне-бочке. И знает, как происходит утечка через них денег не по назначению.

— Ну, почему, — слышал я его реплику по ТВ, — одинаковые томографы в одной области закупили для больниц по 20 миллионов рублей за штуку, а в другой — по 90?

Если раньше чиновники принимали подачки от бизнеса, выгораживая его недоплаты в бюджет, то теперь они, став распорядителями крупных сумм денег, умыкают их из казны-бочки на пáру с ним.

Масштабы хищений при совместных финансовых аферах госслужащих и капиталистов Путин тоже видит, что доказывает ещё одна его реплика, разнесённая прессой в связи с ситуацией на строительстве космодрома «Восточный»:

— Воруют. Сотнями миллионов воруют…

Растаскивание и присвоение таких сумм из бюджета узким слоем лиц на нет сводит любые попытки преодолеть бедность большинства.

Я помню прозвучавший в телевизоре вопрос к Путину его пожилой землячки из Ленинграда—Петербурга:

— Владимир Владимирович, скажите, как можно мне прожить на пенсию в 10 тысяч рублей в месяц?

Путин замялся, и на экране пошли другие кадры. Президенту вряд ли было приятно слышать, что пенсионеры в его родном городе перебиваются с хлеба на воду — в то время, когда ловкачи при власти умыкают из бюджета и тратят на свои личные прихоти баснословные суммы. И я думаю, что незаконное сказочное обогащение чиновников России вызывает у Путина самое настоящее негодование. Но за колючую проволоку попадают лишь самые зарвавшиеся из них. Остальные — хотя, быть может, и не очень спокойно — живут припеваючи.

Кейт поставила ребром ладонь:

— Терпимость к роскоши меньшинства и нищете большинства у Путина в крови? И он, управляя теперь страной с вполне самодостаточной экономикой и лучшими в мире ударными и противоударными ракетами, просто не хочет от неё избавиться?

— Эта его терпимость — личная драма дяди Мити. Он, когда в 1992-1993 годах начали закрывать станкостроительные НИИ, унёс из двух из них техническую документацию со своими наработками по роботам и лучшими наработками коллег. Она пряталась в родительской квартире в высотке до того, как в приобретенной им усадьбе в Подмосковье был построен ангар. В нём дядя Митя уйму сил угрохал на то, чтоб из закупленных за границей и переделанных комплектующих сконструировать роботов собственных моделей по обточке-резке металла и фрезеровке-шлифовке металлоизделий. Пару лет назад его роботов уже можно было копировать и ставить в заводские цеха. Но ни продавать, ни дарить свои изобретения дядя Митя и нынче не помышляет. Лишние деньги ему не нужны, слава — тоже.

Не даёт он хода своим роботам потому, что не хочет брать грех на душу. Их появление на российских предприятиях вышвырнуло бы на улицу тысячи работяг. И те вынуждены были бы жить на мизерное пособие по безработице. Им солидная компенсация при увольнении по причине модернизации не положена . Богатым же хозяевам предприятий от внедрения роботов стать в разы богаче не заказано.

Царящая в стране несправедливость больно дядю Митю ранит. Но за сохраняющееся равнодушие Путина к ней он его не клянет, поскольку веское тому находит оправдание.

Как я тебе уже говорил, в советское время дядя Митя многажды бывал в разных странах Запада и шкурой чувствовал: там грядёт кризис перепроизводства. Такой, от которого в начале 1990-х мировую систему капитализма затрясёт не менее сильно, чем в конце 1920-х—первой половине 1930-х.

От новой Великой Депрессии Америку с Европой и Японией тогда спас Горбачёв. Разрушив советскую экономику, он открыл перед ними 300 миллионов голодных ртов и голых задниц. В республики СССР, ставшие независимыми государствами с диким рынком, пошли харчи и ширпотреб с Запада в обмен на ресурсы. Кризис был отложен — причины его не устранены. Капитализм нынешнего образца себя исчерпал. Все ведущие страны капитала раздирают внутренние распри. Их правители перед ними выглядят беспомощно — бедлам там не предотвратить.

Российская экономика интегрирована в мировую. Значит, ей потрясений тоже не избежать. Путин, как считает дядя Митя, это осознает и намеревается любой ценой их минимизировать. А для того ему необходима полная управляемость страной, которая невозможна без сохранения нынешней стабильности в ней. Сегодня в России волки-богачи зубами на власть не клацают, овцы-бедняки толпами на рожон не лезут. Останется всё как есть в лихорадке грядущего мирового кризиса — у Путина будет возможность маневрировать, выбирать те варианты политики, что менее пагубны. Особо же важна при кризисных потрясениях — дисциплина в аппарате управления. И именно потому Путин уклоняется от его чистки. У много наворовавших чиновников есть страх потерять богатства, и они более податливы единовластию.

У России больше шансов не допустить бедлама, чем у стран Запада. Думая так, дядя Митя предполагает, что после кризиса ничто уже не сможет помешать Путину восстановить в России справедливость.

Надежды на это у дяди Мити, конечно, слабые. Но он всё-таки верит, что когда-то будут у нас те порядки, которые позволят ему подарить отечественным заводам своих роботов, не ущемляя бедных и услуживая богатым.

А настроение себе он в последнее время знаешь, чем поднимает? Просмотром документальной кинохроники 1930-х и 1945—1952 годов, которую ему по его заказу скопировали в архивах.

Не так давно он мне позвонил и пригласил на совместный просмотр, сказав:

— Вглядись в лица наших граждан довоенных и послевоенных пятилеток — и докажи, что радость на них не искренна и что источаемое ими радушие и уверенность в себе поддельны, что они внушены режиссёрами и операторами документальных съёмок.

Я ответил:

— Боюсь, что у меня это получится.

Он до сих пор так и сумел растолковать самому себе, отчего все в кинохронике тех пятилеток: от крестьян и метростроевцев до учёных и писателей, — светились счастьем. И ему я, думаю, после того, как ты завершишь своё исследование, интересно будет поговорить о лучшем времени Советской эпохи.

— Я не откажусь. Если мне будет что ему сказать.

Они одновременно ухватили вилки и уплели салаты. А перед поеданием доставленных официантом «Жан-Жака» рыбных блюд Саша спросил:

— С чего ты приступишь к своему изучению истории СССР?

Она ответила:

— Начну, разумеется, с предпосылок Великой Октябрьской социалистической революции…

Часть III.

ДНЕВНИК ПОГРУЖЕНИЯ В РУССКУЮ ИСТОРИЮ

Глава 6

«БОЖЕ, ЦАРЯ ВОЗЬМИ…»

Допуски в московские архивы и читательские билеты в библиотеки Кейт оформила без каких-либо заковырок. Изучение там пожелтевших страниц документов и книг с приятным запахом старинного клея стало для неё чем-то вроде волнующего священнодействия. И она нисколько не пожалела, что не стала пользоваться дома теми историческими источниками, которые были доступны в электронном виде.

Целый месяц Кейт изо дня в день без устали собирала и копила новые сведения. А суммировав их, пришла в замешательство. Перво-наперво, она искала в русской жизни до 1917-го предпосылки социализма. Но обнаружила в ней лишь клубок проблем, предвещавший неизбежные внутренние распри.

В ХХ век царская Россия шагнула как империя-деревня с долей сельских жителей в 4 раза большей, чем в Англии и вдвое большей, чем в Германии. Её экономика не топталась на месте. Но уступала в развитии экономикам всех крупных стран — и республиканских, и монархических.

Русский валовой внутренний продукт на душу населения был меньше американского в 9,5 раза, британского — в 4, 5, германского и канадского — в 4, французского и бельгийского — в 3 и австро-венгерского — в 2 раза.

Низкая производительность труда как в сельском хозяйстве, так и в промышленности России имела исторические корни. Они приоткрылись Кейт, как только ей вздумалось сопоставить пути в капитализм дворянства двух империй — Российской и Германской.

В немецких королевствах и герцогствах крепостное право приказало долго жить задолго до их объединения в Германскую империю в 1871-м. И везде почти оно отменялось с беспроигрышной выгодой для юнкеров — феодалов-помещиков. Они получили право, даруя крепостным личную свободу, затребовать с них за используемые ими земельные участки 25-летнюю ренту. Те крестьяне, которые не могли расплатиться, обязаны были возвратить помещикам треть подлежащих выкупу участков. А при отсутствии денег в дальнейшем — и остальные две трети.

Юнкеры прибирали к рукам не только пашни разорившихся крестьян, но и пастбища и покосы упразднённых в немецких деревнях общин-марок. Всего сельхозугодий в распоряжении помещиков оказалось больше, чем было при крепостном праве. И они сами или через управляющих превращали былые феодальные владения в капиталистические агропредприятия, нацеленные на снижение производственных затрат.

Чтобы меньше платить за труд безземельным крестьянам, юнкеры не жалели денег, взимаемых с оставшихся при земле крестьян, на модернизацию своих хозяйств. Закупали паровые плуги и культиваторы, жнейки и молотилки. Применяли лучшие севообороты и минеральные удобрения. Заводили племенной скот.

Спрос на рабочую силу в помещичьих имениях падал. Но массовой безработицы в немецких деревнях не случилась. Прежде всего потому, что феодалы-юнкеры, сделавшись помещиками-капиталистами, становились одновременно и капиталистами-заводчиками. Они вкладывали деньги от выплат им платежеспособных крестьян за землю и от своих новых доходов с полей и ферм в развертывание производства в городах. И туда перекочёвывали крестьяне-пролетарии, сливаясь с пролетариями-рабочими.

Немецкая промышленность в середине ХIХ века по сравнению с промышленностью не только английской, но и французской выглядела жалко. А к концу того века она уже по основным показателям первенствовала в Европе. Её лидерство было обеспечено именно дворянством Германской империи.

Оно, привнося собственные деньги в индустрию, употребило свою самую высокую в обществе образованность на заимствование его фабриками-заводами лучших в мире технических достижений.

Оно, сохраняя безоговорочное верховенство во властном управлении империи, обеспечивало оптимальную конкуренцию бизнеса дворян с бизнесом буржуа и в равной мере рьяно защищало их политикой протекционизма от убытков извне.

Оно же мерами в трудовых отношениях держало в ежовых рукавицах сельских и городских пролетариев, чья зарплата в конце ХIХ-начале ХХ века была ниже, чем у американских и английских рабочих, а интенсивность труда — выше.

Настрой немецкого дворянства на выжимание максимальной прибыли через создание максимально же благоприятных для производства условий был известен Кейт ещё в её бытность студенткой в Британии. А вникнув благодаря московским архивам и библиотекам в мотивы русского дворянство при его обустройстве в капитализме, она обнаружила нечто для неё ранее невообразимое.

Феодализм в России был подрублен Манифестом царя Александра II от 19 февраля 1861года. Этот документ упразднил право дворян распоряжаться крестьянами как живой собственностью и предоставил бывшим крепостным такую же личную свободу, что была у иных сословий. И тем дал старт ускоренному переходу к капиталистическому рынку труда.

Высокопарный, с обращением к Богу, текст царского Манифеста пронизывало радение о пребывавших в неволе крестьянах. Их юридическое освобождение Александр II преподнес как «важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения быта крепостных людей». Но что крылось за этим утверждением царя — здесь сомнений у Кейт не оставалось: только ложь.

Ко дню подписания Александром II его Манифеста в Российской империи было 10 миллионов мужских крепостных душ. Из них две трети уже числились на балансах кредитных учреждений. Под залог 7 миллионов находившихся в их владении крестьян с семьями дворяне-помещики взяли в долг 268 миллионов рублей — при тогдашней стоимости коровы 3 рубля.

Возвращать им эти миллионы им было не из чего. Доходы от производства в имениях не покрывали и половину привычных расходов большинства русских феодалов. И около 90 процентов из них — около 100 тысяч — в 1861-м уверенно шли к разорению. Сделав же важное, по словам Александра II, пожертвование крепостным людям, все крепостники избежали банкротства и все получили шанс — либо на безбедное существование, либо на процветание в условиях капитализма. Как именно состоялось их спасение и чем оно оборачивалось — Кейт разбиралась долго. Но разобралась.

Дворяне-помещики в России, как и юнкеры в Германии, верховодили в управлении государством. И были сходны с ними как чиновники. Но не как землевладельцы.

Юнкеры в XIX веке носом землю рыли в своих имениях и не оставались с носом, подсчитывая получаемые там прибыли. Русское же поместное дворянство в общем и целом напрочь утратило вкус к хозяйствованию. И к 1861 году оказалось в настоящем тупике. Дармовой труд крепостных не обеспечивал дворянам выживания, а без него вести дела в своих имениях они были непригодны.

Никчемность русских феодалов в организации производства и их расточительство уготовали им крах как классу земельных собственников. Но именно в них царский двор — сам крупнейший землевладелец — видел опору престола и выручил-таки его из просто бедственного положения.

Манифест Александра II, даровав крестьянам личную свободу, освободил их и от земель, на коих они добывали себе пропитание. Все сельхозугодия при деревнях с крепостничеством были объявлены достоянием дворян-помещиков. Личная от них зависимость крестьян таким образом сменилась зависимостью экономической.

Бывшие крепостные до расчёта за выкуп используемых ими земельных наделов должны были по-прежнему бесплатно работать на бывших крепостников в их имениях — отбывать барщину. Да, она после 1861-го ограничивалась. И потому к ней как бы сам по себе добавился новый вид повинностей крестьян в пользу помещиков — отработки.

Слово «барщина» Кейт дословно перевела на английский как gavel work — работа под молотком, слово «отработки» — как paying by work — плата работой. И два этих разных понятия объединила в одном — double labour bondage — двойная трудовая неволя.

Разъяснявшее царский Манифест Положение о крестьянах введения отработок не предусматривало. Но оно везде, во всех губерниях империи, разрешало помещикам продать их бывшим крепостным земельные наделы размерами, меньше тех, которыми они ранее пользовались, а меньших. Крестьяне были лишены почти трети кормившей их земли. И тем самым обреклись на аренду угодий у помещиков и на выполнение за это на помещичьих полях-лугах и скотных дворах всего того объёма работ, на который не хватало дней регламентируемой барщины.

Чего русские феодалы более всего опасались при мыслях об освобождении крестьян — не случилось. Дармовой труд в их имениях сохранился. А то, в чём они перед отменой крепостничества особо нуждались — им отвалилось.

Сдача земли в аренду вела к сокращению доходов помещиков от хозяйствования на собственных угодьях. Но частичная ежегодная потеря денег была им с лихвой компенсирована на многие годы вперед.

За обрезанные земельные наделы, которые крестьянам дозволили выкупить у дворян, комиссии в губерниях вместе с правительством империи назначили цену в 5-7 раз выше рыночной. 20 процентов от заоблачной стоимости этих наделов помещики напрямую получили от крестьянских общин, 80 — от правительства. Оно расплатилось с ними в год отмены крепостничества, тем самым фактически принудив крестьян взять у него кредит с возвратом в течении 49 лет .

Из перепавших помещикам почти 800 миллионов рублей был погашен их 268-миллионный долг банкам. Остальные полмиллиарда рублей в виде наличных от крестьян и казначейских билетов от правительства они могли употребить по любому назначению.

Вникнув в схему выплат за наделы, Кейт не удержалась от мысли, записав её так:

— Юнкеры Германии в 1861-м как пить дать завидовали русским помещикам: «Какой первоначальный капитал враз вам достался с началом капитализма!»

Такая зависть у них вполне могла быть. Но в России деньги от выкупных платежей как капитал для производства в имениях сполна использовали лишь дворяне в малонаселенных губерниях Причерноморья и на Нижней Волге. У них земли было ого-ого, крепостных немного. И они, нанимавшие работников ещё до царского Манифеста, активно стали вкладываться в закупку новых средств производства, чтоб экономить на оплате труда и повышать его производительность. В губерниях же с обилием деревень и самой большой долей выплат за наделы к эффективной модели хозяйствования склонились лишь три процента собственников имений.

Отмена крепостничества, избавив большинство поместного дворянства от неизбежного банкротства, не могла изменить его натуру. И оно, довольствуясь барщиной с отработками, опять ввергало себя в разорение. Но более быстрыми, чем прежде, темпами.

Замена в деревнях юридического рабства на рабство экономическое вызвала многочисленные бунты. Их число весной-летом 1961-го превысило 1300. Возмущение крестьян чрезмерной платой за личную свободу было подавлено военной силой. Потом оно наружу прорывалось редко. Но внутри крестьянских общин кипело вовсю. И выплёскивалось так, что пересилить его было никак невозможно.

Раньше за нерадивый труд на дворян крестьян пороли. С личной же независимостью телесные наказания им уже не угрожали. И чуть ли не каждый из них теперь шёл на барщину и отработки, не боясь вроде бы без умысла навредить барину:

— Чем хуже пашешь-сеешь ему, чем ловчее его зерно и сено-солому гноишь, тем лучше на душе.

Дармовой труд в имениях помещиков из десятилетия в десятилетие приносил большинству из них всё меньше доходов. А умерять жажду к потреблению это дворянское большинство, как и раньше, не стремилось. Не отказывало себе ни в тратах на товарно-бытовую роскошь, ни на заграничные путешествия и азартные игры. Когда деньги от выкупных платежей, доставшиеся помещикам после погашения его долгов в 1861-м, заканчивались они начинали продавать свои сельхозугодия.

В год упразднения крепостного права в собственности помещиков было 87 миллионов десятин (десятина — чуть больше гектара) земли, а через полвека — уже вполовину меньше. Темпы же её распродажи ими не понижались, а повышались. Но потеряв землю и растратив деньги за неё, как и за выкупные платежи, на красивую жизнь, дворяне в конце ХIХ-начале ХХ века не выстраивалась на папертях с протянутой рукой. Их содержание — теперь уже окольными путями — как и раньше, оплачивали крестьяне.

Они тот кредит, к которому их принудило правительство, чтобы сразу расплатиться с помещиками за земельные наделы, возвращали государству с процентами. И с 1861-го по 1906-й внесли в казну на 700 миллионов рублей больше, чем на них навесили. Из этих миллионов отстегивались суммы на открытие новых вакансий в структурах управления империей и губерниями.

В 1874-м, когда лишь малая часть помещиков успела промотать деньги от продажи наделов и собственной земли, в России было менее 100 тысяч чиновничьих должностей, а в 1902-м — уже 160 тысяч. И число их продолжало умножаться с прибавлением числа разоряющихся помещиков.

На гражданскую службу дворян, в отличие от представителей других сословий, принимали без документов об образовании. Эта служба не требовала от них особых усилий, но приносила им жалование, с которым они могли вполне уверенно чувствовать себя в обществе.

Царский двор не предотвратил медленного исчезновения поместного дворянства как класса земельных собственников, но сберёг его в целом как опору престола. И тем самым оставил неизменным государственный строй империи. Однако нещадная цена, которую заставили платить крестьянство за спасение бывших феодалов, не способных спасать себя, стала миной под этот самый строй.

Образ мины в сознании Кейт возник не из игры фантазии, а из фактов действительности России конца ХIХ-начала ХХ века.

Средний размер земельных наделов, дозволенных крестьянам к выкупу в 1861-м, составлял на мужскую душу чуть больше 5 гектаров. К 1900-му он уменьшился в два, а в некоторых губерниях и в три раза. Отцы делились выкупленными ими у помещиков наделами с женатыми сыновьями, и на каждую семью приходилось всё меньше пашни.

Арендуя барскую землю, крестьяне распыляли свои силы на отработки за неё в погожие дни, а следовательно — теряли в урожае и на своих наделах, и на взятых в пользование у помещиков. Но без аренды они обойтись не могли, с ней же выпутаться из нужды тоже не могли. Где-то в деревнях аренда ограничивалась помещиками, где-то нехваткой лошадей для работы от рассвета до заката на себя и бар.

Денег на покупку скота и инвентаря у крестьян с личной свободой убавилось, как и земли. Ибо им теперь приходилось платить не только налоги-подати государству, как раньше, но и рассчитываться по кредиту за выкуп наделов с процентами.

Расширявшаяся в деревнях бедность сужала возможности для приложения новых рабочих рук как в крестьянских хозяйствах, так и в барских имениях. Востребованность же наёмных работников в русских городах имела предел. Чем он был обусловлен — Кейт поняла, уяснив как прежние государственные устои империи сочетались с новым капиталистическим укладом в ней.

После 1861-го купцы и оборотистые крестьяне, наладившие собственный промысел в городах ещё до отмены крепостничества, широко распахивали двери перед теми, кто при малоземелье в крестьянских общинах оказывался лишними на селе. В торговле и производстве тканей и предметов обихода начался бум. Но он был далеко не адекватен росту безработицы в деревнях. Причину его сдерживания Кейт объяснила себе двумя взаимоувязанными обстоятельствами.

Богатевшее купеческо-промысловое сословие тщилось уподобиться в образе жизни дворянам-землевладельцам. Тратилось на пышность особняков-домов, дорогостоящие товары из Европы и бесшабашные гульбы. Разорившиеся же помещики, становясь чиновниками, не гнушались покрывать свои расходы на щегольство взятками с разного калибра купцов и заводчиков. Поэтому значительная часть прибыли, добываемой на предприятиях торговли и лёгкой промышленности, для расширения производства и создания новых рабочих мест не использовалась.

Во всех иных отраслях русской индустрии с отменой крепостничества также происходил приличный рост прежде незначительных объёмов производства. Но в них он тоже оказался гораздо меньшим, чем мог бы быть. В том числе — из-за того, что прибыльность бизнеса в России зависела не от экономической конъюнктуры, а от его взаимоотношений с вершителями русской политики.

Правила жизни в Российской империи с переходом её к капитализму по-прежнему диктовала аристократия — та тысяча дворян-землевладельцев, которым до 1861-го принадлежали свыше двух миллионов крепостных крестьян.

Члены аристократических кланов или их ставленники занимали ключевые посты во власти. И по долгу службы пеклись о соблюдении законов всеми сословиями государства и поддержании баланса их выгод. Но при том не забывали о первостепенности своих собственных интересов.

От продажи крестьянам земельных наделов русские аристократы получили такие деньги, которые можно было пустить по ветру лишь при очень нездоровой фантазии. Но таковая в их кругу водилась. В большинстве своём богатейшие семейства, всегда жившие на широкую ногу, в сумасбродство не впадали. Что-то из сумм выкупных платежей они пускали на затыкание дыр в своих имениях, терпевших убытки от крестьянского нерадения и вредительства. Что-то вкладывали в покупку гособлигаций и коммерческой недвижимости в России и в Европе.

Эти виды капиталовложений аристократии не помогали развитию экономики России. Но и не мешали ему. Другой же способ применения ею своих несметных денег Кейт расценила как настоящую напасть для промышленности России.

Бывшие крупные крепостники не стремились к сотрудничеству с купцами и заводчиками из бывших крепостных. Их воротило от доморощенных капиталистов не только потому, что те вели бизнес, чреватый рисками рыночной стихии.

Столпы русской аристократии, как и рядовые дворяне России, в отличие от основателей русского бизнеса, знавших лишь родной язык, говорили меж собой и думали на языках иностранных. По иностранным же манерам был устроен их быт. Им европейские капиталисты ментально и духовно были ближе, нежели русские.

С расширением рынка труда в России её аристократическая власть встречала зарубежных инвесторов с распростёртыми объятиями. Так привечала, что к началу ХХ века в угледобыче и металлургии империи, в её нефтедобыче и зачаточном машиностроении от 70 до 100 процентов предприятий оказались в руках иностранцев. Средь них преобладали граждане Франции. Французы же, бельгийцы и англичане владели почти половиной фондов 16 самых крупных банков Российской империи.

Размещая свои инвестиции, зарубежные промышленники и финансисты вывозили за границу значительную часть прибыли и тем обескровливали русскую экономику. Но при том всемерное благоприятствование к себе властителей России не теряли. Причину их невыгодного империи в целом расположения к ним Кейт переварила с мыслью:

— Не бывает худа без добра.

Добро приток капиталов из Европы нёес прежде всего самой аристократии, от которой зависел экономический климат в империи.

Её властью предприятиям, купленным или созданным в России иностранцами, было разрешено сбиваться в синдикаты. Их акции приобретали члены семей, братья-сватья и друзья русских сановников. Они же входили в состав правлений монополий.

При смычке интересов крупного бизнеса и аристократии в синдикатах «Продуголь», «Продамет», «Мазут», «Нобель-нефть», «Кровля», «Гвоздь» и прочих о том, как увеличить свои барыши, мозги особо не напрягали — просто закладывали в себестоимость продукции те прибыли, которые считали приемлемыми. Завышение отпускных цен вне затрат повышало доходы акционеров-аристократов, и русское государство пальцем о палец не ударяло, чтобы остановить их искусственный рост.

Огребая лёгкие сверхприбыли, акционеры монополий делили их между собой и лишь мизер тратили на создание новых рабочих мест и на то переоснащение предприятий, которое могло бы серьёзно повысить на них производительность труда.

Железа и стали на душу населения Российская империя производила в 5 раз меньше, чем империя Германская, и сокращения между ними разрыва в металлургии не предвиделось. Назначаемые же в базовых русских отраслях высокие цены на энергоносители и металлоизделия тормозили производство в других имевшихся отраслях и препятствовали появлению новых.

Все почти станки и комплекты сложного оборудования на русские заводы-фабрики завозились из европейских стран. Их импорт только из Германии в 1902-1906 гг. удвоился. На сошедших со стапелей России в 1909-1913 гг. десяти кораблях класса линкор-крейсер были смонтированы немецкие или шведские турбины, английские гидрокомпасы и дальномеры. Ничего подобного русскими руками не изготовлялось.

Зачаточное состояние в империи станкостроения, отсутствие в ней двигателестроения и приборостроения российскую власть беспокоило мало. К такому выводу Кейт склонилась, когда выяснила, куда уходили те деньги русской казны, которые можно было бы направить на кредитное стимулирование новых отраслей.

За 20 лет на рубеже ХIХ-ХХ веков число дел на русских чиновников, рассмотренных в палатах Уголовного суда, возросло в четыре раза и в 1913-м превысило 1100. Мода на роскошь при капитализме сильнее, чем при феодализме, обуревала образованное общество России. И её госслужащие: как из разорившихся дворян, так и из иных сословий, — всё чаще отваживались на вызывавшее огласку казнокрадство. Не реагировать на него царские органы правопорядка не могли. Но чем усердней они карали запускавших руки в казну империи, тем больше денег растекалось из неё по личным мошнам.

На скамью подсудимых попадали те заурядные чиновники, которые отщипывали себе долю из уже выделенных по статьям расходов сумм. Масштабные же расхищения казны зарождались при принятии решений о распоряжении её деньгами и недвижимостью. А они были неподсудны.

В исполнении бюджета империи Кейт обнаружила тот уже знакомый ей мотив на тему «Рука руку моет», который был в промышленной политике. Но там единение русской аристократии и зарубежного бизнеса, не допускавшее вмешательства государства в завышение монополиями рыночных цен на их продукцию, всё-таки выглядело не столь цинично, как в политике бюджетной.

Когда для Кейт это стало очевидно, то ей вспомнились слова её соотечественника-публициста Томаса Даннинга:

— Если имеется в наличии достаточная прибыль, то капитал делается смелым. Обеспечьте 10 процентов и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживленным, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах — нет такого преступления, на которые он не рискнул бы, даже под страхом виселицы.

Эти рассуждения, обнародованные в середине ХIХ века, и в начале века ХХ вполне были применимы к капиталу любой страны мира. Но только не к тому зарубежному капиталу, что действовал в царской России. Ему, как полагала Кейт, имело смысл над сказанным Даннингом лишь похохатывать.

Думать так её побуждали попадавшиеся в московских архивах докладные записки с анализом отдельных бюджетных расходов на обеспечение армии-флота, на строительство железных дорог и иных объектов. В них содержались сигналы-вопли:

— Вот там и тут государство платит за заказываемые им товары и услуги не по реальной их стоимости, а по взятой с потолка.

Такие сигналы в недрах аппарата управления вспыхивали и гасли. Конкуренция за госзаказы в царской России сводилась к конкуренции внутри неё высшей бюрократии. Кто в ней в конкретный момент более значил, тот и утверждал условия на поставки оружия, боеприпасов, снаряжения и выполнение работ. Желание власть имущих становилось законом. И потому при заключении контрактов госорганов с бизнесом нередко предусматривалась его прибыль не в 10-20, не в 100-300, а в 1000 процентов. Никакая виселица капиталу при том не грозила, ибо от ограбления им русской казны не кое-что, а очень даже нечто перепадало разными способами тем, кто призван был казну стеречь.

Смычка интересов аристократии и зарубежного бизнеса, при которой высочайшую прибыль можно было иметь, не совершенствуя производство, обрекала базовую промышленность России на вечное отставание от индустрии западных стран. Но эта смычка остро не раздражала весь остальной бизнес империи. В его лице ни аристократия, ни опиравшийся на нее царский двор врага себе не наживали.

Трудовая смена на предприятия всех отраслей России в среднем длилась 11 часов — на 2 часа больше, чем на предприятиях США и Германии. А денег за месяц труда русские рабочие опять-таки в среднем получали в 20 раз меньше, чем американские и в 15 — чем немецкие.

Дешевизну рабочих рук в промышленности и торговле империи обеспечила её царско-аристократическая власть. Она заменой юридического рабства в деревне на экономическое породила там малоземелье и нищету. Её политика гнали в города крестьян, готовых вкалывать за любое вознагражденье.

Низкая зарплата на русских предприятиях позволяла прибыльно вести дела владельцам всех средств производства. Всем им в целом власть подходила, как и поместному дворянству. Устраивала она и большинство чиновничества, и полицию с армией, которые ею содержались в сытости.

Относительное довольство социально-экономическим курсом империи было у 17 процентов самых образованных и активных её жителей. Их лояльность к престолу гарантировала неизменность государственного строя и сложившегося после 1861 года экономического уклада царской России. А при том её существование в ХХ веке, даже с явным прозябанием в ней промышленности и сельского хозяйства, могло длиться и длиться.

Так Кейт казалось до тех пор, пока она не обнаружила, что 83 процента подданных русского престола, обеспечивавших умеренное или высокое благополучие остальных 17, были поставлены перед выбором:

— Или есть мы, или есть действующая система власти и экономики.

Зарождение этой альтернативы Кейт уловила, прослеживая торговые сделки утверждавшегося в русской деревне капитализма.

Те земли, что повторно обанкротившиеся помещики выставляли на продажу, как правило, из года в год частями переходили к крестьянам. Те, дабы избавиться от ущербных для них отработок за аренду, выкупали барские поля-луга, занимая деньги у банков. И из огня попадали в полымя — выбирались из земельной безысходности и влезали в безысходность финансовую.

Чтобы, как и прежде, расплачиваться с государством по налогам-податям и его принудительному кредиту от 1861-го и возвращать долги банкам, крестьяне теперь должны были не только урезать потребление в своих семьях. Им всё чаще приходилось сбывать на рынке то количеств зерна, которое в год с обычной погодой они оставляли в амбарах на случай засух-подтоплений в следующем году. Козни же стихии в 1870-е—1880-е годы некоторые губернии не миновали. И в них голод приговорил к смерти небывалое ранее число крестьянских семей.

А в 1891-м—1892-м аномалии в климате охватили сразу 17 губерний Европейской России. И погубили там и озимые, яровые посевы у 30 миллионов крестьян, имевших запасы хлеба от 25 до 5 процентов от нормы. Их недоедание вызвало эпидемии тифа, холеры и малярии. Старые и малые, молодые и зрелые в русских деревнях вымирали сотнями тысяч.

Правительство царя Александра III, унаследовавшего трон от отца Александра II, чем могло и как умело помогало голодавшим дожить до нового урожая. Но ни шага не сделало к устранению того, что вызвало небывалый раньше мор крестьянства. И менее чем через 10 лет в царствование уже сына Александра III — Николая II, занявшего престол в 1894-м, картина бедствия от неурожая в деревнях империи воспроизвелась.

От окончания первого до начала второго массового мора крестьяне в деревнях продолжали прикупать доли помещичьих сельхозугодий. И, как захотелось выразиться Кейт, тушили пожар, черпая воду ложками.

Новых земель для полноценного приложения рук подраставших в деревнях работников всё равно не хватало. Не миллионы, а десятки миллионов крестьян оставались условно безземельными. Повысить же доходы от имевшихся угодий им с сохами и лошадьми, изнурёнными работой на себя и на бар, было не дано. А финансовая удавка на их шеях в виде двойной выплаты государству и одной банкам не ослабевала. Прибавлялись посевы с покосами — прибавлялись и долги, покрыть которые крестьяне не могли без распродажи запасов хлеба, обеспечивавших им выживание при неурожае.

На исходе ХIХ века русские деревни были обречены на движение по кругу смерти — на бесконечное повторение массового мора. Предотвратить неизбежность их грядущих бедствий в ХХ веке было невозможно без ликвидации малоземелья крестьян и повышения в разы спроса на их руки в городах. Но ни о том, ни о другом в окружении Николая II никто всерьёз не помышлял.

Суть стратегии его царского двора, как ее поняла Кейт, сводилась к следующему:

— То устройство жизни, которое сотворил Александр II и сохранил Александр III, — единственно возможное для России. Какой путь в капитализме ими был выбран, тем страна и должна следовать дальше в ХХ веке. Мы, Николай II со правительством, обеспечиваем медленное развитие экономики. Но оно поступательно и с ним, в конце концов, стерпится-слюбится не только меньшинство, но большинство царских подданных.

Так, по разумению Кейт, могло бы быть. Так бы и было, если бы крестьянство — две трети населения России — покорно согласилось всегда жить впроголодь, а в года с неурожаем тихо-мирно вымирать. Но оно эту уготованную ему участь отвергло.

Через два года после второго повального глада-мора, в 1903-м, безысходность крестьян в Полтавской и Харьковской губерниях вылилась в их волнения, с которыми не смогли справиться местные жандармы и казаки. Правительству Николая II пришлось направлять туда воинские части. Кровавые столкновения между вооружёнными винтовками солдатами и вооружёнными вилами с косами бунтовщиками Кейт назвала прелюдией к настоящей войне крестьянства с властью. Той войне, что продолжалась с 1905-го по 1908 год, вылившись в череду битв самых разных видов.

Осенью 1905-го работавшие в Москве крестьянские дети, не терявшие связь со своими деревнями, разграбили оружейные магазины, огородили баррикадами целые микрорайоны и провозгласили их свободными от царской власти. Разгром войсками восстания в Москве не удержал от вооружённых выступлений детей крестьян в Харькове, Ростове, Екатеринославле, где тоже грохотали бои.

В столице империи — Санкт-Петербурге баррикады не возводились и сражений с войсками не случилось. Но его заводы были парализованы забастовкой и там, как чуть раньше в городе Иваново-Вознесенске, был создан независимый от царской власти орган местного самоуправления — Совет. А на петербургских улицах то и дело звучали выстрелы и раздавались взрывы — крестьянские дети и возмущённые трагедией крестьянства разночинцы вели охоту на чиновников. Их ненависть к царской власти, приговорившей деревни к вымиранию, выливалась в убийства её представителей.

То же происходило не только в иных городах, но и в крупных волостных деревнях империи. Число убитых губернаторов и градоначальников, генералов и офицеров, рядовых полицейских и гражданских служащих исчислялось не сотнями — тысячами. Ненависть к власти у крестьян равна была ненависти к помещикам и выплёскивалась в погромах барских усадеб почти во всех уездах Европейской России.

На акты насилия со стороны крестьянства Николай II ответил насилием. Но не своими руками, а руками назначенного им главы правительства Петра Столыпина. Он объявил военное положение в 82-х из 87-ми губерний империи. И выдвинул в них подразделения армии с директивой патронов не жалеть. Подсчёт жертв от их стычек с крестьянскими толпами не вёлся.

Введенные Столыпиным военно-полевые суды получили право карать без расследования всех подозреваемых в мятежных поступках и настроениях. По приговорам этих судов 8 тысяч крестьян повесили и расстреляли, а десятки тысяч сослали на каторгу.

Пулями, виселицами и кандалами Столыпин спас самодержавную власть и предотвратил крах империи. Но его репрессии не влекли за собой капитальных перемен ни в сельском хозяйстве, ни в промышленности империи. И, следовательно, стали лишь демонстрацией жестокосердия высшей власти, которая не имела смысла.

На это в 1908-м криком души своей указал Лев Толстой. Он, прочитав в газете о новых казнях голодных крестьян на виселицах, в статье «Не могу молчать» сказал толпившимся у трона:

— Участвуя в этих ужасных преступлениях, вы не только не излечиваете болезнь, а только усиливаете её, загоняя внутрь.

Победу царского двора в войне с крестьянами и рабочими Кейт расценила как Пиррову победу — победу, таившую в себе очень скорое грядущее поражение. И не только из-за того, что посеянный внесудебными расправами в деревнях и городах страх не мог держаться долго. Ещё также и потому, что нежелание большинства подданных царя терпеть пытки голодом было главной, но не единственной угрозой его самодержавной власти.

В первое десятилетие своего правления Николай II, вступивший на престол в 26 лет, как бы неформально узаконил нарождавшееся в империи явление — то, что Кейт назвала буйством легкой наживы.

Молодой самодержец не помешал иностранному бизнесу, укоренившемуся в России в царствование его деда Александра II и отца Александра III сбиваться в монополии-синдикаты. И тем благословил его сказочное обогащение на искусственном завышении рыночных цен и стоимости поставок по госзаказам.

Он смирился со всё возраставшим безземельем в деревнях, гнавшим оттуда крестьян, никаких мер не предпринял по государственному стимулированию в городах рынка труда и, стало быть, помог на дешевизне рабочих рук в них сколачивать состояния отечественным капиталистам.

Допустив в империи шальные сверхдоходы, Николай II, по сути, облагодетельствовал как хозяев зарубежных фирм-банков, так и русских заводчиков-фабрикантов-купцов. А благодарности ни от тех, ни от этих не заслужил.

Акулы бизнеса не гнушались на приёмах у царя демонстрировать подобострастие к нему — но с кукишем в кармане. Даже тем из них, которые родились в крестьянских семьях и с детства не были заражены никакой модой с Запада, на рубеже ХIХ и ХХ веков уже снился свой кураж в политике:

— Пора заменить самодержавие на демократию европейского образца, на власть зависимую от денег.

Тайные помыслы разных групп капитала установить в России либо республику как во Франции, либо конституционную монархию, как в Англии, находили всё больше сторонников в образованной части русского общества.

Из сверхприбылей капитала финансировался выпуск всевозможных газет-журналов и книг, авторы которых за приличные гонорары давали понять всем умевшим читать:

— Русское самодержавие — анахронизм, напрочь изжившее себя устройство государства.-

Несмотря на то, что явные выпады против царского единовластия гасились цензурой, сражение за умы образованного меньшинства подданных двор Николая II проиграл. А частью этого меньшинства являлось назначаемое им чиновничество. Оно поголовно не было идейно настроено против самодержавия. Но фальшь в верноподданстве трону в нём преобладала — прежде всего из-за терпимости Николая II к буйству в империи лёгкой наживы.

Сверхдоходы европейского бизнеса в России были одновременно и сверхдоходами служилой дворянской аристократии, срастившей с ним свои капиталы. И эти общие интересы она ставила выше интересов царского двора.

Чины из бедного дворянства и иных сословий, не имевшие своей доли ни в каком бизнесе, не могли не думать о запросах иностранных и отечественных богачей, поскольку подношения от них нередко превышали выплачиваемые из казны годовые жалования.

В результате почти вся вертикаль российской власти хоть и по-прежнему преданно смотрела в рот раздававшему должности царскому Булату, но при том держала в голове мысль — как угодить Злату. Аппарат управления и на верхнем, и на нижнем уровнях вполне устраивала служба двум хозяевам сразу.

Не де-юре, а де-факто в начале ХХ века в империи сложилось двоевластие. Оно впервые явно проявилось в 1905-м, когда со взрывом рабоче-крестьянских протестов жажда власти у богатой элиты вылезла наружу, а чиновничество лишь выражало на лицах испуг. Трон Николая II остался без подпорок. И он, всеми фибрами души отвергая компромисс со Златом, согласился на подачку ему. Разрешил создавать легальные политические партии и учредил подобие парламента — Государственную думу.

Она самодержавные полномочия царя не ограничивала. Но через неё ставленники Злата могли законодательно вмешиваться в дела государства. Порядок избрания Госдумы обеспечивал две трети мест в ней депутатам от землевладельцев, от собственников недвижимости и предприятий, вследствие чего у них властный азарт пошёл на убыль:

— Поживем-увидим, что нам при нововведениях в империи выгорит.

Кастрированным парламентаризмом и правом на политическую деятельность денежные мешки пусть и не сразу, но довольствовались. Под их одобрение аппарат управления сплотился вокруг Столыпина и пулями, виселицами и ссылками на каторгу до конца 1908-го усмирил возмущение голодных и нищих.

С наступлением же в империи относительного покоя амбиции богатого меньшинства опять взыграли. Депутаты его партий в IV Госдуме, рожденной в 1912-м, как бы соревновались меж собой на думской трибуне, кто изящней и больней ущипнёт царское правительство?-

Поводов для этого было предостаточно. В 1911-1912 гг. чрезвычайные разливы рек и засуха вызвали очередной недород зерновых, и без необходимых запасов хлеба остались 30 миллионов крестьян. Протесты в охваченных голодом деревнях не переросли в бунты, потому что число выходцев из них, получивших работу в городах, в предыдущее пятилетие хоть и ненамного, но возросло. Вчерашние пахари, ставшие ткачами-слесарями-токарями, не дали пропасть бедствующей сельской родне, делясь с нею деньгами. А поскольку их заработки сводились к прожиточному минимуму, то им самим с жёнами-детьми пришлось недоедать. И если в 1910-м в империи бастовали 40 000 работников, то в 1913-м — уже почти 900 000.

В этой новой волне стачек Кейт обнаружила мотив, который был продиктован бастующим не чьей-то пропагандой, а здравым смыслом, навеянным недавним неурожаем:

— Мы должны добиваться прибавок к зарплате, но нам не быть сытыми, если в деревне всё останется как есть.

Претензии к хозяевам и управителям фабрик-заводов сплетались у рабочих с претензиями ко всему устройству жизни в империи. А что у них было на языке, то у крестьян — на уме.

Острое недовольство жизнью, вызванное объективными обстоятельствами, у большинства подданных царя сдерживалось воспоминаниями о недавних репрессиях. Оно закипало медленно и, вполне вероятно, в ближайшие года два не вскипело, если бы его не подогревали политики и пресса Злата.

Выступления депутатов от капитала в IV Госдуме печатались в принадлежавших капиталу газетах. В них Кейт находила почти такие же обличения царской власти, что исходили от революционеров, выражавших настроения крестьян и рабочих и скрывавшихся от русской полиции в подполье или за границей.

Но тиражи газет Злата намного превышали тиражи газет и листовок крестьянско-рабочих партий. А это означало, что одарив капитал шальными сверхприбылями и пробудив в нём неуёмную жажду власти, Николай II нажил в его лице главного хулителя своего самодержавного трона. В том же, что Злато в России было бесповоротно настроено избавиться от царского Булата, Кейт убедилась, когда вникла в то, как подчинённая капиталу пресса одновременно с политической дискредитацией двора Николая II развернула широкую, упорную и грамотно выстроенную кампанию по его моральной дискредитации.

Повод же для этого ею был использован тот, который в делах государства яйца выеденного не стоил — дружба царя, его жены и детей с крестьянином из Сибири Григорием Распутиным.

Из обилья мнений об этом человеке нем Кейт выделило то, что принадлежало министру при Александре III и премьер-министру при Николае II графу Витте. Тот, уже находясь в отставке, познакомился с крестьянским другом царских особ из любопытства. И непредвзятым оком рассмотрел в нём «своего рода сверхчеловека, которого нельзя мерить обыкновенной меркой холодного рассудка».

Отлучаясь по окончании сельхозработ из своего села Покровское, Распутин пешим ходом побывал во всех знаменитых монастырях России, посетил Святую Землю в Палестине, обители монахов на Афоне в Греции. И, будучи малограмотным, вобрал в память и по-своему переосмыслил важнейшие для православных христиан писания.

Их уникальным толкованием и магией своей личности едва ли не любого из чад русской церкви он склонял видеть в нём божьего человека и провидца. Но сана священника и, стало быть, трибуны для проповедей Распутин не имел и круг почитателей завоёвывал медленно. Его явление в Петербурге могло вообще остаться вне поля зрения прессы. И осталось бы, не оплачивай арендованную им квартиру в столице канцелярия Его Императорского Величества.

Царское благоволение к Распутину ниспало не только благодаря тому, что тот обладал даром врачевать приступы неизлечимой болезни у наследника престола царевича Алексея. В общении с Распутиным, одержимого идеей, что первостепенное в учении Христа — раскрывать любовь в себе и в других, Алексей и его сестры-царевны находили радость. А их родители — ещё и пользу.

— В минуты сомнений и тревоги, — признавался царь в дневнике, — я люблю беседы с Григорием. После них мне всегда на душе легко и спокойно.-

Царица Александра Федоровна, с коей Никалай II, как правило, обсуждал государственные дела, допускала, что жизненный опыт Распутина благословлен Богом и что он меньше ошибается в людях, чем она и её супруг.

Самодержавная чета ждала от своего Друга добрых советов и вдохновляющих рассуждений. Но все подлежавшие к исполнению решения Николай II выносил из своего упрямого ума. Его и царицы привязанность к сибирскому крестьянину в политике отражалась слабо. А богатую элиту империи она раздражала сильно.

В Петербурге Распутин был открыт каждому искавшему с ним встречи. В день к нему за утешением, наставлением и исцелением приходили 50-100 человек из всех сословий и профессий. Он, равно держась с князем и кондуктором, с баронессой и прачкой, правой рукой брал деньги за свои услуги у состоятельных, левой — раздавал их остро нуждавшимся.

Возложив на себя долг благотворительности, Распутин не стеснялся и призывал имущих чины и деньги:

— Для народушка надо жить, о нем помысливать.

В долгих пеших странствиях по монастырям ему в полной мере открылась картина крестьянских и рабочих бед. Но таившаяся именно в них погибель империи Распутиным не осознавалась. Он, как следовало из всего узнанного Кейт о его беседах с монаршей четой, не подталкивал её к тем реформам, которые могли бы извлечь мину из-под престола. Но вот взрыв её отодвигал.

Называя царя и царицу Папой и Мамой и искренне считая их Отцом и Матерью народа, Распутин явно и подспудно внушал им:

— Все горемычные ваши подданные лишь от вас ждут подмоги, лишь на доброту ваших сердец надеются и, приложив её к власти, вы можете порадеть о них и дать им надежды на лучшее.

Голос Распутина Николай II воспринимал как глас из народных глубин, который придавал ему самообладания и уверенности в себе. Богатой же элите России, нацеленной на добровольный отказ царя от самодержавия, надо было выбить его из равновесия и вогнать в растерянность. И она через свою прессу уже с 1910 года стала намекать, что семье монарха просто непристойно принимать такого человека как Распутин.

Все очернявшие его в публикациях факты проверялись царскими адъютантами. Они, опросив бдевших за «старцем» полицейских и очевидцев описанного, раз за разом устанавливали, что Распутин не стеснялся ломать своими поступками рамки общепринятого поведения. Но постыдное в них было недоказуемо. Оно газетчиками либо притягивалось за уши, либо высасывалось из пальцев.

Выбросы печатной клеветы на отношение царской семьи к её Другу не повлияли. И прессе Злата поступила команда — выставить прочность их взаимных симпатий напоказ, не стесняясь использовать любую ложь о Распутине, включая фото его двойника. Его стали представлять не просто как отпетого мздоимца и развратника, а как некое подобие Сатаны во плоти, перед которым никому не дано устоять.

Прямыми намёками и экивоками зависимые от капитала газеты настраивали читателей поверить в невероятное:

— Распутин собственной корысти ради царем вертит, как хочет, с царицей озорует, девиц-царевен в ванной купает.

Те небылицы о нём, что цензура запрещала публиковать в газетах, печатались в листовках, распространялись в открытках карикатур и через слухи. И легко входили в моду, бившую по репутации трона. Но состоявшие на царской службе чины в столице и в провинции пересказчикам этих небылиц, как правило, не отказывались подавать руку. Их нежелание противодействовать клевете Кейт объяснила неизменной терпимостью Николая II к тому, с чем абсолютной монархии всё труднее было ужиться.

Царь и после 1910 года остался равнодушен к сращиванию интересов носителей власти и владельцев капитала. А чем больше госслужащим, получавшим от него посты, перепадало из сверхдоходов бизнеса, тем меньше отвращались они от перспектив демократии в России, то есть власти денег в ней.

Внутренняя потребность пресекать порочившие трон измышления у аппарата управления империи таяла неуклонно. И пробудить эту потребность царь не мог ни устными приказами, ни письменными указами. Но вертикаль власти всё ещё безропотно подчинялась ему. Госслужащие на её верхних и нижних уровнях по-прежнему дорожили занимаемыми должностями. Это давало Николаю II реальный шанс заставить всё полчище чиновников сработать на его личный авторитет самодержца, и он не преминул этим воспользоваться.

В феврале 1913 года исполнилось 300 лет со дня избрания на престол первого царя из династии Романовых — Михаила Фёдоровича. Празднование этого события двор Николая II распланировал почти на девять месяцев. И обязал весь аппарат управления так его вести с зимы до зимы, чтоб все сословия России подводить к признанию:

— Год великого юбилея династии — год лучшего в ее истории царствования.

Уклониться от исполнения предписанного никто из госслужащих не смел. И они, вывесив где только было можно портреты Михаила Федоровича и Николая II, развернули в империи долгое многоходовое действо. На литургиях в церквах прихожане с поминовением всех венценосных Романовых всенепременно склонялись к возглашению «многая лета» ныне правящему царю. Ему же зазвучали здравицы во всех городах на балах, приёмах, парадах, куда местные власти зазывали знатных и богатых. Бедные на выездах царя с семьёй в губернии преподносили ему хлеб-соль и кланялись за прощение долгов по налогам, за амнистию осуждённым за нетяжкие преступления родственникам, за разовые пособия сиротам и престарелым.

В кинохронике, запечатлевшей юбилейные торжества, Кейт видела множество довольных людей из разных сословий. Все вовлечённые в эти торжества явно не вспоминали, что в 1913-м число вынужденных бастовать рабочих увеличилось в 20 раз в сравнении с 1910-м. И вряд ли кто из них в момент киносъёмок перебирал в уме — сколько крестьян погибло в русских деревнях от голода в 1911-1912-м.

Аппарату управления удалось создать тут и там атмосферу праздника, в которой уместными были лишь чувства добрые — не столько ко всей царской династии, сколько к современному продолжателю её деяний.

Красной нитью сквозь все торжества проходила мысль:

— Только в тесном единстве народа со своим самодержавным царём заключается всё будущее счастье и величие России.

Вкладывая эту мысль в обращённые к Николаю II речи всевозможных ораторов, чиновничество доказывало ему безоглядность в своей преданности. На самом же деле оно при том демонстрировало грандиозное лукавство. В 1913-м, как и ранее, аппарат управления в общем и целом вполне устраивала служба двум хозяевам — царскому Булату и Злату. А какой из них ему становился всё более и более предпочтительней, Кейт чётко уловила уже в событиях следующего года.

За два летних месяца 1914-го, июнь и июль , только в Петербурге произошло 340 забастовок. Они своим примером вели к остановке предприятий в провинции. Назревала стихийная, вызванная нуждой рабочих и нищетой их крестьянской родни Всероссийская стачка. Но крупные убытки, которые она обещала избалованному сверхприбылями капиталу империи, мало что значили в сравнении с его жаждой власти.

Он в юбилейные торжества 1913-го окончательно убедился, что спаянные с ним общими интересами чины бросить открытый вызов престолу не способны. Преодолеть традиционный страх перед царской властью и решиться принудить его тихо-мирно отречься от самодержавия они могли, лишь имея инструмент давления на него — всплеск гнева трудовых низов. И именно ради того, чтоб они такой инструмент получили, капитал повёл свою игру с огнём рабочих протестов в Петербурге.

Его пресса и привязанные к нему политики униженных им же столичных рабочих аккуратно подбивали требовать от своих хозяев максимально возможного. А управляющие из Общества заводчиков и фабрикантов на переговорах со стачечными комитетами отказывались идти даже на минимальные уступки. Тем самым капитал выталкивал рабочих на демонстрации и побуждал к перекрытию столичных улиц, к строительству баррикад, к столкновениям с полицией и казаками. И в результате недовольство рабочих зарплатой и условиями труда, то есть недовольство работодателями, превращалось в недовольство царской властью.

Большая часть бастующих легко подхватывала лозунг «Долой самодержавие!» Игра Злата припирала царский Булат к стенке, а чиновники Николая II вовсе не помышляли в неё вмешиваться:

— Приневоливать владельцев предприятий к уступкам нельзя — это породит бесконечный поток требований к ним, который подорвёт стержень порядка в промышленности.

Нейтралитетом своим относительно сложившейся в Петербурге ситуации аппарат управления встал на сторону капитала и развязал ему руки. Общество заводчиков и фабрикантов объявило локаут — одновременное закрытие всех тех предприятий, где были забастовки. Таким образом, в июле 1914-го было положено начало стряпанию горючей смеси во всей империи.

Около 100 тысяч рабочих, оставшихся в столице без денег на еду и оплату жилья, неминуемо должны были учинить в ней то, что обрекало бы царя на приказ о кровавом насилии над ними. А это непременно привело бы к пожару возмущения рабочих в других городах и бунтам крестьян в деревнях.

Летом 1914-го, как и в 1905-м, в России реально замаячила новая война царя с двумя третями населения. Искры для её возгорания высек капитал империи — с молчаливого согласия склонных ему угождать чиновников. Но он же и уже с горячей их поддержкой тем же летом приближение этой внутренней войны отодвинул.

Ядро капитала России и цвет её аристократии идейно и коммерчески были неразрывно связаны с правящими элитами Франции и Британии. А у этих элит в июле 1914-го возникла срочная необходимость в сбережении самодержавия Николая II. При условии, что он даст добро на принесение в жертву миллионов своих подданных ради шкурных выгод в неминуемо надвигавшейся мировой буре.

На зарождение той бури Кейт смотрела глазами Вудро Вильсона, президента США с 1913 года:

— Мировая война в 1914-м началась не по какой-то одной причине, а по всем причинам сразу.

Господствовавшую причину Кейт вывела из стычки запросов трёх самых развитых европейских стран.

Германия в начале ХХ века уверенно обходила по темпам роста производства Францию и Англию. Немецкой экономике, чтобы не останавливаться в развитии, нужны были новые рынки сбыта и доступ к дешёвым природным ресурсам далеких заморских территорий. Германия выстроила второй в мире по тоннажу торговый флот. Но колоний она имела в 11 раз меньше, чем Британия и в 4 раза меньше, чем Франция. Поэтому жажда к переделу мест под тёплым солнцем во властных и деловых кругах Берлина становилась неукротимой.

Немецкая армия с каждым годом всё более превосходила по вооружению и подготовке французскую и британскую армии. Но правительства и парламенты в Париже и Лондоне в панику отнюдь не впадали.

О накалявшейся их воинственности Кейт знала давно. А что эту воинственность питало — уяснила в полной мере, лишь выявив в московских архивах укоренившуюся связь франко-британского бизнеса с русской аристократией.

Их сплетение в экономике России, стартовав при деде Николая II, Александре II, при его отце Александре III достигло точки невозврата. Тогда верхушка дворян, прочно скрепив свои капиталы с капиталом французским, отладила и задирание с ним внутренних цен на базовую продукцию русской индустрии, и завышение стоимости госзаказов. Её прибыли стали неразрывны с его прибылями, и во дворе Александра III восторжествовал постулат:

— Безопасность Российской империи следует увязать с безопасностью Французской республики. Она мечтает вернуть свои провинции Эльзас и Лотарингию, отобранные у неё немцами в 1871-м, и прикарманить их угольный бассейн. Немцы же зарятся заглотить прибалтийские и южные губернии России. Поэтому русским надо дружить с французами против Германской империи.

Александру III приписывали выражение:

— Во всем свете у России только два верных союзника — её армия и флот.

Сам император, как казалось Кейт, возможно, так и думал. Но поступил — как угодно было дворянской верхушке и обременил свою империю союзническими обязательствами. В 1892-м им было дано добро на секретную военную конвенцию с Францией, а в 1893-м – на заключение с ней оборонительного союза.

Николай II, сберегая дедовы и отцовские приоритеты в жизни России, не поменял их в межгосударственных отношениях. И после того, как Франция уладила все свои разногласия с Британией в пакте 1904-го, через три года к тому же склонился и сам. Подписанием в Петербурге в 1907-м англо-русского договора завершилось оформление Entente cordiale( Сердечного соглашения) — блока Антанты.

Согласие Николая II на сердечность с Францией и Англией облегчило его правительству затыкание дыр в бюджете империи. Новые кредиты из стран-союзниц порадовали русскую элиту, наловчившуюся наживаться на займах у капитала Франции и Англии, и укрепили уверенность их правительств:

— В нашей неминуемой схватке с немцами Россия с её населением, в три раза превосходящим население Германии будет воевать за нас до последнего русского солдата.

Такую участь подданным Николая II уготовал ход внутренней и внешней политики царского двора с 1861-го. Но убедившись в этом, Кейт убедилась и в другом:

— Единение в корысти правящих кругов стран Антанты вступление в войну империи Николая II за франко-британские интересы на все 100 процентов не было гарантировано.

Квёлая экономика России с ее валовым внутренним продуктом чуть больше 1,5 процента от мирового ВВП, нуждалась в мире-ладе с врагом Франции и Англии — с Германской империей, которая даже после вхождения России в Антанту осталась и основным покупателем русского продовольствия, и главным поставщиком оборудования на русские же казенные заводы. И при том у немецкого кайзера Вильгельма II с его кузеном Николаем II взаимных симпатий не убавилось. Первый завершал свои письма ко второму словами – «твой искренний брат и преданный друг Викки». Второй подписывался под посланиями к первому — «любящий Никки».

Кайзер ясно себе представлял, что его брат-царь не может ни порушить спайку русской аристократии с франко-британскими толстосумами, ни отказаться от их кредитов. И, стало быть, надежд перетащить Россию из Антанты в союз Германии и Австро-Венгрии у Викки не было. Но он, по домыслу Кейт, явно давал Никки понять:

— Мы, немцы, конечно бы, не прочь оттяпать у тебя Прибалтику с её портами и Малороссию с её плодородными землями. Но мечты о том у нас затемнены мечтами об английских и французских колониях. Они — предмет наших вожделений сегодня. Тебе же вмешиваться в борьбу за них нет никакого резона.

Наличие таких исходивших от кайзера намеков Кейт усматривала в том, что он продавал армии царя свои лучшие в мире артиллерийские орудия и обеспечивал его флот современными судами. Немецкие корабелы в 1914-м строили по русским заказам шесть эсминцев и заложили два крейсера.

Военно-техническим содействием России Викки доказывал Никки: Германия в ближайшей перспективе не намерена воевать против России. И тем настраивал его:

— Вооружайся с нашей помощью, думай перво-наперво о себе и в случае военного конфликта в Европе не спеши слепо потакать союзникам по Антанте.

Внимать пожеланиям кайзера, как считала Кейт, Николая II обязывали объективные обстоятельства. Ему лично как самодержцу и его империи в целом, с её сохами в деревнях и с убогой индустрией в городах, война Германии против Франции с Англией ничего хорошего не сулила при любом её исходе.

Победа немцев вела к установлению их гегемонии в Европе и обрекала внутреннюю и внешнюю русскую политику на подчинение Берлину. С разгромом же Германии Российская империя как государство оказывалась беззащитной перед диктатом англичан и французов. А у тех были давние притязания на ее территории в Средней Азии, на Кавказе, на Белом море и в Причерноморье.

Сохранить суверенитет и земли своей империи Николай II мог лишь при нейтралитете в войне самых развитых держав. И наращивание партнёрства с Германией само по себе толкало его к пересмотру военных обязательств России в Антанте и сведению их к минимуму. Вероятность этого всё более беспокоила правителей Франции и Британии. И именно потому они не преминули при первом же удобном случае столкнуть лоб в лоб двух коронованных братьев.

Вывод о том искусственном стравливании кайзера и царя, который довел их до войны, сам собой напросился у Кейт сразу же как только она сопоставила то, что происходило в Европе и что — в России после 28 июня 1914-го.

Убийство в тот день в Боснии эрцгерцога Франца Фердинанда, наследного принца Австро-Венгерской империи, в странах Антанты было изначально воспринято как её сугубо внутренняя проблема. Николай II о нём в своём ежедневном дневнике не упомянул. В русских и английских газетах оно освещалось без каких-то далеко идущих оценок. Французская же пресса страстно была увлечена убийством не Фердинанда, а редактора «Фигаро» Кальметта.

Эти факты настраивали Кейт полагать, что за террористами, устроившими охоту на наследника 84-летнего императора Франца Иосифа, агенты Франции и Британии не стояли. Но в их властных кругах очень скоро сообразили — как следует им употребить эхо выстрелов в Сараево.

Территорию Боснии, где было значительное сербское населения, Австро-Венгрия оккупировала, вытеснив оттуда Турцию, в 1878-м, а в 1908-м объявила своей неотъемлемой частью. И тем усилила недовольство ею боснийских сербов. Их желание уйти из-под австрийской власти находило в Сербском королевстве отклик, и следы теракта вели в Белград.

Когда это стало известно, англо-французские верхи выказали Вене своё безразличие к её намерению выявить организаторов убийства. Белград же заверили в неизменности к нему своего дружеского расположения. И таким образом через дипломатов в обеих столицах поощрили в них игру на тонких душевных струнах.

В Австрии были взбудоражены расправой с наследным принцем и его супругой, чешской графиней Софией. Там жаждали наказания всех, связанных с террористами. А большинством в Сербии, видевшим в австрийцах, как прежде в турках, национальных угнетателей, боснийское убийство не осуждалось. Эмоциональная неприязнь между двумя народами компромиссу не поддавалась. Поэтому когда Австрия предъявила Сербии ультиматум, где было требование о допуске её следователей в Белград, властям королевства предстояло исходить либо из чувств, либо из разума.

У императора Франца Иосифа подданных было в 12 раз больше, чем у короля Петра I. Австрийская армия абсолютно превосходила сербскую по мощи оружия, по обеспечению и организации. Исход битв между ними был заведомо предрешен. Стало быть, думая: допустить или нет австрийских следователей? — власти Белграда должны были спросить сербов:

— Что нам с вами более подходяще: притупить наше тщеславие или ввергнуть себя в войну, где нас ждут неисчислимые потери без всяких шансов на победу?

Но вместо честного объяснения с обществом королевский двор и Скупщина — парламент Сербии решили навевать в нем иллюзию:

— Мы, сербы, можем и нашей национальной гордостью не поступиться, и избежать истребления.

В обман свое население сербские власти вводили не по злому умыслу — из-за самообмана. К нему они были подготовлены дипломатией Парижа и Лондона. А укрепились в нём бесповоротно, как открылось Кейт, от содеянного франко-британскими агентами влияния в Российской империи.

Ультиматум Австрии с требованием о допуске её следователей поступил в Сербию по завершении суда над арестованными в Боснии террористами. Через 25 дней после убийства Фердинанда и Софии — 23 июля 1914-го.

Правителей в Белграда он вверг в полнейшую растерянность, которая вылилась в письме сербского принца Александра русскому царю. Николай II на паническое беспокойство принца отозвался туманным обещанием не быть безучастным к Сербии. И только.

В русском же обществе австрийский ультиматум пробудил настоящее возмущение. Разгадать — как оно стало возможно? — проблемы для Кейт не составило.

Самые массовые частные газеты России так или иначе были связаны с самым значимым в русской экономике франко-британским капиталом. А ему из Парижа и Лондона было вменено затеять в России ту же игру на душевных струнах, которую в Австрии и Сербии поощряла дипломатия Антанты. И русская пресса на разные лады запела одно и то же:

— Ультиматум сербам от говорящей по-немецки Вены — это унижение национального достоинства наших братьев-славян.

О справедливом намерении Австрии выявить организаторов боснийского убийства в газетах замалчивалось. Они трубили лишь о попрании прав сербов как нации и этим вызвали в русских городах митинги под лозунгами:

— «Россия — за славянство!» «Не допустим насилия над братьями по крови!»

На просербские митинги собирались не только читатели газет. Были в их толпах и неграмотные подданные царя, слушавшие проповеди священников. Русская церковь, охотно принимавшая всевозможные пожертвования, не осталась равнодушна к заказу крупного капитала и по-своему присоединила свой голос к прессе:

— Русские и сербы — братья по православной вере! Их беда — наша беда.

Все заполыхавшие в русских городах и весях призывы защитить Сербию формально направлялись против австро-венгерского двора. Фактически — против крепнувшего сотрудничества России с Германией, у которой были неразрывные договорные узы с двором Австрии. Следовательно, страсти о солидарности с сербами были выгодны прежде всего верхам Франции и Англии, опасавшимся дальнейшего сближения своего союзника Николая II с их главным врагом — Вильгельмом II. Крупный капитал России взялся исполнить заказ этих верхов, а её аппарат управления — не только церковный, но и светский — целиком пошёл у него на поводу. Власти на местах не мешали — помогали раздуванию просербских настроений. Их накал с каждым днём усиливался, заставляя властный Белград думать:

— У нас с русскими ؏ полное национально-религиозное единение, и с их поддержкой мы вольны вести себя с австрийцами так, как нам желательно.

Чувства у властей Сербии возобладали над разумом. Они отказались пустить в свою страну следователей Австрии и нарвались на войну с ней. И этим поставили в сложнейшее положение царский двор России.

Начавшееся перевооружение русской армии должно было по планам завершиться только в 1917-м. Николаю II яснее ясного было, что любым военным вмешательством его империи спасти сербов от страшных потерь не удастся. И потому 28 июля 1914-го, в день, когда Австро-Венгрия объявила войну Сербии, он немедля написал своему брату-кайзеру:

— Война эта вызвала такое глубокое негодование в моей стране, что трудно успокоить здесь воинственное настроение. Чем дольше Австрия будет продолжать свои агрессивные действия, тем серьёзней окажется положение. К тебе, её союзнику, я обращаюсь как к посреднику в деле сохранения мира.

На следующий день, 29 июля, Николай II направил Вильгельму II телеграмму, где просил того убедить 84-летнего императора Австро-Венгрии Франца Иосифа срочно рассмотреть его конфликт с Сербией на конференции в Гааге. Кайзер тем же днём, выразив царю своё полное дружеское и братское радушие, дал ему совет — напрямую вступить в переговоры с венским двором.

За этим советом Кейт уловила подспудное пожелание Николаю II вообразить себя на месте императора Франца и поразмышлять:

— Это не с его, а с моим наследником престола расправились террористы — скажем, в подвластной мне Финляндии.

Это русский суд установил из показаний исполнителей расправы их связь с военными, например, в Швеции.

Это я потребовал от шведских правителей допустить в их страну моих следователей и получил отказ.

Это мной Швеции объявлена война. На каком условии я согласился бы от нее отказаться?

Конфликт на Балканах был конфликтом иррациональным. И Николай II мог сохранить там мир, если бы принял совет брата о переговорах с двором Франца Иосифа и наставил на здравомыслие сербских политиков:

— Не уступив в чувствах австрийцам, вы с любой нашей помощью погубите цвет вашей нации.

Остудить же те воинственные настроения в России, о которых царь известил кайзера 28 июля, ему, допустившему неразрывную связь интересов капитала и чиновничества, было трудно. Но возможно.

На умы 80 процентов подданных Николая II, не знавших грамоты, наибольшее влияние имела церковь, являвшаяся структурой государства. Она управлялась обер-прокурором Синода, назначаемым царским двором, всегда ему строго повиновалась и по первой же его команде сменила бы дух проповедей. Отказалась бы от заказа крупных жертвователей и воззвала бы паству молиться не за торжество горделивости единоверцев, а за их смирение в неприязни к неодолимым ими иноверцам.

Самые популярные газеты России, настраивавшие 20 процентов русского меньшинства на войну, жили под цензурой — слугой престола. Ей ничего не стоило перекрыть на время любые вопли в прессе против мирных переговоров между дипломатами Петербурга и Вены.

Австрия после ноты Сербии о войне уже предприняла акт дипломатии — дипломатии канонерок. Её лёгкие корабли, господствовавшие на водах Дуная, произвели с них обстрел Белграда – такой, который не унёс ни одной жизни. Тем самым венский двор с позиции силы намекнул сербским правителям, что ему война с их страной ни к чему и им не поздно принять его требование о следователях.

29 июля Вена ещё была готова к тому посредничеству России, которое помогло бы Сербии с самоуважением пойти на попятную. Но 30 июля Франция заявила о частичной мобилизации её военнообязанных граждан. А 31 июля всеобщая мобилизация была провозглашена в Российской империи. Как только это стало известно вдовствующей императрице Марии Фёдоровне, она направила Николаю II телеграмму:

— Подумай о Боге. Мать.

Эта её мольба к сыну соизмерить его решение гнать на смерть миллионы подданных с высшей справедливостью не возымела никакого действия. Царь отклонил просьбу кайзера приостановить мобилизацию и тем сделал неизбежным объявление Германией войны его империи.

Свершилось вожделенное Парижу и Лондону.

Кейт попалось признание Николая II, записанное генералом Дитрихсом:

— Я никогда не переживал пытки, подобной мучительным дням, предшествующим войне.

Выбор, перед которым царь оказался в эти дни, не мог его не терзать:

— Что предпочесть — бессмысленную для России войну с Германией и Австрией или новую войну его самодержавной власти с двумя третями её подданных, которая неизбежно надвигалась?

Из двух зол он выбрал то, что в сложившейся к августу 1914-го ситуации внутри империи предвещало меньшую опасность его трону:

— Надо призвать в русскую армию все потенциальных мятежников и поубивать их оружием немцев и их союзников.

Искры сострадания к амбициям сербов, посеянные в России пятой колонной Франции и Британии, с вестью о нападении Австрии на Сербию возгорелись. Заполыхало пламя всегда присущего русским душам позыва «Сам погибай, а товарища выручай». И всеобщую мобилизацию, провозглашённую Николаем II, абсолютное большинство его подданных приняло. Объявление же Германией войны России переворотило сознание абсолютного большинства её населения.

Во всех сословиях империи вмиг были забыты все претензии к царскому двору. Манифест Николая II о войне с немцами, где было сказано, что теперь русским предстоит не только заступиться за несправедливо обиженную Сербию, но и оградить честь, достоинство и целостность России, вызвал бурю эмоций. В Петербурге произошли погромы немецких магазинов, офисов фирм Германии и её посольства. Толпы тех простолюдинов, что в июне-июле 1914-го бастовали и не прочь были сражаться с полицией и войсками царя, с 1 августа выстраивались в очереди, чтобы добровольно записаться в его армию.

Накопленная в империи враждебность народа к устройству жизни и к власти как бы сама собой обратилась во враждебность к немецким державам. Они во втором Манифесте царя о войне с Австро-Венгрией представлялись «вечной угрозой общему миру и спокойствию». Франция же с Британией, не замедлившие включиться в начавшуюся, по словам Николая II, «войну народов» на стороне России, были названы им «нашими доблестными союзниками».

Мистификацией, то есть намеренным введением в заблуждение низших русских сословий царский двор сплотил их вокруг себя. Революционный дух в обществе был выветрен – вопиющие неразрешенные противоречия в нём остались. А именно они, как убедилась, Кейт предопределили судьбу империи в годы войны.

Русские войска в 1914-м выиграли все главные бои с войсками Австро-Венгрии и заняли ее населенную славянами-малороссами провинцию Галицию. Двум армейским группировкам России, брошенным в Восточную Пруссию, закрепиться в ней не удалось. Но их упорное наступление, сопровождавшееся огромными потерями, предотвратило неминуемую в то время капитуляцию французов перед немцами. Франция, по признанию её маршала Фоша, обязана была тем, что сохранилась на карте Европы, прежде всего России.

Рядовые солдаты и офицеры русской армии горели желанием сражаться, и победоносная их поступь в Европе могла бы продолжиться, если бы им было чем сражаться.

Пороха до начала войны производилось в год на русских заводах столько, сколько в 1915-м требовалось на всех фронтах в месяц. Из-за нехватки боеприпасов русские дивизии отступили не только из покорённой ими Галиции, но и из Польши и Литвы, входивших в состав Российской империи.

Осенью 1915-го Николай II, назначив себя Верховным главнокомандующим, переехал в Ставку в белорусском городе Могилёве. К тому времени он на новые займы в странах Антанты привлек к госзаказам новые частные фирмы, которым не возбранялось поставлять боеприпасы по завышенной в 3-4 раза стоимости. Патронно-снарядный голод в русской армии был ликвидирован. И летом 1916-го она перешла в наступление. Прорыв её частей на восток Галиции и в Буковину сорвал взятие немцами Парижа — отвлёк их войска от сулившей выигрыш битвы в районе Вердена.

Во второй раз избавив Францию от поражения, Николай II не дождался от неё контрнаступления на Германию, и его армия развить успех не смогла. Перевеса сил на австро-германских фронтах она не имела и до зимы 1917-го вела лишь позиционные бои, в которых в её окопах проявилось то, чего не было раньше.

Целясь в противника, как неграмотный, так и образованный русский фронтовик уже не чувствовал себя мессией, как в 1914-м. Тогда он взял в руки винтовку, чтоб вступиться за братьев-сербов. Но их армия давным-давно разгромлена. Треть населения Сербии погибла от пуль и эпидемий. Остальным её жителям австрийцы не мешают выживать, как и прочим подчинённым им народам.

Спасительных целей у русской армии не стало, а цели оборонительные в её умах тускнели.

Царь, объявляя войну, призвал своё воинство «оградить целостность России», но заставил его для спасения Франции напасть на провинции Германии и Австро-Венгрии. На чужих землях оно потеряло два миллиона убитыми, столько же ранеными, и русским с оружием всё трудней было представлять себя защитниками родного Отечества. Их враждебность к немцам и австрийцам угасала. Сдача в плен рядовых русских на третьем году войны по сравнению с предыдущим увеличилась в семь раз, офицеров — в два раза.

Потеря у армии Николая II мотивации к сражениям, чётко проявившаяся уже к зиме 1916-го, у по-настоящему верных слуг его престола пробуждала здравомыслие:

— Победы нам не видать, а без неё монархии в России не устоять. Спасти её может только сепаратный мир царя с кайзером.

Этот мир с обвинением в предательстве союзниц по Антанте, уклонявшихся от активных боевых действий, расположил бы к царю мёрзшую в окопах армию и развязал бы ему руки по устранению самых вопиющих проблем внутри империи. Но прямо о том Николаю II говорил только один человек — Друг его семьи, крестьянин Григорий Распутин.

На него в мучительные для царя дни перед августом 1914-го было совершено покушение. Он лежал в сибирской больнице с ножевым ранением в живот и, когда туда принесли газеты с сообщениями о начале войны, стал срывать с себя бинты с криком:

— Везите меня в Питер — я не допущу бойни между народами братьев!

Со свершившимся стравливанием царя и кайзера Распутин внешне как бы смирился. А внутренне ему противился и при наступлении русской армии в 1914-м, и при бегстве с занятых ею и с принадлежавших империи земель в 1915-м. В 1916-м же он, зная, что всё больше солдат и офицеров царя охотнее идут в плен, чем в бой, доказывал ему:

— Если ты с братом-кайзером не загасишь бойню, то твоё воинство замирится с воинством немецким поверх ваших голов.

Сепаратный мир царя с кайзером позволил бы Германии все её войска бросить на франко-британские армии, и их полный разгром был бы не за горами. Верхи союзниц России по Антанте такой вариант беспокоил сильно. И агентура британской разведки в столице русской империи в декабре 1916-го получила приказ избавить царя от главного проповедника мира с немцами. Николай II не покарал участвовавших в убийстве Друга его семьи аристократов, мысль о мире с кайзером из себя выгнал и тем самым сделал возможным то, что Распутин предрёк ему в своей телеграмме из Сибири еще в августе 1914-го:

— Милый Друг, ещё раз скажу: грозна туча над Россией, бед, горя много, темно, просвету нет. Слез-то море и меры нет, а крови? Слов нет, неописуемый ужас. Знаю, все от тебя войны хотят, даже верные, не ведая, что в ней твоя гибель.

Согласием на войну в 1914-м Николай II отодвинул угрозы своему трону внутри страны. Но неизбежность его крушения не предотвратил. Война обострила все те бедствия в империи, о которых Распутин писал ему в самом её начале. А чем хуже было в тылу, тем больше царская армия теряла смысл убивать немцев и австрийцев. Ненависть к внешнему врагу, посеянная прессой капитала, церковью и чиновничеством у большинства русских, трансформировалась обратно — в ненависть ко двору Николая II. Что ему удалось приглушить летом 1914-го, с тем он вновь столкнулся зимой 1917-го.

Черпая в архивах сведения о настроениях в империи той зимой, Кейт видела: молнии над головой царя сверкают, но ни одна из них его самодержавную власть поразить не может. Ненависть к ней у большинства русских пока не перехлёстывала через край и заставляла Николая II лишь ерзать на троне. И он бы ещё сидел и сидел на нём. Если бы на весну-лето 1917-го военачальники стран Антанты не запланировали совместное наступление на фронтах.

Главные удары в этом наступлении предстояло нанести русской армии. Но утрата ею боевого духа, которая не была секретом для правящих франко-британских кругов, успеха её военным операциям не сулила. Готовность русских солдат и офицеров жертвовать собой можно было воспламенить только придав им новый мощный стимул. Такой, на который не годилась царская власть. У правящих элит Франции и Британии возникла срочная и острая потребность в ликвидации самодержавия Николая II. А спаянная с ними общими интересами финансово-промышленная и управленческая верхушка России не могла эту их потребность не удовлетворить. Напрямую, дворцовым переворотом, она, привыкшая служить двум хозяевам: трону и зарубежному капиталу, — покончить с самодержавием была неспособна. Но у неё хватило воли и ума выполнить поставленную из Парижа и Лондона задачу, действуя из-за кулис. На, то что именно ей удалось принудить Николая II немедленно расстаться с троном, Кейт указывали факты скрытных проказ, которые могли исходить только от обладателей власти и денег.

23 февраля в переименованной после начала войны с Германией из Петербурга в Петроград столице империи, работу на заводах прекратили 100 тысяч человек. На следующий день — уже 200 тысяч. Их забастовки начались по двум причинам. Во-первых, хозяева многих предприятий столицы, где в годы войны всё неизменно дорожало, заявили об отказе от обещанных повышений зарплаты рабочим. Во-вторых, в лавках-магазинах начались перебои с хлебом: пекарни розничные продавцы не могли закупить муку — склады с ней были закрыты.

К взрыву недовольства рабочих подтолкнули капиталисты-промышленники и торговцы-оптовики. Кто конкретно приказал им лишить трудовое большинство Петрограда денежных прибавок и хлеба, поставив его перед угрозой голода, Кейт не сумела установить. Но слаженность их действий их действий сама за себя говорила — у неё были дирижёры с очень крутыми полномочиями.

25 февраля петроградские забастовщики, в семьях которых всё меньше оставалось еды, высыпали на улицы и их возмущение надвигавшимся голодом вылилось в погромы на них. Но Синод Русской православной церкви – государственный орган, подчиненный царю, уклонился от того, чтоб призвать верующих сохранять спокойствие и воздержаться от стычек с полицией. А из этого следовало, что иерархи церкви – госслужащие по статусу были в согласии с теми значимыми в империи лицами, которым внимали вытолкнувшие на улицу рабочих заводчики с торговцами.

Вызревший против него в кругах высших чиновников и капитала заговор царь не заподозрил ни сном, ни духом. И как только ему, находившемуся в Ставке Верхового главнокомандующего в Могилеве, сообщили о происходящем в столице, он немедля послал телеграмму командующему войсками Петроградского военного округа:

— Повелеваю завтра же прекратить беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией.

Жёсткое требование царя было принято к исполнению. Но осталось на бумаге. Потому что за спровоцированным правящей элитой империи бунтом в Питере именно в феврале крылась застарелая ненависть к власти Николая II не только в столице и других русских городах, но и в деревнях.

Стрелять в разбушевавшихся петроградских рабочих должны были одетые в шинели крестьяне, которые либо долечивались в Петрограде после ранения на фронтах, либо после недавнего призыва готовились к отправке в действующую армию. Они были напитаны злобой из-за усилившихся в войну страданий в деревнях. И эту злобу они в ответ на приказ идти убивать голодных забастовщиков обрушили не на них, а на офицеров.

Из Волынского полка, где утром 27 февраля перед строем был застрелен штабс-капитан, мятеж перекинулся в Литовский и Преображенский полки. Там тоже расправились с несколькими офицерами. И к вечеру почти все воинские части более чем 100-тысячного Петроградского гарнизона вышли из повиновения командирам.

Покинув казармы, солдаты-крестьяне в центральных кварталах столицы перемешались с хлынувшими туда же рабочими. А полиция с главных улиц столицы исчезла. Тех чиновников, которым она подчинялась, ход событий вполне устраивал.

Толпе рабочих и солдат никто не помешал ворваться в столичный Арсенал и захватить там 40 тысяч винтовок, а также 30 тысяч револьверов. Они были розданы всем, кто хотел иметь оружие. Быстро организованные рабоче-солдатские отряды распределили между собой роли. И в считанные часы разгромили отделения полиции, сожгли Окружной суд, освободили из тюрем всех заключенных и заняли Мариинский дворец, из которого успели разбежаться заседавшие там царские министры.

Стихийный по виду и как бы никем не подготовленный бунт в столице, первоначально доставивший Николаю II лишь досаду, в полную растерянность его не вверг.

Он назначил новым командующим Петроградским гарнизоном генерал-адъютанта Иванова, в личной преданности которого не сомневался. А также приказал перебросить ему в распоряжение кадровые части с Северного и Западного фронтов.

Иванов прибыл из Ставки в пригород столицы — в Царское село, где жила семья Николая II, с чётким указанием:

— Сосредоточить кулак из двинувшихся туда с боевых позиций и оставшихся верными царю подразделений Петроградского и Царскосельского гарнизонов с целью подготовить их карательную операцию в столице.

Это устное указание в ночь с 1 на 2 марта было отменено письменно — Иванову поступила телеграмма Николая II:

— Никаких мер не предпринимать.

В ту же ночь уже тронувшиеся к Петрограду фронтовые дивизии были развёрнуты обратно.

Царь, он же Верховный главнокомандующий армии, в которой на фронтах и в тылу было 15 миллионов человек, капитулировал перед буйством 200 тысяч далеко не самых боеспособных солдат-крестьян и кое-как вооружённых рабочих.

В его отказе от подавления их бунта Кейт не нашла ничего случайного. То есть того, что было бы ему продиктовано лишь вдруг явленной в столице ситуацией.

Между восставшим гарнизоном столицы и Дворцовой охраной в Царском селе(Конвой Его императорского Величества, Собственный полк Его императорского Величества, две роты Гвардейского экипажа, рота железнодорожного полка Его императорского Величества) была достигнута договоренность о ненападении. Супруге и детям Николая II, которые были ему дороже всего на свете, 1 марта ничто не угрожало.

Первые дивизии с фронтов могли добраться до Царского села по самым радужным расчётам лишь 3 марта. А могли и застрять в тупиках на станциях из-за вероятного саботажа рабочих на железной дороге. Весть об их передвижении могла подвигнуть петроградских мятежников к атаке на резиденцию царской семьи. Но возможность укрыть её в ином, абсолютном безопасном месте у Николая II была. И он, мнивший себя Помазанником Божьим и считавший своё право на власть священным, ради её удержания готов был залить улицы столицы кровью мятежников. Мысль о карательной операции в Петрограде его не покидала и не покинула бы, если перед ним не положили телеграммы всех командующих фронтами с общим смыслом:

— Подавить бунт в Петрограде невозможно. Вашему высочеству надо отречься от престола.

Прочитав телеграммы, царь записал в дневнике:

— Кругом измена, трусость и обман.

Прочитав эти его слова, Кейт вспомнила о попавшемся ей в архивном фонде полиции протоколе допроса рабочего, который распространял листовки с шутливой трактовкой гимна Российской империи «Боже, царя храни»:

— Боже, царя возьми!

Нам он не нужен,

В лоб он контужен.

Боже, царя возьми!

Тот протокол был составлен в декабре 1905-го. И уже тогда царь Николай II был не нужен не только нищим рабоче-крестьянским низам России, но и той узкой прослойке верхов, которую его политика озолотила. В феврале же 1917-го он стал ей не просто не нужен, а не нужен категорически:

— Боже царя возьми!

Глава 7. ЧТО ГАРАНТИРОВАЛО ТРИУМФ ЛЕНИНА?

Удостоверившись, что отречение Николая II от престола отмечалось в России как праздник, Кейт принялась вникать в наступившие за ним запутанные политические будни страны.

Начертанием на странице дневника: «Кругом измена, трусость, обман», — Николай II вынес обвинение в крахе его самодержавия тем, кого сам же наделил огромными полномочиями. А себя при том он, монарх, униженный властным окружением ни в чём не упрекнул.

Будто не ему лично сыпались проклятья в низах империи за голод-нищету в их семьях и гибель миллионов кормильцев на войне за сохранение колоний Францией и Англией. …

Будто не им поощрялось то слияние капиталов её верхов с франко-британским капиталом, при котором его интересы стали для них превыше интересов царского престола.

Не признал царь и то, что жгучая вражда между сословиями России возникла в ХХ веке из-за его твёрдого следования в своей политике курсом политики деда Александра II и отца Александра III и что их династия утратила моральное право на неограниченную власть. И, вынужденный сам с ней расстаться, завещал её младшему брату Михаилу.

Прочитав акт отречения Николая от трона, Кейт не смогла уразуметь — чего в нём было больше: тупого упрямства зрелого мужа или политической слепоты?

Когда 3 марта 1917-го парламентарии Гучков и Шульгин, принявшие от царя текст этого акта, прибыли на Варшавский вокзал Петрограда, их встретила толпа рабочих. Её они известили, что вместо Николая Романова царём теперь будет Михаил Романов, — и за такую весть им едва-едва не сломали ребра.

За Михаилом не только не стояла какая-то хоть мало-мальски влиятельная группа-сила — у него не было даже надёжной охраны. С его отказом унаследовать престол 3 марта Россия закончилась как империя, а республикой она не стала. Но безвластия в ней, в стране без правового статуса, не было ни дня. Кто возьмёт бразды правления ею, Кейт предугадала, отслеживая ход беспорядков в Петрограде.

27 февраля, в день полного в нём самоуправства вооружённых отрядов рабочих и солдат-крестьян, они не преминули ворваться в покинутый министрами царя Мариинский дворец — резиденцию правительства империи. А ко дворцу Таврическому, местопребыванию парламента — Государственной думы стопы свои не направили. И деловая жизнь там не замерла.

Превеликое число депутатов IV Госдумы по установленным Николаем II выборным правилам получило мандаты от 10 процентов самых состоятельных избирателей. То есть подавляющее большинство парламента состояло из представителей того самого богатого меньшинства России, которому царь уже был не нужен категорически и которое подготовило бунт в столице.

Сессии в конце февраля Госдума проводить не могла — её деятельность как законодательного органа Николай II ранее приостановил своим самодержавным указам. Но мандаты у депутатов оставил. И самое активное их ядро 27 февраля в часы, когда рабочие и солдаты с винтовками взламывали двери кабинетов в резиденции правительства, устроило в Таврическом дворце частное собрание. На нём было образовано некое депутатское формирование с длинным названием: «Временный комитет Государственной Думы для водворения порядка в столице и для сношения с лицами и учреждениями».

Дерзость амбиций Комитета очень впечатлила Кейт. Он при живом царе с полномочиями самодержца и Верховного главнокомандующего, пребывающим в Ставке, провозгласил себя высшим чрезвычайным органом власти в государстве. Ни один закон не давал ему на то права. Но все чины и собственники встали перед этим Временным комитетом навытяжку. Они готовы были принять как руководство к действию любые его указания, потому что право Комитета на высшую власть в империи одобрили правительства Франции и Британии. Их доверие он оправдал, используя два приёма.

Самозванцы-комитетчики не пытались мешать взбунтовавшимся рабочим и солдатам демонстрировать силу. Но удерживали их в рамках через своих ставленников, возглавивших мятеж. А царя руководство Комитета запугивало:

— Вот-вот начнётся беспощадное истребление всего, что можно истребить, и страшную анархию уже будет остановить.

Николай II дрогнул. И как только он в ночь со 2 на 3 марта подписал акт отречении от трона в пользу младшего брата, Временный Комитет Госдумы, не дожидаясь отказа Михаила Романова назначил Временное правительство, у членов которого тоже не было законного основания безраздельно управлять страной. Но им пришло приветствие от французского и британского кабинетов министров. И дальше всё пошло как по маслу.

Великие князья — близкие родственники Николая II — взяли перед Временным правительством под козырек. Синод Русской православной церкви — девять самых влиятельных архиепископов — благословил его на труды праведные. Губернаторы провинций засвидетельствовали ему своё почтение и не запротестовали против их замены на назначаемых Временным правительством комиссаров.

Новая власть в России состоялась и немедля приступила к тому, ради чего её приказали из Парижа и Лондона в феврале-марте 1917-го поспешно установить, — ради придания стимула русским солдатам и офицерам жертвовать собой на фронтах.

Императорская армия была переименована в Революционную армию свободной России. Этим названием русскому воинству, потерявшему при царе смысл войны России с Германией и Австрией, как бы говорилось:

— Тебе теперь есть, что защищать — ту высшую ценность, которой не было в империи Николая II, — Свободу. Одержим победу вместе с Францией и Англии — она будет в России, потерпим поражение — её потеряем. Попадём под гнёт немецких монархий.

Сладкое слово «Свобода» отрадно было и 20 процентам богатых и вполне сытых, и 80 процентам бедных и голодных.

Приговорённые царским правосудием к тюремному заключению и ссылкам в Тьмутаракань за действия против власти были амнистированы. Цензуру в России отменили. Любые собрания-митинги-демонстрации разрешили. Гонений за политические взгляды не стало. Принуждение армии к обязательному посещению церковных служб приказало долго жить, и более двух третей военных отказались ходить на обряды с молитвами.

Свобода в России восторжествовала, даровавшая её власть моментально снискала благодарность во всех слоях общества и усилила в них настрой на войну. Иного вывода из чтения газет и документов первого месяца весны 1917-го Кейт сделать не могла. Но из того же чтения ей было видно: рождённое 3 марта Временное правительство к исполнению заказа капитала России, Франции и Англии далеко не пригодно. Само по себе оно не могло не только мобилизовать фронт и тыл на успех летнего наступления русских войск, но и начать его.

Временное правительство назначило руководить губерниями своих комиссаров и подчинило себе все структуры государства. Новая система управления страной сформировалась быстро. Но руки у министров Временного правительства и его комиссаров в провинции были полусвязаны. Ибо одновременно с Временным правительством в феврале 1917-го в Петрограде стихийно возник ещё один субъект власти — Петроградский Совет (Петросовет). Его избрали те солдаты и рабочие, неукрощённый мятеж которых сбросил с трона Николая II.

За Петросоветом была сила готовых к буйству масс не только в Питере. Весной 1917-го около 700 Советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов появились в других городах и в уездах России. Они глядели на Петросовет снизу вверх и всегда готовы были его поддержать. А с этим Временное правительство не могло не считаться. В России без царя воцарилось двоевластие.

Призрака коммунизма в этом двоевластии Кейт, как ни старалась, не обнаружила — ни в документах, ни в газетах России февраля-октября 1917-го. Всё, что она читала, свидетельствовало: в противостоянии структур государства с органами сословного самоуправления, Советами — борьбой идеологий вообще не пахло.

Кейт сравнила воззрения министров Временного правительства трех его составов с воззрениями лидеров Петросовета, доминировавшими в нём до сентября 1917-го.

И те, и эти не желали реставрации монархии.

И те, и эти клялись в верности идеалам западной демократии: свобода, равенство, братство.

И те, и эти были нацелены продолжать войну до поражения Германии, ресурсы которой подходили к пределу.

И те, и эти обязывались по окончанию войны созвать депутатов, избираемых гражданами всех сословий на Учредительное Собрание: пусть оно и решит — какой быть власти в России и жизнеустройству в ней.

Социал-демократ по фамилии Чхеидзе в феврале 1917-го входил во Временный комитет Государственной Думы, и ему предлагали портфель министра во Временном правительстве. Он предпочёл возглавить Петросовет. Товарищами (помощниками) Чхеидзе как председателя Петроградского совета стали члены партии социалистов-революционеров Скобелев и Керенский. Первый чуть позже пересядет в кресло министра, а второй с лета 1917-го займёт пост председателя Временного правительства и замахнётся установить в стране свою личную диктатуру.

Идейная схожесть политиков в обоих субъектах власти не мешала им сталкиваться лбами. Если те или иные деятели были в правительстве, то прежде всего радели о поддержании существующего порядка в государстве, устраивавшего верхи общества: дворян, промышленников и купцов. Если они же пребывали в исполнительном комитете Петросовета, то подстраивались под настроение низов: крестьян и рабочих, солдат и матросов. Низы прикидывали: им должны перепасть какие-то плоды от свержения монархии. Они хотели перемен. Поэтому всё то, что им в деятельности Временного правительства было особо не по нраву, встречало противодействие со стороны Петросовета. Но его взаимоотношения с министрами и комиссарами до нестерпимого накала не доходили.

Трудовой люд в столице, в губерниях и в армии, отпраздновав падение монархии и явление свободы, ждал перемен в своей несносной жизни, на которую был обречен царской властью. А власть новая лишь сулила:

— Перемены в стране грядут. Разгромим Германию и Австрию — всеобще изберём Учредительное собрание. Оно установит угодный всем порядок в стране, и в нём никто не будет обижен.

Это обещание народное большинство не раздражало, но голодные его семьи не кормило. И с каждым весенним месяцем разрастались забастовки рабочих и стычки малоземельных крестьян с крупными землевладельцами. Массовое недовольство в городах и деревнях докатывалось до рядового армейского состава в окопах и в его умы закрадывалось сомнение:

— Свобода — это, конечно, хорошо, но прока от неё кот наплакал, и надо ли нам за неё идти на смерть при пустых желудках у наших жен-детей?

Закипание массового недовольства исключало одобрение летнего наступления в тылу и победоносность его на фронте. Истребить же это недовольство или хотя бы всерьёз убавить можно было, только вселив в рабочих, крестьян и солдат иллюзию:

— Мы теперь, с приходом свободы, сами с усами, и нам самим решать: биться с германцем или нет?

Возможность создать у них такую иллюзию у богатой элиты была. Она происходила из той прочной связи капитала и чинов России с якобы враждебными им партиями, которую Кейт обнаружила, вникая в ход февральского бунта в Петрограде.

Одна из этих партий, партия социалистов-революционеров, считала себя продолжательницей дела тайных русских обществ XIX века: «Земля и воля» и «Народная воля».

Землевольцы — совестливые разночинцы — с заменой Александром II юридического рабства крестьян на рабство экономическое шли из городов в деревни с агитацией:

— Мужики, берите топоры и порубите закон о выкупе ваших земельных наделов у помещиков, забирайте в трудовые свои руки все сельхозугодья дворян-паразитов.

Народовольцы — те последователи идей «Земли и воли», которые, убедившись в невозможности поднять крестьян на всеобщее восстание словом, задались целью террором заставить царский двор провести преобразования в империи:

— Мы будем истреблять чинов от престола до тех пор, пока высшая власть не созовёт Учредительное собрание на условиях равных для всех сословий и с правом навести меж ними справедливость.

Безуспешность самоотверженных действий землевольцев-народовольцев не отвратила от их идеологии основателей Партии социалистов-революционеров. Нелегально учредив её в 1902-м, они нашли немало желающих быть в ней.

Эсеры, как сокращенно называли себя социалисты-революционеры, вели в меру рискованную агитацию против власти, а их боевая организация убивала сановников, тем требуя созыва Учредительного собрания.

Вторая значимая в 1917-м партия возникла в 1903-м. Тогда на съезде нелегально рождённой в 1898-м марксистской партии — Российской социал-демократической рабочей (РСДРП) — произошёл раскол. Те её лидеры, за резолюции которых на том съезде проголосовало меньшинство делегатов, вышли из РСДРП. Но, образовав со своими сторонниками в России самостоятельный политический субъект, не отказались от её названия. За этой частью РСДРП закрепилось название — партия меньшевиков.

Как эсеры, социалисты-революционеры русско-народнического толка, так и меньшевики, социал-демократы европейского типа, по-разному вели борьбу за воплощение своих идей. По-разному завоевывали авторитет у крестьян и рабочих. И по-разному преследовались царской полицией. Но в августе 1914-го лидеры обеих партий вдруг позабыли о своём неприятии империи и её строя, а гнев к самодержавию Николая II сменили на милость к нему. И совершенно одинаково слились в поддержке указов царя о войне России с Германией и Австрией. Без колебаний призвали всех им сочувствовавших русских простолюдинов идти сражаться за то, что было навеяно прессой богачей и чинами, связанных с капиталом и правящими кругами Франции и Англии.

Что конкретно сплело руководство эсеров и меньшевиков с имущими деньги и власть в империи: подкуп-шантаж или помутнение сознания, — Кейт не выясняла. Ограничилась констатацией очевидного:

— С лета 1914-го до зимы 1917-го у лидеров той и другой партии был прочный союз с богатой элитой России.

И когда эта элита спровоцировала бунт в Петрограде, эсеры и меньшевики его возглавили. Благодаря им он стал орудием принуждения царя к отречению от престола, но не обернулся всеобщим хаосом.

Их же, эсеров и меньшевиков, стараниями избранный в пик бунта в столице, 27 февраля, орган самоуправления бедных Петросовет — Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов — с падением самодержавия 2 марта утишился. И принял орган власти богатых — Временное правительство — как единственную и законную исполнительно-распорядительную власть.

Во всех Советах, возникших в городах и уездах России, в частях сухопутных войск и на флоте также преобладали депутаты, либо состоявшие в партиях эсеров и меньшевиков, либо им симпатизировавшие. Влияние лидеров этих партий в массах богатая элита использовала, чтобы упрочить в них доверие к её правительству: 6 мая в министерские портфели в нем получили три эсера и два меньшевика:

— Власти с партиями рядовых трудяг и воинов едины.

Но демонстрация их единства лишь кое-что, а не многое стоила. Для мобилизации фронта и тыла на успех летнего наступления необходимо было народное волеизъявление за продолжение войны.

И потому 3 июня в Петрограде был созван I-й Всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов. Среди них были и члены исполкома Совета крестьянских депутатов. На Съезде, как говорил Кейт отчёт его мандатной комиссии, была представлена вся неравнодушная к своей судьбе трудовая Россия. 822 делегата имели право решающего голоса — их направили Советы, у которых было более 25 тысяч избирателей. От Советов же с меньшим числом избирателей прибыли на Съезд 268 посланцев с голосами совещательными. На нём преобладали сторонники социалистов-революционеров(эсеров) — однопартийцев набиравшего популярность Керенского. Они имели абсолютное большинство вместе с союзниками — социал-демократами (меньшевиками), однопартийцами Чхеидзе и Плеханова — самого знаменитого тогда в России марксиста.

Из публикаций о съезде Кейт вынесла: он был проведён в профилактических целях. Его организаторы подвели народных избранников–делегатов к тому, чтобы перво-наперво сказать народу: перемены в стране будут, но надо дождаться победы над Германией и созыва Учредительного собрания.

Большинство средь делегатов-решателей, выслушав на многодневных заседаниях всех ораторов, вняло тем, кого знало-уважало, — лидерам эсеров и меньшевиков. И приняло их резолюцию на предмет войны:

— Поражение в ней приведёт к потере завоеваний народа в феврале 1917-го. Поэтому надо укреплять боевую мощь Революционной армии свободной России и содействовать её оборонительным и наступательным действиям.

С такой ориентацией народных масс не согласилась лишь фракция делегатов от Советов, где преобладало влияние той Российской социал-демократической рабочей партии, актив которой взял верх при расколе в 1903-м. Она стала известна как партия большевиков, и нечто общее у неё с меньшевистской РСДРП осталось. Но в главном для России в июне 1917-м две марксистские партии, одинаково себя именовавшие, расходились абсолютно.

На рассмотрение Съезда делегаты-большевики внесли свою резолюцию о войне. С её разъяснением дважды выступил их лидер Ульянов-Ленин. Сказанное им Кейт вкратце свела к следующему:

— Временное правительство, как и правительство царя, зависит от финансов Франции с Англией и так же позволяет капиталистам России наживать на войне сотни миллионов. Если опубликовать сегодня их прибыли, вскрыть грязь творимых ими проделок, то вывод можно сделать единственный: 50 или 100 крупнейших миллионеров арестовать, их правительство разогнать. Всю полноту власти в стране необходимо взять Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Их силе никто сегодня не способен противостоять и никому не дано помешать им сформировать своё правительство. А оно должно кинуть клич обречённым воевать друг с другом народам — добьёмся мира между трудящимися всех стран! И Съезду следует принять резолюцию с таким обращением.

Оба выступления Ленина председательствовавшие на заседаниях делегатов прерывали:

— Вы превысили установленный регламент времени.

И каждый раз зал гулом требовал:

— Пусть он договорит!

Любопытство к своей резолюции Ленин вызвал. Не более того. А отвергнута она была не потому, что лидеры эсеров и меньшевиков доказали большинству Съезда ее несостоятельность.

Ещё в 1912-м на конференции за границей Ленин заявил, что в грядущей войне неимущим всех стран нечего защищать. И что они, взяв в руки оружие, должны направить его против тех, кто заставляет их убивать друг друга.

Своё отношение к развязанной в Европе бойне он не изменил ни в августе-сентябре 1914-го, ни позже. Его тезис: «Превратим мировую войну в войну трудящихся против правительств!» — был принят членами ЦК и активом губернских, городских, уездных и первичных организаций партии большевиков. Её деятельность царские власти запретили. Кто уличался в принадлежности к ней — подлежал аресту. Но, уйдя в подполье, эта партия не растеряла ряды . И с провозглашением в марте 1917-го Свободы за три месяца их умножила. Но на июньском Съезде у большевиков было в пять с лишним раз меньше мандатов, чем у эсеров и меньшевиков.

Однако она, имея на съезде всего 12 процентов голосов делегатов, продемонстрировала свои претензии на власть, которые, с точки зрения Кейт, выглядели жалко.

Численность партии большевиков была раз в 50 меньше численности партии социалистов-революционеров. Имена лидеров эсеров и социал-демократов (меньшевиков) нечто уважительное значили в умах не только города, но и неграмотной деревни, где жило большинство граждан. Лидер же большевиков, обитавший последнее десятилетие за границей, был широко известен лишь в очень узких кругах читающей России. Но на съезде он заявил, что маргинальная его партия готова принять бремя власти и что она способна управлять Россией лучше меньшевиков и эсеров. Эта его претензия в глазах Кейт выглядела безопасным политическим лихачеством, за которое не придется отвечать: имущие власть не могли её отдать мистеру Никто из Ниоткуда.

Газеты возрождённой из публичного небытия партии Ленина широко не расходились по весям-городам, потому о ней и её лидере в них судили-рядили, исходя из публикаций в прессе их противников.

В итоге желанное богатой элите свершилось. 1-й Всероссийский съезд Советов одобрил замах Временного правительства поставить Германию на колени до конца текущего лета. Трудовой народ через делегатов Съезда от избранных им Советов сам решил продолжать войну во что бы то ни стало. Руки Временного правительства теперь ничто не связывало, и его военный министр Керенский, вступивший в марте 1917-го в партию эсеров адвокат, отдал приказ о наступлении армии. Русская армия была брошена в наступление почти на всех фронтах. Оно в её штабах уже было продумано и 18 июня началось на всех фронтах. Но нигде не имело успеха. Ибо то, за что проголосовало большинство делегатов Съезда от рабоче-крестьянских Советов, давно уже было отвратно одетым в солдатские шинели солдатам и рабочим.

Многие из них объявленную в марте Свободу восприняли как свободу выбора. И на том, и на ином фронтах солдаты-крестьяне из разных полков находили земляков, сбивались в группы и топали с оружием в свои губернии:

— Весна идёт — пора пахать свои заброшенные крохотные поля. А с винтовкой в руке можно и отъять у помещиков какие-то их земли.

Солдаты же, не склонявшиеся к дезертирству из-за страха наказания или из чувства воинского долга, с пришествием Свободы избирали свои Советы, которые нередко отменяли приказы командиров и иногда даже отбирали у офицеров оружие.

Дисциплина во фронтовых частях упала. А охоты класть головы за Свободу с туманными обещаниями чего-то от Учредительного собрания у рядового состава не прибавилось, поскольку всё хуже и хуже были вести из деревень-городов.

После начала наступления военному министру Керенскому поступали с фронтов панические донесения командующих:

— Вон там наша атака нарвалась на хорошо организованный отпор немцев, и сотни солдат самовольно развернулись назад, отказались вести бои вообще. А вот здесь от бешеного натиска трёх немецких рот сбежали с позиций целых две русских дивизии.

Читая эти донесения, Кейт не спрашивала себя — знало ли давшее добро на наступление большинство Съезда избранников рабочих, крестьян и солдат об истинном настроении в окопах русской армии? Не спрашивала, потому что ей было очевидно: оно не могло этого не знать, поскольку в нём были делегаты из окопных солдатских Советов. На вопрос же — почему Съезд всё-таки проголосовал за наступление? — она ответила себе, используя три русских синонима:

— У большинства политически не искушенных посланцев трудовой России отсутствовал иммунитет против облапошивания-охмурения-околпачивания.

Перевернуть сознание большинства делегатов Съезда, представлявшего провинции, никакими выступлениями было невозможно. Утвердить военную резолюцию, обоснованную Лениным, это большинство не могло. Отклонить же такую же эсеро-меньшевистскую резолюцию его обязывало неприятие войны в Советах на фронтах и в тылу. И оно бы его, как представлялось Кейт, отклонило. Если бы перед ним не был разыгран хорошо продуманный спектакль.

На заседания Съезда приходили министры Временного правительства:

— Мы так же, как и вы, думаем только о чаяниях народа, которые можно осуществить только после победы в войне. Нет сейчас ничего важней, чем наше с вами согласие.

Пред очами-ушами делегатов Съезда были явлены члены социалистических партий, поддержавших правительства своих стран — союзников России в войне:

— На вас, товарищи делегаты, с надеждой смотрят ваши братья по классу — рабочие и крестьяне дружеских вам держав. Они верят: вы примете верное решение.

Атмосфера на Съезде отключила большинство делегатов от атмосферы в окопах, в бараках рабочих и крестьянских избах. Принятием резолюции эсеров и меньшевиков это большинство бросило в наступление русскую армию, которая, понеся потери в 150 тысяч убитыми, ранеными и пропавшими без вести, перелом в войне не приблизила.

Трагические известия били по престижу эсеро-меньшевистской власти.Провал летнего наступления вызвал слухи о неимоверном числе понапрасну убиенных и отравленных немецкими газами. Они не прошли мимо воинских частей в Петрограде, и рядовой состав тех из них, которым предстояло отправиться на фронт, вышел на улицы с оружием и требованием:

— Долой войну — даёшь переговоры с Германией!

У рабочих и крестьян в шинелях сам собой проснулся здравый смысл: зачем идти на нелепую погибель, если её можно предотвратить? И они сами выдвинули лозунги, совпадавшие с лозунгами партии Ленина. Её активисты были авторитетны во взбунтовавшихся частях, но антивоенный протест ими был подогрет лишь отчасти и не контролировался. Он стихийно возник и стихийно разворачивался. Поэтому мирная демонстрация вооружённых солдат и матросов вылилась в захваты-погромы казённых зданий и грабёж магазинов в центре столицы. Несколько дней в городе шла перестрелка. Тысячи же жителей её рабочих окраин происходившая там стрельба застала врасплох, и они остались в стороне от неё.

С беспорядками в Петрограде покончили те подразделения его гарнизона, где солдатские Советы верили в эсеро-меньшевистскую правду. Кредит их доверия сполна использовал эсер Керенский — военный министр. Все его приказы были исполнены. Бунтовщиков усмирили огнём и арестами. Партию большевиков, вменив ей подстрекательство к вооружённому насилию, объявили вне закона. Все её печатные издания закрыли. Ленину, вернувшемуся из-за границы в Россию в апреле 1917-го через линию фронта с разрешения властей Германии, предъявили обвинение в пособничестве военному врагу.

Он скрылся в законспирированных убежищах. Была маргинальная партия — и нет её.

Устранение с политической сцены большевиков, никогда не скрывавших, что их главная цель — коммунистический строй в стране, не заметили в российских городах и весях. Никто не попытался выступить в их защиту и на фронте. И это Кейт восприняла как лучшее доказательство того, что никаких предпосылок для коммунизма в России в середине 1917-го не существовало.

Учинённые партией Ленина беспорядки сбили спесь с эсеро-меньшевистского Петроградского Совета. Он отрёкся от каких-либо амбиций и призвал граждан сплотиться вокруг Временного правительства во имя победы в войне. Двоевластие в стране, таким образом, летом 1917-го завершилось. Завершилось, чтоб возобновиться уже осенью. На перевыборах депутатов Советов, состоявшихся в сентябре 1917-го, в Петрограде, в Москве и ещё в ряде городов подавляющее преимущество получили сторонники запрещённой партии Ленина. Слагаемые триумфа большевиков, находившихся на нелегальном положении, Кейт пересчитала по пальцам.

На доверии солдатских Советов Керенский заслужил и доверие богатой элиты:

— Бери в свои руки всю полноту власти и обеспечь готовность армии к очередному наступлению.

24 июля Керенский, заменив на посту председателя Временного правительства кадета князя Львова, получил право назначать новых министров и любое решение принимать их кругом из пяти, а не из пятнадцати человек. Эсеро-меньшевистский Петросовет признал новый кабинет министров «правительством спасения революции». Но его явление ни к какому успокоению на фронте и в тылу не привело, и спрос на Керенского у богатой элиты стал отпадать. Она сделала ставку на генерала Корнилова — Верховного главнокомандующего армии и флота. Причину такой смены предпочтений Кейт увидела одну-единственную.

Влияние Керенского в стране держалось только на его поддержке Советами в столице, в провинциях и в окопах. Корнилов же, далёкий от политических игр талантливый военачальник, считал существование Советов источником всех бед:

— Только с их ликвидацией можно добиться дисциплины в армии и порядка в тылу.

В середине августа курс на установление военной диктатуры в России был одобрен на совещаниях богатой элиты в Москве, а также в посольствах Франции, Англии и США в Петрограде. Но они явно не предвидели неизбежность конфликта между двумя их ставленниками.

За опорой Керенского — депутатами эсеро-меньшевистских Советов —стояли рядовые солдаты-крестьяне и рабочие. Им кнут диктатуры был совсем без надобности. И уступи он власть добровольно, то не сносить бы головы ни ему и никому из его ближайших соратников.

На вызов Корнилова прибыть в его Ставку Верховного главнокомандующего в Могилёве Керенский ответил призом тому сложить с себя полномочия главного военачальника. Вихри враждебные завеяли.

25 августа воинские части с преданными Корнилову командирами двинулись к Петрограду и в знак солидарности с ним Временное правительство покинули 7 министров от партии кадетов (конституционных демократов), ничего общего не имевшей с рабоче-крестьянскими низами.

Керенский, заклеймив Корнилова мятежником, распорядился вернуть солдатам Петроградского гарнизона оружие, изъятое у них в июле, и раздать винтовки заводским рабочим. На его призыв не допустить введения в стране военной диктатуры и отстоять политическую свободу откликнулась и лишенная им этой свободы в июле партия — партия Ленина. Её сплочённые подпольные организации особо отличились в отпоре военному перевороту.

Руководящее ядро её, сплочённое и закалённое в подпольном действе в революцию 1905-1907-го, в военные годы 1914-1916-го, и на нелегальном положении в июле-августе 1917-го, сложа руки не сидело. Его связь с первичными парторганизациями на заводах и в расквартированных в Петрограде армейских частях не была утрачена, и они получили чёткие ориентиры к действию.

Её агитаторы храбро выдвигались навстречу застопорённым в станционных тупиках войскам Корнилова и грамотно отговаривали их от кровопролития в столице.

Её активисты быстро сколачивали вооружённые отряды из идейно им близких гражданских лиц — Красную гвардию. Дисциплинированные красногвардейцы, будучи своими в пролетарских окраинах Петрограда, поддерживали желанный их жителям порядок.

Хватка большевиков в пропаганде против кровопролития средь рядового состава корниловских войск и в подготовке возможного вооружённого сопротивления им стала заметным фактором в недопущении военной диктатуры.

30 августа выдвинутым к Петрограду армейским частям Корнилов приказал повернуть назад. Угроза Советам исчезла. А заработанный на её устранении авторитет партии Ленина не растворился в воздухе. И это не могло остаться без последствий.

1 сентября Керенский сформировал правительство, где было шесть поддержавших Корнилова кадетов, шесть эсеров и меньшевиков, а также шесть беспартийных министров. Они провозгласили Россию республикой и призвали всех её новоявленных граждан одобрить перенес выборов в Учредительное собрание с 17 сентября на 12 ноября 1917-го:

— До вашего голосования за тех, кого вы наделите правом решать судьбу республики и ваши судьбы, нам надо через всеобщее согласие достичь стабильности на фронтах.

Сколь сильно новое правительство расположило к себе свежеиспечённых граждан в низах — и показали прошедшие в сентябре перевыборы Советов в Петрограде и Москве. Большинство депутатских мандатов в них рабочие и солдаты-крестьяне выдали кандидатам от партии большевиков.

Запрет на её деятельность сохранялся. Решение о привлечении к суду Ленина не было отменено. Большевистская партии в политике как бы отсутствовала, большевизация Советов в обеих столицах стала свершившимся фактом. И Временному правительству пришлось смириться с существованием в столице откровенно враждебного ему и абсолютно от него независимого. Возврат к двоевластию не был повторением пройденного. Но новый расклад политических сил, в который Кейт вникла, ничего не прояснил в её поиске почвы коммунизма в России.

Руководству Петросовета подчинялись получившие в августе оружие и объединённые в Красную гвардию отряды рабочих. Разоружить их без согласия армейских Советов было невозможно, а они были заодно со своими депутатами. Петросовет стал силой без власти, но отобрать какие-то отдельные права у малосильной в Петрограде власти — Временного правительства — не тщился. Депутаты-большевики публично вели в октябре работу по созыву 2-го Всероссийского Съезда Советов. Центральный же комитет их партии тайно готовил захват всех властных полномочий в стране.

Двое из членов ЦК сочли это нецелесообразным и высказались на сей счёт в независимой газете писателя Максима Горького. Тем самым они предупредили о спланированном военном перевороте Временное правительство. Почему ему этот переворот не удалось предотвратить, Кейт поняла из трёх слов газетного интервью ещё одного писателя — Леонида Андреева.

Он с начала ХХ века был самым высокооплачиваемым беллетристом России. Ему за страничку прозы платили больше всех самых известных русских литераторов, потому что в его художественных произведениях отражалась та злоба дня, что привлекала к ним читателей-покупателей.

В середине октября Андреев, догадывавшийся, что лидер партии большевиков скрывается где-то вне столицы, чутким своим писательским локатором уловил:

— Петроград ждёт Ленина.

Документальных доказательств правоты этого утверждения не существовало. Но и опровержений ему найти было невозможно.

За восемь месяцев, что управляли страной Временные правительства Львова и Керенского, рубль обесценился почти в три раза. В октябре бесперебойно, в три смены, в столице работало лишь предприятие, печатавшие бумажные деньги — «керенки». Её же заводы то и дело простаивали — их система снабжения нарушалась вольностями в договорных отношений бизнеса. Поставки продовольствия в торговлю Петрограда раз за разом срывались. У крестьян с весны до начала осени 1917-го сбыт продуктов отошёл на второй план — думали они перво-наперво лишь о том, как разграбить усадьбы помещиков и как захватить-удержать их земли.

Ни одну из умножавшихся столичных проблем действующая власть не разрешала, и у малограмотно-бедного, и у образованного, с достатком Петрограда могло возникнуть убеждение:

— С Лениным, у которого ума хватает как на руководство непотопляемой, набирающей вес партией, так и на написание серьёзных научных книг, легче будет, чем с болтуном-адвокатом Керенским дожить до выборов в Учредительное собрание, до его созыва и до установления им нового государственного устройства.

Прослеживая вихри последних дней октября 1917-го, Кейт ни в одном не углядела призрака коммунизма. Пертурбации в Петрограде свелись к заурядному переходу власти из ослабевших рук в руки, мнившие себя сильными. При том построить в России коммунизм никто никому не обещал.

На 25 октября 1917-го Петросовет назначил в Петрограде 2-й Всероссийский Съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. А к часу его открытия Красная гвардия, не встречая никакого сопротивления, заняла госучреждения столицы и взяла под контроль вокзалы и раздвижные мосты. К исходу дня отряды красногвардейцев выдвинулись к Зимнему дворцу — к резиденции русских царей, где пребывало Временное правительство. Его министры не обеспечили собственную защиту и были взяты под белы руки и перемещены в тюрьму Петропавловской крепости. Во всех стычках 25 октября было убито шесть человек — версия писателя Андреева была не беспочвенна: желающих сопротивляться партии Ленина в Петрограде не оказалось.

2-й Всероссийский Съезд Советов объявил Временное правительство Керенского низложенным, а себя провозгласил опять-таки временным (до созыва Учредительного собрания) высшим органом власти в России. Управление страной депутаты съезда возложили на учреждённое ими также временное правительство — Совет народных комиссаров (Совнарком) во главе с лидером большевиков Владимиром Лениным. Появление этого правительства вызвало всплеск злобы к нему в газетах меньшевиков и эсеров:

— Захват власти большевиками есть насилие над демократией и узурпация прав народа.

С точки зрения формальной логики данное обвинение выглядело очень убедительно. На II Съезд съехались делегаты от 402 Советов. А во всей стране Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов было почти 1500. Состав II Съезда не представлял большинство трудового народа и, стало быть, узурпировал его право на учреждение новой исполнительной власти. Но в предъявлении вины большевикам Кейт не могла не увидеть и явного плутовства, потому что лидеры меньшевиков и эсеров в феврале 1917-го дружно признали Временное правительство, образованное Временным комитетом Госдумы — вообще никем не избранным органом.

Кейт констатировала в своих конспектах: в октябре 1917-го в России произошло точно такое же действо, как и в феврале того же года — безболезненное устранение с политической сцены действующих временных управителей государством.

Факт появление этого правительства представлялся Кейт как уже вполне рядовое событие. Она записала в конспектах: одних временных самозванцев у руля государства вытеснили другие временные самозванцы.

Несолидный статус Совнаркома Ленина определялся малозначительностью его учредителя — 2-го Всероссийского Съезда Советов. Делегаты Съезда являлись делегатами от самопровозглашенных общественных органов рабочих и солдат. В них входили активные люди, имевшие уважение окружающих. Но число избравших их в эти органы — в Советы городов и воинских частей — было ничтожным по сравнению со всем взрослым населением страны. Поэтому Совнарком Ленина, рождённый от имени узкой прослойки низов, избравшей рабочие и солдатские Советы, обладал такой же ничтожной легитимностью, как и сформированное группами из верхов Временное правительство.

По разумению Кейт, новые самозванцы — комиссары Ленина — просто обязаны были уподобиться в линии поведения самозванцам прежним — министрам Керенского. То есть обязаны были поддерживать в стране порядок и обеспечить проведение в ноябре 1917-го выборов в Учредительное собрание. Этих выборов, дату проведения которых успело назначить Временное правительство, ждали в городах и весях. Идея заместить свергнутого царя Николая II высшим коллективным распорядителем, избранным всеми гражданами, была популярной во всех русских сословиях. Новую бесспорно законную власть Россия могла обрести только через всеобщее голосование за депутатов Учредительного собрания. Так думали, говорили Кейт газеты 1917 года, все русские политики. Так думал и Ленин – до тех пор, пока у его большевистской партии не появился шанс устранить Временное правительство Керенского и образовать своё Временное правительство — Совет Народных комиссаров. Но большевики и в мыслях не держали уподобиться в своей линии поведения министрам Керенского:

— Мы, народные комиссары правительства, такие же самозванцы-временщики, как они, и взяли власть, чтоб, ничего в стране не меняя, чуть прибавить в ней порядка до выборов в Учредительное собрание.

Ленин немедля замахнулся проводимую прежде политику в интересах прослойки верхов переиначить и подчинить её запросам широких низов. Вникая в первичные деяния ленинского Совнаркома, Кейт оторопела. У правительства большевиков не было права даже на нововведения в управление государством. А оно уже 25 октября 1917-го замахнулось все основы России сокрушить и всё в ней устроить по-своему. Дерзость новых самозванцев во власти не знала границ. Такое сложилось у Кейт мнение.

Дул как всегда октябрь ветрами,

Рельсы по мосту вызмеив.

Гонку свою продолжали трамы

Уже — при социализме.

Это четверостишье современника Октябрьской революции Владимира Маяковского Кейт надиктовала в газетном архиве одна из его сотрудниц. Она же ей и растолковала смысл этих строк. Маяковскому померещилось, что водители столичных петроградских трамов, то есть трамваев, рано утром 25 октября выехали из депо при капитализме, а поздно ночью катили обратно по рельсам через мосты уже при социализме — первой стадии коммунизма.

Фантастическую картину, нарисованную воображением поэта Маяковского, Кейт как впустила в своё сознание, так бы и выпустила, если бы в ней не брезжило нечто реальное.

В ночь с 25 на 26 октября 1917-го — сразу после назначения главой правительства — Ленин подписал два документа. Сначала — «Декрет о мире», где всем воевавшим державам предлагалось немедленно прекратить военные действия и заключить перемирие на всех фронтах. А затем — «Декрет о земле», который предписывал национализировать сельхозугодия всех владельцев — оформить их во владение государства и передать в безвозмездное пользование крестьянским семьям. Так был дан старт к безотлагательному истреблению частной собственности в деревне и сделан первый шаг к установлению в России социализма-коммунизма — строя, основанного на собственности общественной.

Три дня спустя свершилось покушение на права частных собственников в городе. 29 октября 1917-го новая власть повелела им ограничить трудовой день на предприятиях с 10-12 часов до 8 часов.

Ещё через две недели, 14 ноября, тех же собственников новая власть лишила самостоятельности в делах. На фабриках и заводах был введён так называемый рабочий контроль. Их хозяев обязали согласовывать свои приказы и траты с избранными в коллективах фабрично-заводскими комитетами. И таким образом дали им понять: вам владеть собственностью не вечно — грядёт национализация промышленности. Второй шаг к социализму-коммунизму, теперь уже в городе, был подготовлен в считанные дни.

В декабре 1917-го правительство Ленина национализировало банки и в том же месяце учредило Высший Совет Народного Хозяйства (ВСНХ) — орган, предназначенный управлять всей производственно-финансовой жизнью страны. Его сотворение было движением новой власти к ликвидации рынка с господством личных интересов. Любое хозяйствование в России, увидела Кейт в декрете о ВСНХ, есть общее дело и должно вестись под руководством правительственного органа в интересах всех граждан. Явью стал третий шаг к социализму-коммунизму — шаг в масштабах государства в целом.

Все три шага были сделаны до созыва Учредительного собрания. Исполняя экономические чаяния большинства граждан, правительство Ленина оглядывалось только на учредивший его Съезд Советов и избранный им числа депутатов Центральный исполнительный комитет. Ни в какой иной высшей инстанции у него необходимости не было. Но идея созыва Учредительного Собрания была популярна в деревнях и городах. И его выборы Совнарком организовал в установленный правительством Керенского срок, хотя и Ленин, и его комиссары, как было очевидно Кейт, на выигрыш своей партии на них и не рассчитывали.

Самозванец Ленин и иже с ним меняли устои общества, не имея от него никаких на то полномочий. Наглость самозванцев ни малейших симпатий у Кейт не вызывала. Она отчаялась увидеть в их действиях хоть какое-то благоразумие: ну, опасно же насаждать народу те принципы жизнеустройства, о которых он не просил.

Выборы в Учредительное собрание состоялись в ноябре 1917-го. Избранные народом депутаты съехались в Петроград в начале января 1918-го. Изучив их список Кейт себя похвалила: ты — отличница! Правильно подозревала, что в России не было предпосылок для марша в коммунизм. Приверженцы этого марша — большевики Ленина получили на выборах меньше четверти мандатов: 175 из 750. Тем самым масса граждан своим голосованием лишила их всякого права вести Россию по намеченному ими пути.

А большинство мандатов в Учредительном собрании — почти 52 процента — досталось партии социалистов-революционеров, эсеров. Чем они заслужили победу на выборах? Кейт искала причины симпатий к ним избирателей. Искала и не нашла.

Партия социалистов-революционеров являлась почти ровесницей марксистской партии Ленина. Обе они сложились в первые годы ХХ века и обе устремлялись учредить в России строй на базе общественной собственности — социализм. Стратегическая цель у них была одинаковая, тактические способы её достижениия им виделись совершенно разные.

Эсеры и перед, и во время революции 1905-1907 годов выделялись в политике подстрекательством крестьян к бунтам и громкими террористическими актами — даже дядю царя, градоначальника Москвы угрохали. Беспорядки в деревнях и убийства видных сановников в городах партия социалистов-революционеров устраивала с прикладной политической задачей. А именно: так застращать царский двор, чтобы он отказался от власти и передал её в руки избранному всем народом Учредительному собранию. Абсолютное большинство в нём, как и среди населения страны, должно было принадлежать крестьянству. А оно, веками живущее общинами, всенепременно выскажется за установление в России строя с общественной собственностью. Таким законным способом эсеры рассчитывали благополучно шагнуть из российского феодально-общинного строя в социалистический.

Партия Ленина этот способ считала утопическим. И доказывала в своей прессе: России суждено развиваться по тем же законам, которые открыл Карл Маркс. В ней на смену феодализму неизбежно приходит капитализм — деревня расслаивается на богатых и бедных крестьян, последние мигрируют в город и из них складывается класс наёмных рабочих. И только они: пролетарии, не имеющие, в отличие от крестьян, средств производства, — могут стать могильщиками строя с частной собственностью и основателями строя с собственностью общественной. Политическая позиция соратников Ленина ни в чём не расходилась с предписаниями Карла Маркса: путь к социализму лежит через диктатуру пролетариата. Отряды рабочего класса должны восстать, смести все институты действующего государства и учредить новое по пролетарским законам.

Стихийно возникшие в ходе Первой русской революции органы самоуправления бастовавших рабочих, Советы, партия Ленина расценила как зачатки диктатуры пролетариата в России. Тогда ленинские призывы к вооружённому восстанию против царизма Советы в разных городах не услышали. Но это не изменило отношения к ним у большевистской партии. С 1907-го по 1917-й она устно и печатно пропагандировала идеи Советской власти в России. А воспользовались её пропагандой социалисты-революционеры и представители той марксистской, то есть социал-демократической партии, которые не разделяли пристрастие Ленина к диктатуре пролетариата и которых именовали меньшевиками.

Настал февраль 1917-го, волна нового недовольства царским двором опять вызвала к жизни Советы трудящихся, те оказались под водительством эсеров и меньшевиков. Причина роста их, а не большевиков, политического авторитета в стране не стала загадкой для Кейт.

Сразу после начала в 1914 году войны, в которую оказались втянуты ведущие державы планеты, Ленин публично напомнил марксистам из социал-демократических партий Европы и Америки слова Карла Маркса: пролетарии в странах капитала не имеют Отечества. На данном постулате партия Ленина выстроила своё отношение к мировой войне: международный рабочий класс не должен воевать на стороне своих правительств и стоящих за ними за ними денежных мешков — ему войну между империалистами надо превратить в войну против капитала.

Глас Ленина, обращённый к марксистам мира, остался гласом вопиющего в пустыне. Социал-демократы всех вступивших в смертельную битву друг с другом стран поддержали свои правительства. Русские марксисты в лице меньшевиков не стали исключением. Полную солидарность с ними проявили и русские социалисты-революционеры. Как те, так и другие готовы были рвать и метать ради победы армии царя Николая II над Германией и её союзниками.

Их лояльность к войне царского правительства обеспечила им относительную свободу в политической деятельности, и, соответственно, относительно широкую известность в массах. Сторонники же Ленина, агитировавшие солдат на фронте и в тылу повернуть штыки против царя и его министров, могли действовать лишь в глубоком подполье. Поэтому когда в феврале 1917-го состоялось второе стихийное рождение Советов, в лидеры трудящихся выдвинулись уже узнаваемые политики из верхушки меньшевиков (социал-демократов) и эсеров.

Они сыграли главную роль в подготовке того народного мятежа в Питере, который похоронил самодержавие Николая II. Они же — социалисты-марксисты и социалисты-революционеры, а не буржуазные деятели, перво-наперво сорвали политический куш от падения монархии и наступившего за ним разгула демократических свобод.

Особо в том разгуле развернулась партия социалистов-революционеров. К лету 1917-го она стала самой влиятельной политической силой в стране. Её представители доминировали как во Временном правительстве, так и органах сословного самоуправления — в Советах. В столичных и провинциальных парторганизациях эсеров состояли около миллиона человек. Больше, чем в структурах десятка других самых крупных партий России вместе взятых.

В книге какого-то русского историка Кейт наткнулась на гипотезу. Суть её заключалась в следующем: социалистам-революционерам ничто не мешало до осени 1917-го реализовать свою программную установку — созвать Учредительное собрание. Если бы они это сделали, то опять-таки ничто не помешало бы им на полных законных основаниях приступить к превращению России в страну русского общинного социализма.

Оценивая политический курс лидеров эсеров после Февральской революции, Кейт употребила высказывание из Евангелия: «они слепые вожди слепых». С лета 1914-го более 10 миллионов русских солдат шли на фронт умирать слепо. Но на третьем году войны многие из них, вдоволь покормив вшей в окопах, прозрели. Прозрели — вместе с солдатами немецкими: нет нам нужды убивать друг друга. Никто из нас не выиграет и не проиграет, если правители Германии капитулируют перед правителями России или наоборот. Богатые в обеих странах в любом случае останутся богатыми, бедным ни от чьей победы ничего не перепадёт.

Братания русских с немцами на линии фронта начались на исходе царствования Николая II и умножились после его свержения. Инициатива к братаниям, внушали Кейт архивные документы, всё чаще и чаще исходила из подразделений российской армии. В её фронтовые части, как и во всю страну, Февральская революция принесла двоевластие: командиры были обязаны согласовывать приказы с избранными в чуть ли не каждой воинской части солдатскими Советами. То есть с одетыми в шинели крестьянами и рабочими. А им смена власти в стране охоты воевать не прибавила, ибо никаких перемен во благо их нищенствующих в тылу без кормильцев семей не происходило.

Архивные документы доказывали Кейт: боевой настрой русской армии весной-летом 1917-го неуклонно падал. Воинственным духом совсем не горело и множество граждан в тылу. Но партия социалистов-революционеров, став по сути правящей партии России, этого не видела, как казалось Кейт.

За слепыми вождями эсеров, тщившихся во что бы то ни стало довести войну до разгрома Германии, готовы были следовать лишь слепо им доверявшие. А они погоду среди самых активных на фронте и в тылу не делали. В итоге социалисты-революционеры утратили большинство в Советах и не сумели воспрепятствовать смещению Временного правительства своего однопартийца Керенского. Медля с созывом Учредительного собрания и, соответственно, с объявлением плана социалистических преобразований в своём варианте, эсеры оконфузились. Стали выглядеть эдакой политической курицей, которая кудахчет, но не несётся. Однако именно они на проведённых уже партией Ленина выборах в Учредительное собрание взяли вверх. Почему случилось так, что социалистам-революционерам с их репутацией мямлей на народном голосовании досталось 52 процента депутатских мандата, а орлам-большевикам, лихо завладевшим рычагами власти, — всего 24 процента?

Повторю сказанное чуть ранее: Кейт искала в архивах причины вдруг снова вспыхнувших симпатий к эсерам на ноябрьских выборах 1917-го. Искала — и не нашла. Их партия с момента свержения Временного правительства Керенского 25 октября до момента голосования за депутатов Учредительного собрания не свершила ничего из того, что могло бы угодить народным массам. Правительство же большевиков во главе с Лениным блеснуло намерениями по удовлетворению их главных чаяний. Да ещё как блеснуло!

Всем простым гражданам России обрыдла война — и Ленин его «Декретом о мире» сделал сепаратные переговоры с Германией и перемирие на фронтах реальной возможностью.

Крестьяне жаждали передела земельных владений в деревне — и Ленин его «Декретом о земле» запустил национализацию латифундий с передачей пашни и сельхозугодий крупных частных собственников в пользование семей земледельцев.

Рабочих тяготил произвол работодателей — и ленинское правительство предоставило им шанс не только покончить с бесправием, но и установить контроль над владельцами фабрик и заводов.

Все намерения партии Ленина были востребованы в народе. Но ни к одному из них в нём не было доверия. Чем глубже Кейт вникала в своём архивном поиске в общественную реакцию на документы правительства большевиков, тем очевидней для неё становилось скептическое к ним отношение. Ей, например, попадались, свидетельства, что даже «Декрет о земле», по сути повторявший наказ делегатов Крестьянского съезда, состоявшегося в мае 1917-го, в деревнях называли: филькина грамота. На языке простонародья это означало то, что не имеет под собой законного или морального права. Очень ими желаемое крестьяне не жаждали получить абы от кого.

В русском сознании, как убедилась Кейт, коренилось предубеждение против самозванства. А самозваный ленинский Совнарком резво брался раз и навсегда устанавливать то, на что никем не был уполномочен. Эта его нахальность раздражала и деревню, и город. А устремлённость правительства и партии Ленина немедля, чуть ли не галопом мчать в социализм-коммунизм по указке какого-то Карла Маркса, вызывала в народе если не испуг, то сильную настороженность. Поэтому на выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917-го, заключила Кейт, большинство избирателей проголосовало собственно не столько за эсеров, сколько против их недругов-большевиков. И против навязывания стране с бухты-барахты коммунизма по неведомой для большинства граждан теории Маркса.

Поражение на выборах, как полагала Кейт, просто принуждало партию Ленина признать крах её умозрительного рывка в коммунизм и встать перед победителями по стойке «Смирно!».

Политический вес у Учредительного собрания был несравненно значительней, чем у разрешённой в 1905-м царем Николаем II и бессильной перед ним Государственной Думы, депутаты которой получали мандаты от съезжавшихся в губернские центры посланников уездных сословий. Впервые в истории России верховный орган власти был избран прямым всенародным голосованием и, стало быть, он впервые мог выступать от лица всего народа.

Октябрьский декрет большевистского Совнаркома «О земле» деревня приняла. А на выборах в Учредительное собрание в ноябре 1918-го отдала свои голоса за кандидатов от той партии, которую знала. Какой-то особой разницы между известными ей эсерами и большевиками масса крестьян не видела. То, что так оно и было, подтвердилось в ходе дальнейших событий.

Стоит повториться: во впервые избранном в России всенародным голосовании высшем органе власти — Учредительном собрании — у большевиков было 175 мандатов из 750, 24 процента. Преобладали в его составе эсеры с 52 процентами мандатов — для принятия угодных им решений не требовалось даже искать лада с союзниками-меньшевиками, которые проиграли большевикам в Петрограде, Москве и иных густонаселённых городах.

Русское слово «учредительное» ассоциировалось в сознании Кейт с английским словом «constituent», «образующий», и его синонимом «principal», главный. Во мнениях разных партий, представленных в прессе России конца 1917-го, это прилагательное в названии новой инстанции страны трактовалось сходно. Учредительное собрание вправе всё, что ему вздумается, образовывать в государстве и вправе обязывать любых граждан исполнять свои решения — оно теперь главнее всех.

С приближением созыва депутатского форума грамотные русские с особым вниманием читали газеты партии социалистов-революционеров. За ними — бесспорно победившими на выборах — будет последнее слово в Учредительном собрании: какую модель устройства Российской Республики они предпочтут и в каком составе сформируют постоянное правительство взамен временного Совнаркома большевиков?

Равнодушие, причём абсолютное, к замыслам победителей демонстрировал лишь сам Совнарком. Кейт дивилась: соратники Ленина не шли ни на какие контакты с эсерами. К тому же, они почему-то не комментировали поражение своей партии и нигде публично не обсуждали — когда и кому собираются передавать управление структурами государства. Столь загадочное поведение большевиков, как обнаружила Кейт, болезненно воспринималось в стане победителей. У них возникло подозрение: Совнарком день и ночь шарит в мозгах: как под благовидным предлогом свести на нет итоги всенародного голосования. Верхушка эсеров вместе с лидерами иных партий, наделёнными депутатскими мандатами, образовала «Союз защитников Учредительного собрания», призванный пресечь возможные козни партии Ленина наиболее подходящим способом.

Среди эсеров были спецы, поднаторевшие в организации индивидуального террора в 1900-е, были и политики, коим симпатизировали три расквартированных в Петрограде полка. Но от соблазна припугнуть Совнарком, заставить его пасть ниц перед Учредительным собранием через бряцание оружием «Союз защитников…» после жарких дискуссий отказался. Вождям большевиков в столице были преданы не только отряды их Красной гвардии, но большинство воинских частей в самой столице и вокруг неё. Акты террора или выход из казарм нелояльных к Совнаркому вооружённых полков могли послужить своего рода провокацией. Могли возмутить солдатские массы и дать им повод к стихийной расправе над эсерами и их союзниками.

Знакомясь с дискуссиями защитников Учредительного собрания, Кейт всей душой им сочувствовала. Выбранный же ими вариант действий разумным не признала. Думали они над ним долго — додумались до НИ БЭ, НИ МЭ, НИ КУКАРЕКУ.

Совнарком не отменил назначенное на 5 января 1918 года открытие Учредительного собрания и ничем не дал понять о своём пренебрежении к нему. А на утро того дня «Союз защитников» призвал всех своих сторонников в Петрограде выйти к Таврическому дворцу, чтобы напомнить большевикам:

— Здесь соберутся депутаты, за которыми — народ.

На призыв откликнулось тысяч 50 горожан. Их лозунги — признать верховенство в стране Учредительного собрания — выглядели нелепо. Демонстранты вышли требовать того, против чего никто публично не возражал.

Большевики же отреагировали на выходку своих противников так, как подобает хозяевам города, радеющим о спокойствии в нём. Они запретили любые манифестации в центре Петрограда — ради предотвращения случайных беспорядков, которые могли помешать созыву Учредительного собрания. И этот запрет, опубликованный в большевистских газетах 4 января, выглядел очень логичным. Для всех в столице — кроме внимавших «Союзу защитников…».

Их колонны утром 5 января двинулись к Таврическому дворцу, подступы к которому были перекрыты шеренгами солдат с винтовками. Пламень жаждавших торжества народовластия натолкнулся на лёд охранителей спокойствия. Толпа демонстрантов попыталась смять и почти уже смяла солдатские шеренги, преграждавшие им путь к Таврическому дворцу. Но в зданиях за ними были установлены пулемёты, загрохотавшие очередями поверх голов атаковавших. Они, на миг оцепенев, отпрянули. Всю толпу охватила паника — тысячи и тысячи суматошно развернулись и помчались прочь от Таврического дворца. Но в рядах демонстрантов были люди с оружием, которые, убегая, начали стрелять по солдатам из распавшихся шеренг. Те в ответ открыли прицельный огонь.

Сверив данные из разных источников, Кейт убедилась — при стычке демонстрантов с солдатами было убито около 10 человек. Петроград же наполнили слухи о несметных жертвах. Их разносили преобладавшие в 50-тысячных колоннах демонстрантов гражданские лица. В ушах гимназистов и студентов, служащих и торговцев, никогда не слышавших выстрелов, грохот пулемётов над их головами запечатлелся так, что они не могли интерпретировали его без воображаемых ими ужасов.

Беспорядки в центре столицы Совнарком не счёл поводом к переносу открытия Учредительного собрания. Всех прибывших в Петроград депутатов военный караул беспрепятственно пропустил в Таврический дворец, приспособленный к началу первого заседания.

Кейт знала о подозрениях в руководстве эсеров: депутаты-большевики придут на открытие с кукишом в карманах. С тем, чтобы подвергнуть сомнению состоятельность выборов, отодвинувших их на политическую обочину. Но ничего подобного не случилось.

От партии и правительства Ленина в Таврическом дворце выступил избранный на 2-м Всероссийском съезде Советов председателем его Исполнительного комитета большевик по фамилии Свердлов. Он признал и правомочность выборов в Учредительное собрание, и главенство в стране его депутатов. И дал всем понять: вам, избранникам народа, надлежит непременно принять к сведению, что творчеством народа в России уже создано новое устройство государства. Волей трудящихся масс Советы из органов самоуправления рабочих, солдат и крестьян превратились в вертикаль Советской власти, Её, действующую в уездах-городах-губерниях, и следует признать новой моделью государства в России.

Свердлов предложил Учредительному собранию как высшей российской инстанции принять начертанную Лениным «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». И, соответственно, узаконить прописанную в ней систему Советской власти, сложившуюся к 5 января 1918-го: вся власть в центре и на местах принадлежит Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Этот трюк большевиков не предвидели ни эсеровские, ни иные депутаты. Тем не менее, они решительно его отвергли — и отказались рассматривать «Декларацию…». Кейт им мысленно аплодировала за отпор замаху на узурпацию власти. Следя же за дальнейшим ходом событий, она испытывала только огорчения.

Отклонение «Декларации…» депутатским большинством тут же подняло с мест большевистское меньшинство. Все до одного депутаты от партии Ленина покинули Таврический дворец::

— Для нас Учредительное собрание уже не существует.

Наступил момент, когда большевики наконец-то обнажили своё истинное отношение к состоявшемуся голосованию народа. И именно с этого и только с этого момента имело смысл призывать граждан выйти на улицы, чтобы выказать готовность защитить свой выбор.

К удивлению Кейт, депутаты-эсеры с союзниками не стали рвать на себе волосы:

— Ах, если б мы не до, а после явной попытки большевиков подмять под себя Учредительное собрание воззвали к гражданам — их манифестация в его защиту была бы гораздо более многолюднее и несравненно яростнее!

Промаху своему с преждевременной протестной акцией депутатское большинство не придало значения. Не осознало, что выпустив скрытую во многих гражданах антибольшевистскую энергию перед тем, как ей вскипеть, забурлить, заклокотать, оно лишилось надёжной опоры. А не осознав этого, допустило второй промах, который, как и первый, сработал на пользу партии Ленина.

Состав Учредительного собрания с выходом из него депутатов-большевиков повёл себя, с точки зрения Кейт, просто неадекватно возникшей ситуации. Он взялся обсуждать не меры по обеспечению его верховенства в стране, а волновавшие граждан проблемы мира и земли. И в результате произвёл обращение к воюющим державам о необходимости мирных переговорах и 10 пунктов аграрного закона, провозглашавших землю общенародной собственностью.

Двумя этим популярными актами большинство Учредительного собрания надеялось снискать у народа авторитет себе, а одарило законностью ленинские декреты «О мире» и «О земле». Теперь большевики могли сказать гражданам: наше правительство — Совнарком Ленина — с октября 1917-го проводит ту востребованную народом политику, к которой в январе 1918-го надумало примазаться Учредительное собрание. Так зачем оно, это собрание, вообще нужно стране?

Сдавая в архивное хранилище рождённые в Таврическом дворце документы, Кейт вспомнила фразу из драмы Фридриха Шиллера: «Мавр сделал своё дело, мавр может уходить!» Нечто подобное могло звучать в кругу лидеров большевиков в тот час, когда они решали, что первое заседание Учредительного собрания должно стать последним.

Кейт вообразила себя одним из тех депутатов, которые 6 января пришли на второе заседание и увидели на дверях Таврического дворца замок, охраняемый караулом с пулемётами и лёгкими артиллерийскими орудиями. Что при том она бы почувствовала в депутатской шкуре? Прежде всего — свою беспомощность и исчерпанную возможность отстоять статус народного избранника. Скромный караул с оружием у дверей дворца был неодолим, поскольку весь гражданский Петербург пребывал в страхе. Цепенел в мыслях от накануне спровоцированного «Союзом защитников Учредительного собрания» грохота пулемётов под небесами. Любое обращение депутатов за поддержкой к жителям столицы в день закрытия Таврического дворца выглядело бы абсурдно.

А на многих в столице происшедшее в этом дворце какого-то сильного впечатления вообще не произвело, что отразил в рифмах, опубликованных в январе 1918-го, знаменитый русский поэт Александр Блок:

У нас было Собрание…

…Вот в этом здании…

…Обсудили

…Постановили:

На время — десять, на ночь двадцать пять.

…И меньше — ни с кого ни брать…

…Пойдём спать…

Идея главенства в стране депутатов потускнела. Эсеры со товарищи не уберегли репутацию Учредительного собрания и открыли простор политическим инициативам партии Ленина. Развязали ей руки в утверждении государства по модели Советской власти.

10 января 1918-го большевики сняли замок с дверей Таврического дворца и предоставили его в распоряжение свыше 1000 посланцев от сотен Советов. Открылся 3-й Всероссийский Съезд рабочих и солдатских депутатов. 13 января они объединились с депутатами 3-го Всероссийского крестьянского Съезда. В Таврическом дворце образовалась гремучая смесь горланов-главарей, за которыми была реальная сила в городах и деревнях, где кончина Учредительного собрания не вызвала никакого возмущения. Тон выступлений депутатов 3-го Съезда Кейт не могла воспринимать иначе как тон вершителей судьбы страны. Ораторов распирало от амбиций в духе текста «Интернационала»: «Мы наш — мы новый мир построим…» Горланы-главари дружно проголосовали за ленинскую «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и тем самым провозгласили Россию Республикой Советов. Советская власть, разрешённая 2-м Съездом рабочих и солдатских Советов 25 октября 1917-го как временная (до созыва Учредительного собрания) система управления страной была объявлена постоянной.

Всероссийским Съездам депутатами надлежало теперь и впредь быть высшей инстанцией страны. На периоды между Съездами всю власть депутатов наследовал избираемый ими ВЦИК — Всероссийский исполнительный комитет. Ему вменялось формировать правительство — Совет народных комиссаров. Декреты и распоряжения Совнаркома подлежали обязательному исполнению всеми гражданами — если их не опротестовывал ВЦИК.

Кейт была уверена: решения 3-го Съезда вызовут огромное разочарование в стране. Миллионы и миллионы русских, проголосовав за верховенство Учредительного собрания, от него и именно от него ожидали получить новое бесспорное и прочное государственное устройство. И вот — нате вам! — некий очередной Съезд Советов упраздняет Учредительное собрание и навязывает сиюминутную Советскую власть, успевшую раздражить многих, как неизменную.

Уверенность Кейт оказалась беспочвенной. Вслед за 3-м Съездом в России началось то, что большевики назовут «триумфальным шествием Советской власти». В провинции рабочие и крестьяне бурно избирают делегатов на уездные и губернские съезды, которые формируют свои исполнительные комитеты. На большей части страны выстраивается вертикаль Советской власти и в ней кардинально меняется отношение к управителю и распорядителю всеми делами страны — Совнаркому Ленина. Всё, из него исходящее, местные Советы уже рассматривают не как ранее, с глубоким скепсисом, а как руководство к действию — доверие к большевистской власти умножается.

Данный факт побудил Кейт вернуться к опросу, проведённому ею в первый день в Москве на Чистопрудном бульваре. Суммировав тогда мнения молодых людей, бузивших против Путина, она записала самую распространённую среди них точку зрения на предмет победы коммунистической революции в России. И теперь её перечитала: большевики взяли власть невзначай, а новый общественный строй насадили через истребление всех несогласных с ними.

Первая часть этого резюме не выдерживала критики. Добытые Кейт в архивах сведения напрочь расходились с воззрением чистопрудной тусовки: не везенье сделало большевиков правящей партией. В октябре 1917-го они захватили управление государством благодаря их политической хватке, в январе 1918-го удержались у власти, подтолкнув фаворитов-эсеров к недальновидным действиям политической хитростью.

Вторая же часть резюме ввергла Кейт в такие раздумья, при которых изучение всего далее происходившего в России заводило её в тупик.

Торжество Советской власти на русских просторах после роспуска Учредительного собрания было капитально омрачено 3 марта 1918 года. Тем днём правительство Ленина, неспособное влиять на деморализованную длительным перемирием армию, подписало позорный договор о мире с Германией. Оно приняло все условия немцев. Согласилось выплатить им 450 тонн золота в виде контрибуции и отдало под контроль Германии не просто огромные, а самые богатые юго-западные территории России, на которых проживала треть населения страны.

Никто из русских не мог предвидеть, что через восемь месяцев революция в Германии всё там опрокинет вверх тормашками, что немцы сами по себе побегут с оккупированных русских земель, и потому в адрес ленинского Совнаркома обличения посыпались со всех сторон. Но не унижение страны капитуляцией так сокрушило репутацию Советского правительства, что полное расположение к нему в большинстве провинций оборотилось во вражду.

6 марта 1918-го — спустя три дня после подписания договора с Германией — Ленин созвал очередной съезд своей партии. Его делегаты еле-еле пришли к согласию, что самый худой мир с немцами, наступление которых отрядам новорожденной Красной армии удалось остановить лишь под Псковом, лучше боевых действий против них. А потом единодушно приняли такое постановление, от которого у Кейт глаза на лоб полезли. Они переименовали свою партию: была она Российской социал-демократической партией (большевиков), стала — Российской коммунистической партией (большевиков).

Меняя название, партия Ленина декларировала свой приоритет — утверждать коммунизм везде, где доминирует Советская власть. Затаскивание неоккупированных немцами провинций в коммунизм с марта 1918-го ускорилось. Суть же коммунизма выражалась в том, что всё-всё в экономической и социальной жизни подчинялось государству.

Безвозмездно — не за грош даже — конфисковались тысячи не только крупных и средних, но и мелких частных предприятий. Они объявлялись государственными и оказывались под управлением ВСНХ — Высшего совета народного хозяйства.

Те предприятия, которые ещё не успели национализировать, с апреля 1918-го лишались шансов на любые коммерческие сделки с зарубежными партнёрами — в Стране Советов вводилась государственная монополия внешней торговли.

С мая 1918-го в городах страны была запрещена частная торговля хлебом. В том же месяце начали формироваться продовольственные отряды рабочих. Они, вооружённые помимо винтовок 2-3 пулемётами, опять-таки безвозмездно изымали у крестьян продовольствие, которое потом органы государства распределяли среди горожан.

Внедрение коммунизма покончило с рынком и товарно-денежным обменом между городом и деревней. Количество производимых промтоваров и продуктов оно убавляло и убавляло, а число конфликтов в обществе приумножало и приумножало. Ленинский Совнарком, складывалось у Кейт впечатление, не ведал, что творил своей политикой мину замедленного действия. Но так именно и было. Доверие-симпатия к ленинскому Совнаркому у большинства граждан стало сменяться неприязнью-ненавистью к нему. Первый взрыв мины коммунизма громыхнул в конце мая 1918-го. На Транссибирской магистрали чехословацкий корпус, следовавший за пределы России, отказался сдать оружие. Бунт чехов и словаков против Советов вызвал не волну, а шторм подобных бунтов вокруг Транссиба. Советская власть была ликвидирована от Волги до Енисея на востоке страны, а затем в её южных губерниях.

Карты, которые Кейт выдали в архиве, свидетельствовали: с осени 1918-го по осень 1919-го Россия как Республика Советов фактически приказала долго жить. В большинстве провинций не только не признавали коммунистическое правительство Ленина, но и формировали воинские соединения для того, чтобы покончить с ним раз и навсегда. В начале 1919-го власть ленинского Совнаркома, переехавшего из Петрограда в Москву, распространялась лишь на 20-25 процентов территории бывшей Российской империи. А что произошло потом в противоборстве Красной армии Совнаркома с армиями его врагов, называвшихся Белыми? К концу 1920-го коммунистический режим стал явью везде — во всех провинциях империи, кроме Финляндии и Прибалтики, которым большевики по своей воле дали независимость.

Собрав сведения о битвах красных с белыми и составив своё представление о дальнейшем ходе разразившейся в стране Гражданской войны, Кейт оторопела. Коммунизм по Марксу в исполнении Ленина Россия не приняла. Он был ей навязан. РККА — Рабоче-крестьянская Красная армия большевиков оказалась сильней и всех армий, называвшихся белыми, и всех войск атаманов и «батек»: «зелёных» и анархистов. Красноармейцы, выигрывая битву за битвой в 1919-м и в 1920-м, вступали на мятежные территории и безжалостно расправлялись с противниками Совнаркома. На штыках Красной армии восстанавливалась власть тех Советов, где депутаты от рабочих и крестьян были склонны ориентироваться на коммунизм.

Кейт, казалось бы, была обязана признать правоту второго тезиса московской молодёжи: нигде и никогда не бывалый коммунистический строй был утверждён в России через истребление всех с ним не согласных. Так ведь всё было на самом деле. Но и не так. Тезис о победе коммунизма на чистом насилии Красной армии, с которым Кейт уже почти согласилась, внезапно затрещал в её уме по всем швам. Тогда, когда она огорошила себя вопросом: а что же придало Красной армии такую мощь, которая позволила ей распространить насилие на 80 процентах густонаселённых земель России, отвергавших правительство Ленина?

Вопрос этот возник у Кейт после того, как она, рассмотрев ход Гражданской войны до конца 1920 года, вернулась к картам, отражавшим три более ранних события.

Апрель 1919-го. 400-тысячная группировка адмирала Колчака, признанного всеми вождями белых Верховным правителем России, выдвинувшись из Сибири, занимает весь Урал и поволжские города: Самару, Симбирск, Казань. Перед ней — прямой путь на Москву в 700 всего километров. Но вместо победоносного шествия со своим воинством к столице Колчак с охраной уносит ноги прочь из Поволжья, чтобы неудачно скрыться в Сибири и быть потом казнённым большевиками.

Октябрь 1919-го. Стотысячная конница белого генерала Деникина захватывает города Курск, Орёл и подступает к окраинам Тулы. До Москвы — 180 километров. Два-три марш-броска — и можно вздёргивать весь состав ленинского Совнаркома на виселицах у Кремля. Но Деникин не врывается в Москву, а бежит на Дон и с Дона — на Кубань. Потом он слагает с себя командование Белой Добровольческой армией и через Стамбул направляется в Англию.

Тот же октябрь того же 1919-го. Армия генерала Юденича, известная в Белом движении как Северо-Западная, при поддержке сухопутных войск Эстонии и Военно-морского флота Великобритании вытесняет подразделения Красной армии из пригородов Петрограда. Ещё немного, ещё чуть-чуть — и Советской власти в самом крупном городе Советской России придёт каюк. Теперь не будет у Совнаркома пороховых , патронных, оружейных складов, теперь лишится он крупных трудовых коллективов, в которых формировались продовольственные отряды рабочих. А именно петроградский пролетариат составлял костяк таких отрядов, изымавших под угрозой оружия у крестьян мятежных провинций продукты — для городов с властью Советов и для Красной армии.

Юденич, в отличие от Деникина, не мог бы физически расправиться с правительством Ленина, а вот подрубить устои его существования мог. Однако он фактически повторил судьбу Деникина. Не покинувшие его остатки Северо-Западной армии, разгромленной под Петроградом, Юденич увёл в Эстонию, а сам скандинавским путём проследовал в Англию.

Все главные противостоявшие Ленину военачальники Белого движения: Колчак, Деникин, Юденич, — имели безупречную гражданскую репутацию и были опытными полководцами, проявившими себя в Первую мировую войну.

Войска всех этих вождей получали помощь оружием и деньгами от стран Антанты: Англии, Франции, США. Красная же армия Ленина довольствовалась лишь ресурсами центральных и северо-западных губерний, бедных продовольствием.

На огромных территориях, где уйма жителей с осени 1918-го отреклась от власти Советов, находилось подавляющее большинство обстрелянных солдат, закалённых на фронтах Первой мировой войны, в битвах с немцами и австрийцами. Значительную их часть вожди Белого движения мобилизовали под свои знамена. То есть опытных солдат у Колчака, Деникина и Юденича было гораздо больше, чем у Ленина. Но даже такое явное преимущество белых армий не спасло их от катастрофы. Почему? Почему РККА, Рабоче-крестьянская Красная армия, оказалась всех сильней

Кейт наткнулась в архивах на сведения, согласно которым после провала наступления Колчака и Деникина на Москву, а Юденича — на Петроград их солдаты начали массово сдаваться в плен. Стало быть, они ранее не вели сражения не щадя живота своего. Не дрались так же яростно, как бойцы Красной армии. Идеологи белых объясняли это воздействием пропаганды красных агитаторов, умело действовавших за линией фронта. Так было.

Но, заинтересовавшись судьбами пленных, Кейт установила и такое поразившее её явление. Превеликое число рядовых так называемых белогвардейцев охотно, без нажима, превращались в красноармейцев. Бывшие воины вождей Белого движения записывались в Красную армию и в её подразделениях шли уничтожать противников Советской власти на Урале и Дальнем Востоке, на Дону и на Кубани, в Закавказье и в Средней Азии.

Если в 1918-м в составе армии Ленина было полтора миллиона человек, то в 1920-м — уже пять миллионов. Партия и правительство Ленина в Гражданскую войну от коммунизма в своей политике не отступились. Но миллионы солдат, оказавшиеся в армиях белых вождей из-за отторжения их политики, записались в Красную армию с готовностью умирать под ленинскими лозунгами. Что повлияло на умы этих миллионов и что заставило их жертвовать собой ради утверждения коммунистической власти на всех пространствах бывшей Российской империи? Люди, способные носить оружие, сделали ставку на власть Советов с курсом на коммунизм. Изъявили готовность умирать в боях за идеи и лозунги Российской коммунистической партии(большевиков) и Совета народных комиссаров. И только эта их готовность предопределила насаждение в России нового строя. Но отчего она возникла? Что скрепило человека с ружьём в его пятимиллионном лице с Лениным, его партией и правительством?

В опытках объяснить себе союз большевиков с вооружёнными русскими Кейт билась как рыба об лед. Как на него ни смотри — сплошной тёмный лес.

Миллионы и миллионы солдат оказались в белых армиях из-за явной неприязни к коммунистическим нововведениям Совнаркома, который в Гражданскую войну от своей направленности на коммунизм не отказался. Стало быть, неприятие его политики на территориях, где была свергнута Советская власть, не могло исчезнуть. Но мобилизованный на этих территориях вождями Белого движения человек с ружьём воевал против Красной армии Совнаркома неохотно. Он обрёк тем самым Колчака, Деникина, Юденича на поражение. А потом присягнул правительству Ленина и в рядах его армии стал рьяно насаждать Советскую власть на пространствах бывшей Российской империи.

Причина перехода миллионов солдат на сторону большевиков осталась для Кейт абсолютно неясной. А без понимания этой причины ей пришлось расстаться с мыслью о том, чтобы сформулировать причину утверждения коммунистического режима в России.

Кейт взялась перечитывать всё то, что уже успела записать в архивах. Отдельно выстроила добытые сведения о русской экономике, отдельно — о политике. Ничего в тех сведениях не свидетельствовало о предпосылках коммунизма. Не было в феодально-капиталистической империи Николая II этих предпосылок. Было в ней лишь множество очень странных, не поддающихся толкованию при помощи нормальной логики событий.

Что в 1905-1907 годах вызвало в России такое кровопролитие, которое даже немыслимо было представить при отце, деде и прадеде Николая II?

Почему после 1907-го кровавое противоборство рабочих и крестьян с властью сменилось согласием между ними и ознаменовалось бурным развитием промышленности, сельского хозяйства, торговли?

Чем было обусловлено сплочение самых разных слоев российского общества вокруг трона Николая II с началом Первой мировой войны и из чего происходило почти всеобщее русское ликование при отречении царя от престола в феврале 1917-го?

Жизнь в России при Николае II предопределяли загадочные для Кейт перемены в настроении масс. Такая же туманная перемена в их настроении повлияла на поворот человека с ружьём к коммунистическому правительству Ленина в Гражданскую войну. Следовательно, размышляла Кейт, причина рывка России из феодализма с капитализмом в коммунизм крылась в психологии масс. А посвященных этой теме фондов в архивах Москвы не содержалось. Её, видимо, ни в ХIХ веке, ни начале века ХХ никто не фиксировал в документах и публикациях.

Как подступиться к психологии русских масс, Кейт не знала и даже смутных догадок на сей счёт не имела. Её исследование причин победы коммунистического режима в России зашло в тупик. А вышла она из него путём, как будто указанным ей свыше. И докопалась до такой затаённой правды в психологии русских в Российской империи, о которой все русские друзья её в Российской Федерации даже не подозревали.

ГЛАВА 8. XVII ВЕК — 1917-1924 ГОДЫ

Тупик в исследовании уныния на Кейт не навеял — огорчение ей причинил. Но сбой в настроении она на вечерней прогулке с Сашей, с которым не виделась три дня, прикрыла весёлостью:

— Жила-была я днями в Москве: одна нога в архиве, другая — в библиотеке. А теперь буду жить: ни единой ногой ни туда, ни сюда.

Мой отец, услыхав от меня, что разгадка победы Ленина в Гражданской войне мне не даётся, рекомендовал: «Забудь о неудаче. Расслабься, походи по старым московским улицам. Отключи сознание и жди подсказки в твоей работе из подсознания». Я его совет приняла. А он, по-твоему, верен?

— Не вполне, — Саша вытащил из кармана рубашки смартфон. — Тайны Гражданской войны, должно быть, витают в том пространстве, где она зарождалась. Поэтому ходить-бродить тебе лучше по улицам Петербурга—Петрограда—Ленинграда...

— Ты намекаешь, — кивнула Кейт на его смартфон, — нам надо позвонить Нюте?

— Думаю, что с ней в её городе твой шанс поймать подсказку от подсознания явно повысится.

Нюта, она же Нюра, она же Анна Булавина за год до того, как Кейт познакомила их с Сашей на акции «Захвати Уолл-стрит», стала настоящей её подругой. Их изначально тёплое взаимное расположение предопределено было чрезвычайным обстоятельством в канадском городе Торонто.

Там открывался саммит «Большой двадцатки», G-20 — группы ведущих стран мира. И туда со всего света съехались тысяч десять молодых и совсем юных, как Кейт, антиглобалистов. Они не прорвались сквозь заградительный кордон полиции к торонтскому Конгресс-Центру, где заседали лидеры мирового капитализма, и своё отношение к ним выражали действиями. Крушили на улицах всё, что можно было сокрушить. И в разгар погромов Кейт обратила внимание на рослую, в парике и гриме девушку, которая швырялась пламенем в разные стороны. Она, казалось, была оснащена целым арсеналом различного огня и ухитрилась поджечь полицейскую машину. Но не заметила поблизости двух мордоворотов в шлемах.

Они погнались за ней. Один из них, когда девушка поравнялась с Кейт, уцепился за её локоть, второй — выхватил наручники. Но арест Госпожи Огня не случился. Кейт так заверещала, что первый полицейский вздрогнул и ослабил хватку на локте уже почти что пленницы. Та вырвалась и, стремглав промчав метров пять, нырнула в расступившуюся перед ней гущу молодёжи. Кейт метнулась следом. Им обоим все вокруг зааплодировали.

Спустя минут десять они нашли друг дружку около разбитых витрин. И впредь уже не терялись. После Торонто дважды были рядом на акциях антиглобалистов в Европе. Нюта гостила у Кейт в Лондоне и не раз приглашала её приехать в свой Ленинград, опять поименованный Петербургом. Они часто переписывались по электронной почте. Но с подрывом антиглобалистского движения их общение постепенно свелось лишь к поздравлениям с Днём рождения в соцсетях.

У Саши же незадолго до прилёта Кейт в Москву были с Нютой деловые переговоры. Она восстановилась в аспирантуре истфака Петербургского университета. Написала кандидатскую диссертацию, и для допуска к защите ей требовались публикации на тему своих научных потуг. Через одного из знакомых дяди Мити Саша подтолкнул одобрение в московских исторических изданиях двух статей Нюты, и на его звонок в присутствии Кейт она ответила:

— Я не рада — я страшно рада тебя слышать, драгоценный…

Он охладил её радушие:

— А как же несказанно ты сейчас обрадуешься той особе, которую звала-звала к себе в гости и не дозвалась.

Саша передал смартфон Кейт, и когда эмоции в приветствиях подруг улеглись, то выяснилось, что через день Нюта убывает из Ленинграда-Петербурга, едет ночным поездом в Москву, а оттуда поутру — автобусом на научно-практическую конференцию в провинцию.

— Но мой вояж, — изумила она Кейт, — не разделить нас пригоден на несколько дней, а объединить. Мне ничего не стоит завтра же связаться с кем следует, внести тебя в список участников конференции, и мы можем поехать туда вместе.

Название конференции — «У истоков российской государственности» — как током ударило Кейт. И она, ни на миг не колеблясь, ухватилась за предложение Нюты:

— Ты знаешь, я за месяц в Москве влезла в истоки Советского государства, заплуталась в них. А вдруг то, что мне пока не понять было заложено в истоках прежней русской государственности?

На следующее утро Нюта позвонила ей:

— Ты в списке — встречаемся там, где всех историков будет ждать автобус. Адрес места сбора и время — напишу в Whats Up.

Конференция проводилась в близкой от Москвы Калужской области — в её старинном городе Мещовске. Когда автобус с историками тронулся к цели, Нюта показала Кейт буклет с программой конференции:

— Не взглянешь — кто и с чем будет выступать?

— Нет. Я хочу просто воспринимать всё, что услышу, безо всякой цели и озадачивать себя заранее смысла не вижу.

— Ну и правильно, — Нюта задвинула буклет обратно в сумочку. — Не будем уподобляться тем мужикам, которые в лесу говорят о бабах, а с бабами — о лесе.

Толковали они в пятичасовом пути до Мещовска об их личной жизни и жизни общих знакомых. Но как только автобус, миновав поворот на Калугу, въехал на мост через реку Угра, от Нюты вырвалось-таки увязанное с предстоящей конференцией:

— Вот здесь, где Угра впадает в Оку, в конце XV века проходила юго-западная граница Московского княжества. Его территория тогда составляла всего 500 тысяч квадратных километров. А через 100 лет — к исходу правления в Кремле Ивана Грозного его власти уже подчинялись жители на 8 миллионах квадратных километрах. Единое русское государство из разрозненных издавна княжеств он основал. Но организаторы конференции в Мещовске — местные власти и историки — склонны полагать, что русская государственность на огромных просторах состоялась лишь в XVII веке, с воцарением на Руси династии Романовых. Это их заблуждение продиктовано земляческим патриотизмом — из калужских краев первые цари Романовы брали себе жён. Им это заблуждение простительно. А тебе его, мне кажется, неплохо просто учесть — так, на всякий случай…

После открытия конференции в симпатичном двухэтажном здании на окраине Мещовска историки разошлись по секциям. Кейт включилась в заседание той из них, где среди докладчиков была Нюта. Она написала диссертацию об особенностях в жизни одного из русских сословий, казачества, в XVI–XIX веках. И своё выступление на секции озаглавила: «Роль казаков в возведении на престол Михаила Романова».

Перед тем, как приступить к раскрытию темы своего выступления, Нюта предложила коллегам мельком взглянуть на воцарение первого из Романовых издалека — с 1598 года.

Умирает царь Фёдор, последний из сыновей Ивана IV Грозного — грозного для внешних врагов, спесивых бояр, алчных дворян. Династия московских правителей, именовавшаяся династией Рюрикорвичей, ушла в небытие.

Единственный родственник почившего царя Фёдора Ивановича — сын брата его матери Анастасии, Фёдор Никитович. Широкие симпатии к нему питает не только та репутация, которую он заслужил как успешный воевода и наместник Пскова. Тётку Фёдора Никитича, первую жену Грозного, царицу Анастасию, тайно умерщвлённую ядом боярами, в народе почитали почти как святую. А его отца — Никиту Романовича, скончавшегося от неясной хвори, помнили как отменного соратника Грозного по военным походам и государственным деяниям. Их слава распространялась на Фёдора Никитича. И не могла особо не расположить к нему русские города и деревни. Но он был насильственно пострижен в монахи и заточён в монастырь.

В том 1598 году Борис Годунов, самый влиятельный боярин в царствование Фёдора Ивановича созывает Земский Собор из делегатов с задобренных им подмосковных земель. Получает от них благословление на престол и первые годы своего правления ничем худым не отличается.

Годунов был умён и подготовлен к единовластному управлению государством. И, возможно, в народе, забылось бы, что он насильственно оттеснил от трона родственника семьи Грозного Фёдора Никитовича, если б не грянули в русских землях стихийные бедствия.

В августе 1601-го река Москва покрылась льдом. Мороз со снегом повторился летом 1602-го и 1603-го. Гибель урожая обернулась массовым голодом и разбоями — сильные тщились выжить за счёт слабых. А чем больше было жертв, тем шире средь рядовых русских распространялось убеждение:

— Наши страдания — кара нам Небесная, за то, что мы стерпели неправедный захват трона выскочкой Бориской.

Ему суждено было почить в беспокойстве в 1605-м. Перед смертью он успел передать царскую власть сыну Фёдору. Московский люд растерзал того вместе с матерью Марией — женой Бориса и дочерью Малюты Скуратова. Династия Годуновых с сомнительным правом на царствование закончилась, и в стране началось то, что ни с каким правом близко не было.

Сделав паузу, Нюта обратилась к коллегам:

— Заметьте, все последующие события в Московской Руси так или иначе предопределялись амбициями разных кланов русской знати.

Являются перед народом три авантюриста, выдающие себя за погибшего при Фёдоре Ивановиче Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного. У каждого из Лжедмитриев находятся сторонники среди знати. Обретает их и боярин Василий Шуйский. Ни один из претендентов на трон не способен удержаться на нём, ибо никому из них народ не верит. Знать объединяется на время в Совет бояр. У этого Совета нет опоры внутри страны, и он пытается заручиться ею извне. Призывает на царский престол польского королевича Владислава, закрывая при том глаза на насилие и грабежи, творимые в русских сёлах-городах вооружёнными отрядами поляков. Народное ополчение их громит, и осенью 1612-го выкуривает из Москвы. Но перед открытием в 1613-м Земского Собора, коему надлежало избрать нового царя, распри знати снова возгораются — каждый солидный её клан хочет видеть на престоле своего ставленника.

Посланцев русских земель, прибывавших в Москву, втягивали в межбоярские интриги. Пресекло их присутствие в столице казачьих отрядов.

Настроение казаков, крестьян с оружием, доказывала Нюта, отражало настроение активного городского и сельского простонародья. Оно же, настрадавшись от перемен правителей, жило воспоминаниями о благополучных для него временах Ивана Грозного. А потому взор свой устремляла на близкий к нему род царицы Анастасии и Романа Никитича:

— Избрать царя стоит из их рода благочестивого.

Делегаты от низших сословий численно не превалировали в составе Земского Собора. Но они на нём возобладали во мнении — все остальные делегаты вынуждены были оглядываться на задержавшихся в Москве казачьих атаманов. Расхождение с ними означало бы вызов большинству населения. А спровоцировать его на бунт сплочённые подразделения казаков сумели бы без особых усилий.

Образы Анастасии, матери Грозного, последнего царя из династии Рюриковичей, и её брата Романа Никитича стали в 1613 году таким политическим фактором, который высшие сословия не могли игнорировать.

Фёдора, сына Романа Никитича, держали в плену поляки. И даже если бы он был на свободе, то всё равно не подлежал избранию на трон, ибо принуждён был Годуновым монашествовать. Царём делегаты провозгласили его сына, 16-летнего Михаила, положившись на мнение простонародья:

— От благородного корня и отрасль добрая, и честь.

На том Нюта завершила своё выступление:

— Юный царь Михаил Фёдорович Романов оказался человеком с Искрой Божьей. Возродить на пепелище сад государства ему помогли Силы Небесные. Чутьё простого народа в 1613-м оказалось безошибочным, а восторжествовало оно благодаря созданным Иваном Грозным казачьим войскам.

Вывод Нюты, как судила Кейт по лицам коллег-историков, не всем был по душе. Но сразу его никто оспаривать не взялся — дискуссия на секции планировались на следующий день. Ссылка же на сказанное Нютой в аудитории прозвучала — в завершавшем работу секции докладе «Семья основателя царской династии Романовых».

С этим докладом выступил молодой инок Павел. В первых своих словах он обратился к Нюте:

— Вы указали на Искру Божью в душе Михаила Федоровича и тем придали мне уверенности в раскрытии моей темы.

Главный тезис в докладе инока сводился к следующему:

— Царь Михаил был ведóм Провидением не только в государственных деяниях, но и в личной жизни.

Женитьба Михаила Фёдоровича состоялась так, что поразились и верхи, и низы русского общества. К молодому царю в Кремль свезли на смотрины 50 самых знатных и красивых, самых богатых и разумных невест. А он предпочёл всем им прислужницу одной из боярынь — Евдокию Стрешневу. Против неё восстала Марфа, мать царя Михаила, которая так же, как и её муж Фёдор, была обречена Годуновым монашествовать и отличалась очень крутым нравом. Но царь Михаил был непреклонен, и мать согласилась ему уступить — с условием, что его нищая избранница примет при венчании имя Анастасия. На сей раз непреклонной была Евдокия — тому не быть. И царь принял её сторону.

Брак Михаила и Евдокии Стрешневой был, по словам инока, именно тем браком, который истинно свершается на Небесах. Царская семья являлась для Руси примером жизни по заповедям Господним. Евдокия родила восемь детей, никогда и ничем не огорчала мужа и всегда стремилась к тому, чтобы семейный очаг был местом отдохновения мужа от трудов великих и местом вдохновения его на те труды.

Повествование инока Павла Кейт слушала увлечённо, и по окончании работы секции она подошла к нему, чтобы выразить признательность за доклад:

— Вы сложили трогательную песнь о Евдокии — о русской Золушке, счастье которой стало счастьем для целого государства.

Инок засмущался:

— Не с моими способностями воздать в слове то, что заслуживает Евдокия Лукьяновна.

И обронил:

— Вклад царицы Евдокии в русскую историю, наконец-то, слава Богу оценили — здесь в Мещовске, на её родине, ей не так давно поставили памятник — первый и пока единственный в России.

А затем инок Павел неожиданно потупил очи:

— Памятника заслуживает и ещё одна великая уроженка Мещовска. Та, которая на тяжкие страдания себя обрекла ради того, чтоб у русского народа была возможность избежать жутких мук. Но обстоятельства не позволили ей проявиться в политике. И её личное женское несчастье стало началом будущих несчастий нашей страны — кровопролитных бунтов и революций в ней.

От фразы со словом «революции» Кейт почувствовала трепет охотника. Но не перебила инока. А как только им было сказано о том, что, пророчество той женщины в следующих поколениях позабыли и что теперь её трагическая судьба вряд ли кого теперь занимает, она попросила его:

— А вы можете мне, чуть сведущей в русской истории иностранке, эту женщину представить?

Иноку, видимо, в этой просьбе удалось уловить острый необычный интерес, и их общение растянулось на час с лишним.

Из здания, где проходила конференция историков, инок Павел провёл Кейт на соседнюю тихую улочку Мещовска — к месту, на котором в XVII веке стояла скромная дворянская усадьба. В ней в 1669-м году родилась девочка, крещеная с именем Прасковья. Её отец, полковник Илларион Лопухин, известен был воинской отвагой и преданностью старинным русским обычаям. Согласно им красавица Прасковья устремлялась быть умелой домашней хозяйкой и о какой-то своей роли в политике помыслить не могла.

От усадьбы полковника сохранился только фундамент домовой церкви Лопухиных. На нём возвели новый храм. Инок пригласил Кейт туда войти и за дверьми тихо заговорил:

— На этом месте, в иных стенах и при ином убранстве, духовник Прасковьи благословил её на супружество с одним из наследником русского престола. С младшим сыном второго царя династии Романовых Алексея Михайловича — Петром. Перед венчанием ей предложили взять имя Евдокии Стрешневой. И она, наслышанная о своей царице-землячке, из почтения к ней по воле доброй согласилась.

Обручиться с 20-летней Евдокией 16-летнего Петра обязала его мать — вторая жена покойного Алексея Михайловича, Наталья Кирилловна Нарышкина. Ей нужен был по своекорыстным мотивам союз с многочисленным родом Лопухиных. Сын её выбору не воспротивился и о том не потужил. Сколь по нраву ему пришлась Евдокия, говорили отправленные им ей из недолгих отлучек трогательные послания за подписью:

— Твой Петруша.

Она на нежность супруга отвечала нежностью, родила в любви двух сыновей. Их семейная жизнь в первые годы ничем особенно не омрачалась. Евдокия была воспитана на правиле Домостроя — всякий день жене мужа обо всем спрашивать, во всем ему повиноваться. И, я думаю, она была готова молча терпеть любые обиды от Петра — и стерпела бы их. Если бы они касались лично её, а не миллионов в царстве.

Женив сына на Евдокии в 1689-м, Наталья Кирилловна с роднёй в тот же год кознями оттеснила от трона дочь мужа-царя от первого брака — Софью Милославскую. Та, правившая государством как регентша родного брата Ивана и сводного — Петра, была заключена в монастырь. Блаженный Иван от претензий на власть отказался, и престол унаследовал Пётр.

От его имени всеми делами в царстве стало вершить окружение Натальи Кирилловны. Что и как оно делало — Петру было всё равно. Он по-прежнему всерьёз был поглощен только играми в войну. При Софье они финансировались скромно, Нарышкины же денег на них не жалели.

Потешные полки Петра множились в числе и вели военные игры уже не только в подмосковных лесах, но и далеко от них — на Белом море, например. После смерти Натальи Кирилловны в 1694-м он ещё два-три года лишь исполнял роль царя-самодержца, пока однажды ему не пришло в голову:

— Я ж — главный в царстве и сам должен им править.

К опыту управления государством, где даже при начавшемся обогащении Нарышкиных благосостояние всех сословий возрастало, Пётр причастен не был. Навыков руководства действующими структурами власти не имел. Его систематическим образованием никто не занимался, он не получил элементарных знаний ни в основах наук, ни в истории-культуре и писать по-русски без ошибок не умел. Но, взяв в свои руки безраздельную власть, Пётр не сложил их от своей беспомощности в делах государства…

Инок прервался и взглянул в глаза Кейт:

— Далее мной сказанное может вам быть не понятным. Поэтому прошу вас просто поверить, что, став реальным самодержцем, Пётр не по его разуму начал действовать, а по побуждению Духов Злобы Поднебесной.-

Кейт не выказала недоумения и инок продолжил:

— По стати своей Пётр был странен. Имел высокий рост, маленькую голову, узкие плечи и крупные кулаки. Врождённая телесная аномалия, видимо, отражалась как-то на его психике. На её неустойчивость несомненно повлияло и нервное потрясение, испытанное им в раннем детстве при расправе сторонников Милославских над его родственниками Нарышкиными. А подростком он вкусил то вредоносное, что запретно было не только для детей, но и для взрослых в Московской Руси.

Мать Петра, Наталья Кирилловна, не сумела запретить ему посещения Немецкой слободы, что была поблизости от того дворца, где она с сыном обитала. Немцами в русской столицы называли не только выходцев из германских государств — всех иностранцев, которые якобы были немы: не знали русского языка или коверкали его. Им был выделен район Москвы с особым статусом. Там находились их дома, мастерские, лавки-магазины, едально-питейные заведения и там дозволялось одурманиваться зельями без опаски быть битым батогами в отрезвление. Пётр ребёнком пристрастился в Немецкой слободе к табаку и крепким спиртным напиткам. И от воспалённых ими радужных ощущений в его девственной, ничем не заполненной маленькой голове, видимо, откладывалось:

— Как у немцев всё здорово: они правильно живут, а русские — нет.

Он, не взявшись всерьёз за изучение какого-то иностранного языка, полюбил вворачивать в разговоре немецкие словечки и стал носить одежду европейского покроя. Женитьба на Евдокии Лопухиной побудила его вновь вернуться к русскому костюму и ослабила в нём неприятие русских традиций — но лишь на время.

Окончание каждой из игр в войну — основного своего занятия — Пётр обыкновенно отмечал в Немецкой слободе. Сотоварищи по играм делались его собутыльниками, и они же, когда он перехватил у родственников Нарышкиных причитавшуюся ему власть, превращались в соратников самодержца.

Ни сам Пётр, ни сложившаяся вокруг него свита не знали — как с толком управлять существующим государством. И в их кругу в пьяных кутежах вызрело убеждение:

— Это государство, как и весь уклад русской жизни, надо сломать.

Так в азартного по натуре Петра бесы табака и алкоголя вселили чужебесие — страсть всё в царстве перекроить на иноземный лад. Они же, табачно-алкогольные бесы, симулировали его энергию и непреклонность любой ценой рушить старые порядки и учинять новые.

Царице Евдокии надлежало, как требовал супружеский долг, разделить с мужем его страсть чужебесия и во всём ему потакать. Она, вероятно, пыталась поступиться собственной личностью и отречься от всего привитого ей с младых ногтей. Но не смогла потерять себя и стать единомышленницей Петра. А ему, склонному то к взрывам буйного веселья, то к беспричинному страху и такому же гневу, нужно было женское восхищение планами его преобразований. Он это восхищение нашёл только в блуде с немкой Анной Монс.

Евдокии ничто вроде бы не мешало закрыть глаза на измену мужа, уединиться в каком-нибудь загородном дворце и спокойно там жить, занимаясь только воспитанием сына — наследника престола Алексея. Пётр такой вариант устраивал, Евдокию — нет. Она не сумела предать милых её сердцу людей, которым неприемлемо было чужебесие царя, которое оборачивалось произволом-насилием, огромными убытками-потерями и вызывало тревогу в разных сословиях царства.

Избавиться от одержимого бесами царя можно было, только заменив его на троне малолетним сыном Алексеем при регентстве Евдокии. Она превратилась в главную для Петра опасность. Он приказал постричь её в монахини. Нечестивые его соратники повязали Евдокию и увезли в недалёкий от Москвы Суздальский монастырь. В нём не нашлось тех, кто согласился бы по обряду обратить её в монахиню. Постриг был свершен насильственно и без правил. Царицу заточили в монастыре. Но к ней, государыне, были устремлены взоры всех неприятелей петровского чужебесия, и она явно или укромно на них откликалась. Поэтому Пётр распорядился переместить её из подмосковного Суздаля и упрятать в глухомань — в Ладожский монастырь, ограждённый северо-западными болотами.

Наследник престола, царевич Алексей, достигнув совершеннолетия, стал единомышленником матери, а не отца. Петр задушил сына в тюрьме, Евдокию же, более, чем Алексей, популярную в народе, умертвить он так и не решился. Боялся всполошить всё Московское царство, которое он переименовал в Российскую империю с новой столицей Петербургом. Но и в империи опальная царица по-прежнему осталась значимой для всех русских, не смирившихся с чужебесием Петра.

После смерти Петра в 1725 году его соратники усадили на трон иноземку лёгкого поведения — Марту Скавронскую, в крещении Екатерину. Покойный царь-император женился на ней и весьма её ценил — она умела утихомиривать приступы его страхов, переходящих в необузданную ярость. Полки гвардейцев в Петербурге присягнули Скавронской, а народ в Москве и иных городах зароптал:

— Нет — сомнительной жене Петра, да — государыне Евдокии!

К ней в монастырь за болотами могли прорваться делегации возможных бунтовщиков. Поэтому её вывезли в Петербург и сокрыли в строго охраняемой тюремной камере.

Екатерина Скавронская пережила мужа на два года. На освободившийся трон в 1727-м был возведён 11-летний Пётр — внук Петра и Евдокии, сын задушенного отцом царевича Алексея. Венценосный мальчик вышел из послушания окружения деда и Скавронской. Вопреки им освободил свою бабку Евдокию из тюрьмы, восстановил её имущественные права и надумал перевести из Петербурга в Москву сначала свой царский двор, а затем и все столичные учреждения.

В 14 лет Петра II настигла смертельная болезнь, которая, скорее всего, была привнесена обозлёнными на него. От рода Романовых не осталось потомков по мужской линии. И к проживавшей в Москве царице Евдокии обратились три князя Долгоруких:

— Ты, матушка, дорога русским, почитаема ими Государыней, твою длань надлежит распростереть над империей.

Она ответила:

— Я стала царицей в царстве, где раздор между роднёй двух жён моего свёкра, царя Алексея Михайловича, не мешал, а способствовал правлению в угоду всем сословиями единого народа. Русь встала на путь к установлению в ней правил града Китежа, что был в мечтах простых и с честью знатных подданных трона. Мой же муж Петр не токмо своротил её с этого пути и не просто перекорёжил устроение русской жизни по чужеземному подобию. Он расщепил единый русский народ на два народа. Образовал помесь бояр-дворян с иностранцами и этой помеси за собачью преданность ему придал в собственность вольных землепашцев. Мне тяжко видеть ярмо рабства на Руси. Но у меня уже нет сил, чтоб хоть что-то с трона исправить.

Царица Евдокий осенила князей крестным знамением:

— Коль вы обратились ко мне, у вас благородные помыслы. Дерзните восстановить жизнь по правде. Иначе Русь, нареченная империей, сгинет. Неприязнь между господами и рабами перерастёт в жгучую ненависть, из-за коей Русь и утонет в такой обильной крови, коей никогда прежде не было.

За секунду до последней фразы Кейт прижала пальчик к губам и убрала его с вопросом к иноку:

— А где, в какой книге или в каком документе, вы прочитали предсказание царицы Евдокии о крови?

Инок во второй раз потупил очи. Отмолчался и изъяснился с вдруг появившимся лёгким румянцем на его бледных щеках:

— Нигде я его не читал. Это предсказание мной услышано от самой царицы Евдокии. Но не думайте, пожалуйста, что оно пришло ко мне от помешательства в моём уме.

Когда я молюсь: «Боже, милостив буди мне грешному», — то не дара чудес прошу, а исключительно смирения. Мои молитвы не напрасны. Нередко я испытываю полный сладостный покой внутри. И в такие моменты в ночи случается то, что ранее мне даже вообразить было невозможно.

Из чтения исторических текстов я накопил в голове уйму сведений о происходившем в ХVII-ХVIII веках. В ночном покое и безмолвии мне вдруг стали обозреваемы люди этих веков. Я, пребывая телом в келье, оказывался невидимо среди них. Внимал тому, что они говорили на языке, близком к церковно-славянскому, и всё почти понимал. Такое повторялось многократно. То, что воспринималось мной от крестьян и дворян с боярами, от стрельцов и священников той поры склоняло меня к выводу: Пётр был велик только в злодеяниях. Какими бедствиями отразилось его чужебесие на современном ему русском народе, мне было очевидно. А вот то, что оно аукнется через 200 лет величайшей смертоносной распрей после Октябрьской революции 1917 года, я долго не предполагал. Это до меня дошло с видением встречи царицы Евдокии и князей Долгоруких. Как в кино, я зрел их и слышал. И сказанное царицей передал вам дословно. И ещё: были мне и видения казней трёх не расставшихся с замыслами по преодолению чужебесия Долгоруких. Двух из них четвертовали, третьего колесовали – переломали ему все кости и оставили умирать в адских муках привязанным на колесе.

Прощаясь с иноком Павлом на выходе из храма, Кейт благодарность ему выразила не словами — поцелуем в щеку. Он, видимо, догадался, что его рассказ ей чем-то пригодился и с поклоном приложил руку к груди: рад был услужить.

Застав Нюту в холе гостиницы с бокалом вина, Кейт села с ней рядышком за стойку бара. Заказала себе сок и обрушила на неё видение инока Павла о встрече царицы Евдокии с князьями Долгорукими. А затем — своё впечатление от него:

— Мне всё равно, было это видение наваждением или нет. Важно, что в нём есть чёткая логика. Московское царство в конце ХVII века держало ориентир на идеалы града Китежа. Китеж, говорит Интернет — это строй, где правят добро, справедливость и духовность, а не материальная корысть. Идеалы Китежа — это идеалы социализма. Феодальная Русь при первых царях Романовых шла к нему, а вечно пьяный Петр I, преобразовав её в империю, насадил в ней рабовладельческий строй. Он с муками для большинства народа двести лет трансформировался в убогий капитализм. Но идеалы Китежа-социализма в Российской империи выжили и именно это на месте её обломков после Первой мировой и Гражданской войн предопределило рождение Союза Советских Социалистических Республик. Как тебе такая вот моя версия?

— Ты, — пригубила вино Нюта, — о чём-то попроще не хочешь меня спросить? Мне надо очень много выпить, чтоб сметь свое суждение иметь о глубинных корнях СССР. Моё представление о жизни Руси при первых Романовых, поверхностно. Двигалась ли она тогда к Китежу или не двигалась — для меня тёмный лес. А вот на предмет того, что идеалы Петра сильно расходились с идеалами сильных личностей из народа, мне кое-что есть тебе сказать.

Я, Анюта Булавина, учась на третьем курсе истфака, написала курсовую работу, к которой фамилия обязывала. Была моя курсовая о знаменитом в царствование Петра I человеке. Звали его Кондратий Афанасьевич Булавин:

Кондрат — парень не простак,

А удалый он казак.

Зипун, шитый серебром,

Сабля вострая при нём.

Шапку носит набекрень —

Не дотронься, не задень.

Никто в начале XVIII века не внушал Петру I больше страха, чем Кондратий Булавин. В народе, видевшем тогда панику царской власти перед ним, стали говорить о любых напуганных:

— Их Кондратий хватил.

В 1707 году казаки юга, надумавшие «отложиться от царя», избрали Кондратия Булавина «атаманом всех рек»: Дона, Хопра, Волги. Юг страны почти на два года превратился в самый что ни на есть театр боевых действий. Казачьи отряды, избравшие Булавина своим атаманом, состояли на службе у государства и их в царстве всё в общем и целом устраивало. До того, как Петр не явил себя во всей красе и не развернулся с его преобразованиями. Восстание 1707-1708 годов было восстанием против этих преобразований.

В письмах Кондратия Булавина в народ звучали речи окружавших его казаков и крестьян. К чему те речи сводились? Царь предал веру христианскую. Сам живёт не по заповедям Господним и других к этому понуждает. Землю русскую разоряет, народ русский в кабалу к немцам и прибыльщикам без роду-племени загоняет.

У восставших клокотала отборная злоба и к самому царю Петру, и к легиону его управленцев. После доблестной гибели Булавина война на юге не стихла. Выиграть её соратники атамана всех рек не могли и додумались до того, что им лучше задружиться со двором Османской империи, чем быть под приспешниками Петра. Уцелевший после разгрома булавинского восстания в 1708 году казачий отряд в две тысячи человек не погнушался поладить с вельможами крымского хана и переселился на подконтрольную им Кубань. Никогда прежде господа от султанов и ханов не были уйме казаков и крестьян милее господ от московских самодержцев. А это означало, что Петр изменил саму природу строя, сотворённого первыми Романовыми. Но складывались ли в нём элементы социализма, одержим ли ими был народ в целом и сохранил ли он идеалы Китежа до Ленина, не мне судить-рядить. С этим тебе самой придётся разобраться.

Кейт дзинькнула своим фужером с соком о бокал с вином в руке Нюты:

— Да, придётся.

— И приступить к тому, — Нюта осушила бокал, — можно не откладывая. Для меня конференция в Мещовске закончилась. Текст моего выступления на ней принят редактором сборника, в котором её материалы будут опубликованы. Дискуссии, что состоятся завтра, мне не интересны. Тебе, думаю, тоже. А что из этого следует?

Нюта взглянула на часы:

— Минут через 15 мы с тобой отобедаем вместе с коллегами, закажем такси к поезду в Калуге, докатим до Москвы, обновим вещички в твоём рюкзачке и махнем в Ленинград-Петербург. Вникать в века до Ленина ты будешь там — и не абы как, а с комфортом — у меня дома. Я ношу фамилию отца — инженера-судостроителя. Мама же моя — доцент-историк, а её отец, мой дед, был членом-корреспондентом Академии наук СССР по отделению истории. Я живу в оставленной мне им по завещанию перед смертью квартире, где стоят неоглядные стеллажи с книгами о дореволюционных русских эпохах. Из них ты, даже не вылезая из постели, точно выловишь то, на чём споткнулась. Но читать будешь в свободное от экскурсий и тусовок время. У нас, ленинградцев-питерцев, принято всенепременно пичкать гостей зрелищами и разговорами за хлебосольными столами…

Предъявление Нютой видов Петербурга вселило в Кейт умиление. Ах, пышные дворцы, особняки, храмы и торжественные площади! Ах, чудо-мосты над стиснутыми гранитом водами Невы, Невок и каналов! Ах, дивные скульптуры тут и там!

Ни единожды на обозрениях петербургского центра Кейт не захотелось спросить у Нюты: а чего ради грандиозные архитектурные ансамбли возводились вот тут — где были топи болот и жуткие ветра? И каких несметных мук строителей в гиблом климате они стоили?

Рукотворные красоты Питера отбивали у Кейт охоту воспринимать открывшийся ей город-музей ещё и городом революционных потрясений. Не располагало её к тому и приятное общение в кругах друзей Нюты. И как-то раз из того общения Кейт вынесла замысел, навеянный невзначай прозвучавшим в тесном застолье стихом о Петербурге:

Здесь замертво спят сотни тысяч шагов

Врагов и друзей, друзей и врагов.

Эти строчки сами собой склеились с впечатлениями Кейт от уникального города. Она нигде: ни в Европе, ни в Америке, ни в Азии, — не видела большей концентрации градостроительной роскоши и более роскошного разнообразия стилей классической архитектуры, чем в столице Российской империи. Облик Петербурга явно выдавал непомерные амбиции населявших его царей и вельмож. А не разделялись ли амбиции знати всеми прочими сословиями? Не сливались ли верхи и низы империи в одном и том же великодержавном угаре?

Великолепие Петербурга как бы само собой шепнуло Кейт о себе:

— Я есть — потому что здесь враги и друзья, друзья и враги шагали два столетия рядом, бок о бок.

И она себя надоумила:

— А давай-ка ты, сильно умная, забудешь и то, что сама узнала сама в Москве о распрях в Российской империи, и то, что услыхала о них в Мещовске от инока Павла и Нюты. И давай, вникая в историю до и после Петра, думать будешь не об антагонизме русских сословий, а о борьбе и единстве между ними.

Установку эту Кейт держала в себе до того, как Нюта вверила ей в пользование библиотеку своего деда. Они вместе отобрали два десятка книг. Вместе разложили их на широком массивном столе в кабинете члена-корреспондента советской Академии наук: слева тома по истории XVII века, справа — по истории XVIII-го.

Кейт уселась в кресло за стол, Нюта возвестила:

— Церемония передачи тебе в пользование библиотеки состоялась. Теперь нам надо обменяться речами. Я говорю:

— Зри в корень! Но помни: кто умножает познания — умножает скорби.

Кейт склонила голову:

— Не забуду я за этим столом и то, что кто возвышает себя знанием, тот унижен будет. Поэтому отрекаюсь от уже узнанного и в дальнейшем буду исходить от противного:

— В Московском царстве не было шагов к Китежу-социализму с ладом сословий, в Петербургской империи внутренней вражды не прибавилось и не убавилось. Корни у социализма Ленина отсутствовали — он возник из мистических вихрей загадочной русской души. И полагаться я буду только на свою интуицию.

— Браво! — Нюта хлопнула ладонями. — Факты ведут историка к ясности очевидного. Интуиция — вводит в заблуждение. А энергия заблуждения благоволит раскрытию ранее непостижимых тайн.

К столу с книгами в последующие дни Кейт себя не приковывала — естественно к нему прирастала с утра до вечера. Не напрягаясь, играючи она схватывала в монографиях авторитетных историков картинки давней русской жизни. И испытывала всё большее воодушевление.

К моменту возведения на престол 16-летнего Михаила Фёдоровича «царские палаты и хоромы в Кремле стояли без кровель, без полов и лавок, без окошек и дверей.»

Царь-государь у русских появился, царства-государства у них в 1613-м не было. Все ценности, принадлежавшие трону до Смуты, растащили правители-временщики и поляки. На близких к Москве землях разбойничали шайки бандитов, на дальних — хозяйничали иностранцы.

В начале правления юный царь не располагал ничем, кроме воли русский сословий к воскресению своего государства — в традиционном его устройстве и в границах как при Иване Грозном и Борисе Годунове.

Строить на пепелище государство вне традиций Михаил Фёдорович не мыслил. Но обстоятельства, в коих его призвали на царство, были чрезвычайными. И он, сформировав новый состав прежде действовавшего при царях совещательного органа из представителей знати — боярской Думы, учредил ещё и своего рода народный русский парламент. Обязал избравших его на престол делегатов Земского собора попеременно пребывать в Москве и помогать ему отлаживать деятельность ведомств–приказов и управление уездами.

Уничтоженные институты царства воссоздавались в долг. Михаил Федорович писал людям с достатком:

— Лучше вам себя привести в скудность, чем пожалеть ссуду казне.

С ним соглашались. Крестьянам разорённых Великой Смутой деревень царский двор вменял посильные подати с сохи и имущества, и те от платежей не уклонялись.

Использовав государственный инстинкт в русских сословиях, царь собрал деньги на содержание воинства, и иностранное порабощение Руси не состоялось. Попытки короля Швеции Густава II Адольфа и польского королевича Владислава занять русский престол провалились.

По договору 1617 года Московское царство уступало шведам контроль над крепостями на Балтике, но сохраняло за собой Псков, возвращало Новгород и ещё пять городов. Договор 1618 года с полякам оставлял за ними значительную часть земель на западе Руси, а русским развязывал руки в утверждении их новой государственности на землях юго-западных и центральных. На них в 1625 году крестьян уже было столько, сколько до бедствий Великой Смуты.

За десятилетие мира «народ в Московии сильно пополнил своё добро» и обзавёлся к началу 1630-х вполне боеспособными вооружёнными силами. Военная организация в царстве осталось такой, какой была до ХVII века. Михаил Фёдорович сохранил и Поместное войско, и полки стрельцов, и отряды казаков. Но ими одними не довольствовался.

Поместное войско комплектовалось из дворян, которым за воинскую службу выделялись поместья с населёнными землями. Чем многолюдней были приписанные к дворянину деревни, тем больше ему вменялось приводить с собой на войну вооружённых им людей, на конях и с продовольствием.

В мирное время помещики и призванные их сопровождать на войну челядины погружались в деревенские хлопоты. Между смотрами боеготовности они могли упражняться в кавалерийском искусстве, могли не упражняться. Могли приобретать первоклассное оружие, могли не приобретать.

В стрелецкие полки набирали вольных людей, годных к пехотному бою с фитильными, затем и с кремнёвыми пищалями, с бердышами и саблями. Они состояли на службе круглый год. Имели единую парадную форму и походную. Смотры их военных навыков проводились гораздо чаще, чем смотры дворянской конницы. Но они в своих городских слободах были отягощены огородами и живностью. В отсутствие боевых действий им надлежало исполнять обязанности полицейских и пожарных. А мирская суета их рвению к войне и умению воевать явно не содействовала.

Потомственные казаки в приграничных поселениях становились воинами с младых ногтей и сильны были в личных поединках. Опыт боевых действий в походах у них, как и у стрельцов, передавался от отца к сыну. Но стрельцы за ежедневную службу имели постоянное жалование, казакам же государство выделяло субсидии деньгами и оружием по мере надобности. Они основной достаток обеспечивали себе земледелием, рыбными, охотничьими и прочими промыслами. И призыв на военные компании в разгар сельских сезонов казаки нередко воспринимали болезненно. Сражаться отправлялись далеко не всегда в боевом настроении.

Недостатки всех трёх воинских структур, как виделось Кейт, в царском дворе воспринимались будто неизбежная данность: что с чем зародилось, то с тем и пригодилось. Но на семнадцатом году правления Михаила Фёдоровича у его казны появились деньги на то, чтоб дополнить традиционную военную структуру ещё одним видом вооружённых сил — полками нового строя.

Новизна этих полков, как углядела Кейт, была двоякой. Записавшимся в них, во-первых, «следовало быть в ратном научении у полковников-иноземцев». А во-вторых, им не надо было заботиться ни о чём другом, кроме успехов в сражениях. Они брались казной на полное обеспечение. Вот вам жалование — более высокое, чем у стрельцов. Вот — то новое оружие и экипировка, на которые не хотят или не могут тратиться дворяне и казаки.

В течение двух лет были сформированы 8 полков нового строя — 6 солдатских (пехотных) и 2 рейтарских (кавалерийских). Годом позже собрали драгунский полк, предназначенный для конного и пешего боя. И ещё два полка солдатских. В пехоту набирали «вольных и охочих людей недворянского происхождения», в кавалерию — безземельных дворян.

Рядовые и офицеры, принятые государством на полное содержание, прошли подготовку у нанятых за границей спецов войны. Они тренировали обстрелянных русских и новичков по правилам военной науки Европы, объятой Тридцатилетней войной(1618-1648 годы).

В той войне ударную силу всех ведущих армий составляли интернациональные наёмники. Многие из них воевали на стороне то одного, то другого государства. Военное дело в европейских странах давно стало прибыльным бизнесом. И, чтобы в нём преуспевать, наёмники накапливали лучший военный опыт. В полках нового строя такой опыт стал доступен русским.

Постоянное войско Речи Посполитой поляков в своем составе имело в пять раз меньше, чем немцев, шотландцев и англичан. Учитывая это, правительство Михаила Фёдоровича укомплектовало два пехотных полка исключительно иностранцами. Наёмниками-профессионалами из Швеции и Голландии, знавшими хитрости их европейских коллег.

Стратегия перемен в военном строительстве продолжилась и после 1645-го, когда почившего Михаила Фёдоровича сменил на троне его сын Алексей Михайлович.

Поместное войско, содержать которое вменялось крестьянству, постепенно сокращалось. Если те или иные дворянские конные дружины уступали в военной подготовке кавалерийским полкам нового строя, то подлежали ликвидации. Выделенные дворянам на прокорм и вооружение деревни у них отбирались и они, оставшись без земли, становились офицерами по найму и гражданскими служащими. А крепким и смышлёным крестьянам из расформированных дворянских дружин предлагались рядовые должности в полках нового строя. Им выплачивали скромное жалование, их семьи освобождались от уплаты податей с земельных наделов.

Пехотинцев государству требовалось гораздо больше, чем кавалеристов, и оно распространило на тягловые сословия воинскую повинность. Обязало крестьянские общины и городские слободы «давать» (направлять) в солдатские полки определённое им количество пригодных к войне парней. Казна их одевала-обувала, кормила-поила, вооружала и обучала воевать нанятыми ею командирами.

В 1630-е годы в кавалерийских и пехотных полках нового строя значилось 17 тысяч рядовых и офицеров, по росписи 1681-го — 90 тысяч. Общая же численность Поместного войска, стрелецких и казачьих соединений за то же время сократилась почти в два раза. Но опыт каждой из традиционных военных структур по-прежнему был востребован. Они, не теряя своих особенностей, уживались с полками нового строя. На общих для всех правилах Воинского устава 1649 года. Эти правила об учении оружию и строю, о действиях в походах, о караулах и смотрах распространялись на все подразделения военных. Были введены одинаковые офицерские звания. Происходило сближение статуса традиционных и новых структур: стрелецкие полки переводились по надобности в режим службы солдатских полков, а направляемые в приграничные города полки солдатские копировали жизнеустройство стрельцов. Донские казаки, сохраняя самоуправление, стали приносить присягу царю и, соответственно, обязанность следовать положениям Воинского устава.

Единая система вооружённых сил Московской Руси создавалась медленно. Но естественно: поскольку плавно сцеплялась из того, что было прочно.

Перевооружалось и оснащалось русское воинство неспешно. Но неуклонно. В царствование как Михаила Фёдоровича, так и Алексея Михайловича их Посольский приказ зазывал в Москву и иные русские города рудознатцев, литейщиков, оружейников из Голландии и Англии. И нового оружия на Руси с каждым годом производилось всё больше.

Царство наращивало военную мощь как бы непреднамеренно, не напрягаясь. Оно избирательно нанимало за границей только отдельных инструкторов и командиров, так что армия в Московской Руси была первой в Европе национальной армией. Её своеобразие, как убедилась Кейт, не помешало ей во второй половине ХVII века уважать себя заставить соседние государства: на Севере, на Западе и на Юге.

В 1656 году королевская Швеция, успевшая к тому году постращать всю Европу, не стерпела три единовременных удара царских войск. И сдала им крепости в устье Невы и в Прибалтике. Русские осадили принадлежавшую шведам Ригу. Близки были к тому, чтобы её взять. Русская армия не удержалась на побережье Балтийского моря. Но своими действиями надолго отбила у шведских правителей охоту к сражениям с ней в дальнейшем.

Война Московского царства с Речью Посполитой, то прерываясь, то возобновляясь, длилась с 1654-го по 1667-й. В ходе множества боёв у польско-литовского государства не осталось военных аргументов против русской армии. К Руси отошли Смоленск, все западные и юго-западные земли, утраченные в Смутное время. Польша признала за Московским царством право на Левобережную Украину с Киевом и на протекторат над Запорожской Сечью.

Турция замахнулась отобрать у Московского царства то, что перешло к нему от Речи Посполитой, но и у неё не нашлось достаточных сил. А поляки, скрипя зубами, на новую войну за утраченные территории не решались.

Новые границы царства Романовых на юге и западе признали во всех европейских столицах, кроме Варшавы. Расширение же Московской Руси на востоке ни у одной европейской страны беспокойства особого не вызывало.

Русские в XVII веке, обжившись за Уралом, «шли встречь солнцу, к славной и великой реке Лене», а от неё — к Енисею и арктическим морям. Освоению огромных территорий помогал Сибирский приказ царского правительства. И чем дальше к Тихому и Ледовитому океанам продвигались подданные московского престола, тем больше он богател. Натурального золота ему доставалось немного — в Сибири было открыто лишь несколько мелких его месторождений. Зато оттуда валом валило «мягкое золото»: меха соболей, куниц, бобров, белок. Доходы русской казны от торговли пушниной с 1630-х за каждое последующее десятилетие удваивались-утраивались.

На всё расширявшихся просторах Московской Руси добывали моржовую кость, засаливали чёрную и красную икру, а также рыбу ценных пород в огромных количествах. Эти товары на внешнем рынке тоже были эквивалентны драгоценным металлам. Неизменно высоким на нём оставался спрос на выделанные русскими кожи диких и домашних животных, на производимые ими лён и пеньку, сало, пух, щетину, поташ, смолу, мёд, воск.

Все территории русского царства с середины XVII века скреплялись не только властной вертикалью, но общегосударственным рынком. На ярмарки в крупных городах перебрасывались грузы со всех концов страны. А оттуда они шли в Архангельск и через его порт на Белом море поставлялись в Европу. А оттуда завозилось то, чего не было на Руси.

Не отказываясь от импорта товаров из-за границы, правительства Михаила Фёдоровича и Алексея Михайловича активно импортировали и человеческий капитал. То есть технических специалистов с теми знаниями и опытом, от которых русские мастера были отрезаны в годы Великой Смуты.

На восточной окраине Москвы выросла 20-тысячная Немецкая слобода. В ней преобладали выходцы из Голландии — страны с лучшими в тогдашнем мире технологиями товарного производства. С их участием были переоснащены Московский пушкарный двор, Московская оружейная палата и открыты крупные мануфактуры — в столице и других русских городах.

Умиротворив Швецию, оттеснив с русско-украинских земель Польшу и отбившись от Турции, Московское царство к началу 1670-х испытывало небывалый прежде экономический подъём. Уровень благосостояния всех подданных Алексея Михайловича возрастал. Одновременно с этим крепла уверенность в себе у низших сословий и множились вполне справедливые их претензии к сословиям высшим. Но возникавшие противоречия между ними линией поведения царского двора не снимались, а обострялись.

Если основатель романовской династии царь Михаил Фёдорович слыл в народе аскетом, равнодушным ко всем земным благам, то его сыну Алексею, прозванному Тишайшим, ничто потребительское было не чуждо.

С умножением доходов казны он не жалел денег ни на пышное убранство царской резиденции в Кремле, ни на дорогие одеяния и украшения для своей семьи, ни на дворцы в пригородах Москвы. Не гнушаясь роскоши, Алексей Михайлович выработал вкус к ней у себя и приближенных к нему бояр. Мода на изысканность в жилищах, утвари и гардеробах незаметно расползалась как в Москве, так и в провинции. И везде провоцировала слуг царёвых к казнокрадству и мздоимству. Но это оставалось незамеченным. Кого Алексей Михайлович в аппарат управления назначал, тех ценил-любил. И за злоупотребления не карал-не стыдил принародно ни руководителей центральных ведомств–приказов, ни воевод на местах.

Себе и высокопоставленным своим слугам царский двор присвоил право жить всласть как плату за особые заслуги в возрождении государства. Но низшие сословия с этим не согласились:

— Мы не меньший вклад внесли в то, чтобы Русь восстала из пепла и ширилась в землях.

И заявили они о том не словами, а деяниями в походе на Москву благородного разбойника Степана Разина.

Он со своей ватагой казаков грабил богачей в Персии и захватывал товары на торговых судах в Каспийском море и в водах Волги. А добычу не обращал в капитал — раздавал нуждающимся. Снискав тем самым широкую популярность у казачьей голытьбы Нижнего Поволжья Разин в 1670-м бросил клич к крестьянам:

— Примыкайте ко мне и давайте вместе с казаками наводить справедливость в царстве.

Двигаясь вверх по Волге, разбойничья ватага Разина превращалась в армию, которая с боями занимала сёла и города. И везде обрушивала гнев на служилые сословия. Терзая и казня бояр и дворян в Астрахани и Царицыне, в Самаре и Саратове простолюдины чинили самосуд над ними за корысть на службе царю, за нечистоплотность их доходов. Ни сам Разин, ни ближайшие его сподвижники не питали лютой неприязни ни к самому царю Алексею Михайловичу, ни к его правительству. Они, идя на Москву, замышляли не сместить с престола законного самодержца, а доказать ему:

— Надо так встряхнуть боярско-дворянских слуг царёвых, чтоб отбить у них охоту к алчности и надо такие порядки в царстве установить, какие были бы равно хороши всем сословиям.

Дальше волжского Симбирска армия Разина не продвинулась. Сам он ускакал на Дон, но был там арестован и прилюдно четвертован в Москве. Мучительную казнь лихой атаман принял с редким мужеством и остался в памяти народной радетелем о справедливости. Его же поход на Москву в царском дворе воспринят был как симптом недугов государства, которые требуют лечения. Такое заключение Кейт вынесла из логики дальнейших событий в царстве.

В 1674 году московский люд, заполонивший Красную площадь, был посвящён в тайну Кремля. Царь Алексей Михайлович назвал на сходе подданных имя наследника престола. И тем самым негласно уведомил всех русских:

— Тот, кому предстоит править вами, уже готовится нести бремя власти, научается быть царём, и он сумеет сделать для всех вас то, что не по силам мне.

Преемник Алексея Михайловича — его сын от первого брака с Марией Ильиничной Милославской — Фёдор рос книгочеем. Вбирал знания религиозные и светские. Овладел латынью и древнегреческим, свободно говорил на польском языке. Но главное — сумел впитать то, что сформировало в нем стержень самодержца-государственника.

Фёдора короновали в год смерти отца — в 1676-м. Ему в неполные 15 лет политическая самостоятельность никем не предрекалась. Он к ней вроде бы и не стремился. Но получил её. Потому что не помешал покончить с безраздельным влиянием при дворе клана его мачехи — Натальи Кирилловны Нарышкиной. А в марионетку родственников своей покойной матери Марии Ильиничны не превратился.

Уравновешивая противоборство Нарышкиных и Милославских, юный царь как бы невзначай приблизил к трону тех, кто не был связан с царской семьей. Его молодые фавориты — Лихачёв, Языков, Голицын вместе с властными полномочиями получили и возможность вербовать союзников вне прежнего придворного круга.

Фёдор Алексеевич увеличил наполовину состав боярской Думы и возродил практику созыва Земских Соборов. И тем самым помог фаворитам обрести опору в чинах, обеспокоенных народным недовольством. Новое правительство с развязанными руками приступило к наведению желанного большинству порядка в царстве.

Состоялась всеобщая перепись населения. Было проведено межевание помещичьих и вотчинных земель, а также введено подворное налогообложение. Прозрачность в поступлении доходов затрудняла их расхищение. Но не одной лишь прозрачностью двор третьего уаря династии Романовых добивался масштабного сокращения казнокрадства.

Царь Фёдор словом увещевал знать умерить спесь. Не тщиться выделять себя перед народом роскошью:

— Все мы есть люди Божьи и ни один благородный без единого, мнимого меньшим, жить не сможет.

Распоряжениями своими он спесь знати ущемлял. Был на Руси обычай, обязывающий простолюдина при встречи с боярином слезать с лошади и кланяться — теперь не быть такому.

Иерархию власти молодой царь исподволь перестраивал на основе постулата, который особо впечатлил Кейт:

— Кого Бог почтит и одарит разумом — того и люди должны почитать, чтоб не перечить Богу.

В январе 1682 года этот постулат был узаконен как первостепенный принцип в подборе и расстановке кадров. Земский Собор одобрил инициативу царского правительства — упразднить местничество, традицию назначения на военные и гражданские должности согласно местам предков на служебной лестнице. Разрядные книги, в которые из века в век записывались должности представителей родов, царь Фёдор повелел публично сжечь. Дабы «впредь никто не мог возноситься службою своих предков и унижать других».

Отменой местничества, как представлялось Кейт, царский двор убивал сразу трех зайцев.

Избегал изматывающих его при распределении должностей споров, у какого из родов больше преимуществ — раз.

Утверждал конкуренцию личных способностей, открывавшую приток в управление свежей дееспособной крови — два.

Остужал пыл служилых родов состязаться в богатстве — три. Коли деньги, как и происхождение, не сулят власти, мотивация к неправедной наживе подвергается девальвации.

Приоритет способностей в кадровой политике стирал на служебной лестнице различия между неприметными дворянскими родами и родами знати. Одновременно он и утончал перегородки между служилыми и тягловыми сословиями. Между боярами и дворянами, с одной стороны, и крестьянами и посадскими(горожанами) — с другой. Талантливые простолюдины, которых набирали во всё увеличивавшуюся регулярную армию, могли добиваться офицерских званий и уравниваться в статусе с дворянами. В стрелецких полках, в пехотных и кавалерийских полках нового строя формировалось новое сословие — сословие служилых не по рождению, а по набору. Оно блеснуло в боях с прославленными турецкими войсками на исходе 1670-х и прониклось уважением к себе. И в этом сословии Кейт разглядела гаранта продолжения реформ Фёдора Алексеевича.

Царь-реформатор скоропостижно скончался в мае 1682-го. Пока его родные по матери, Милославские, пребывали в слезах, родственники мачехи, Нарышкины, перешёптывались с дружественной знатью. Сомкнутый ими круг бояр нашёл общий язык с главой православной церкви — патриархом Иоакимом. Пред Красным крыльцом царского дворца в Кремле состоялось собрание духовных и светских чинов. Оно проигнорировало права на трон 16-летнего Ивана — отрока не от мира сего, родного брата Фёдора Алексеевича. Царём постановлено было объявить его сводного брата — 10-летнего Петра, сына Натальи Кирилловны Нарышкиной. Патриарх благословил состоявшееся решение.

Авторам данного варианта престолонаследия Кейт вскоре посочувствует: они не ведали, что творили.

Переход власти к клану Натальи Кирилловны, отдалённому при царе Фёдоре от трона, означал смену правительства и ставил крест на преемственности в политике. А это не устраивало возвысившуюся при Фёдоре часть правящей элиты, торговцев, промышленников, ремесленников и все сословие служилых по набору, жаждавшее самоутверждения.

По улицам Москвы забродили глашатаи: не болезнь сгубила 21-летнего царя Фёдора — он отравлен супостатами в Кремле. Ими же задушен и царевич Иван.

Этот слух легко принимался на веру во всех слободах столицы: если Нарышкины скрытно и поспешно захватили трон, то явно они не погнушались умертвить Фёдора и Ивана.

15 мая 1682 года в центр Москвы двинулись полки стрельцов — в полном вооружении, со знамёнами и оркестрами. Их сопровождали громадные толпы посадских людей — богатых и бедных. Тягловые спелись со служилыми по набору. Не выступила против них и царская охрана. Стрельцы в распахнутые перед ними ворота вошли в Кремль. Не просителями, а вершителями политики.

Выстроившимся у царского дворца полкам Наталья Кирилловна предъявила вместе с сыном Петром целого и невредимого пасынка Ивана:

— Никто блаженного царевича лишать жизни и не помышлял.

Разоблачение лжи о его смерти стрельцы не заметили и потребовали выдать 40 «изменников». 40 подозреваемых в отравлении царя Фёдора и в заговоре по неправедному отнятию трона у старшего в мужской линии Романовых — Ивана.

Те подозреваемые, которые находились во дворце, были посажены стрельцами на копья или «изрублены в мелочь». Казни остальных растянулись на два дня. Самоуправство стрельцов правильным сочли как в слободах Москвы, так и в военных гарнизонах в провинции. И боярская Дума, собравшись через неделю, не могла не услышать клич бунта:

— Царём согласно традиции должен стать, невзирая ни на что, старший Романов — Иван. Но актив стрельцов не настоял на отзыве патриархом Иоакимом его благословления Петру:

— Пусть он наследует трон вместе с Иваном.

Причину неожиданной покладистости стрелецких лидеров Кейт уяснила быстро.

С совместным венчанием на царство 16-летнего Ивана и 10-летнего Петра главным лицом в Кремле осталась мачеха первого и мать второго — Наталья Кирилловна Нарышкина. Она сохранила тот же превалирующий над всеми в царском дворе статус, какой имела до стрелецкого бунта. Но тогда за ней стояли братья и самые ухватистые в правление её мужа сановники. Растерзав их, стрельцы выставили Наталью Кирилловну перед современниками как орлицу, «что не имущу клюву и когтей». Прежней могучей свиты у неё не стало, а формировать новое преданное окружение из выживших родственников и друзей она не смела, опасаясь, что они тоже будут перебиты.

Клан Нарышкиных был самой организованной группой-силой в правящей элите. Расправа с ним вызвала панику у остальных знатных родов и эйфорию у лидеров стрельцов:

— Что мы хотим, то и воротим.

Во главе их военной организации, Стрелецкого приказа, был поставлен желанный им начальник — князь Иван Хованский. Те, кто вытребовал его назначение, грезили о праве стрельцов на свой порядок в Москве и в царстве, а он ничего не имел против того. При своей же игре кругу Хованского два царя были более кстати.

Стрелецкий бунт установил в Московской Руси небывалую дотоле форму государства, которую Кейт назвала парализованным двоецарствием.

Несовершеннолетние цари Иван и Пётр олицетворяли власть, их родственники не могли ею должно пользоваться. Насколько они были покорны стрельцам во главе с Хованским, вопило появление на Красной площади «монумента позора» с проклятием имён казнённых в дни стрелецкого бунта.

Согласие царского двора на этот монумент означало его согласие признать изменниками — врагами престола и земли русской — тех, кто верой и правдой служил царю Алексею Михайловичу и состоял в прямом родстве с его детьми.

Унизив царский двор, лидеры стрельцов не проглаголили намерение подчинить его себе. Но предъявили ему ряд требований. Их отряды, провозглашённые «надворной пехотой», взяли под охрану Кремль. Свобода царской семьи была ограничена. А жизнь действующих членов правительства стала зависеть от милости князя Хованского: лишь бы он не допустил новую вспышку гнева буйных стрельцов. Его ведомство, Стрелецкий приказ, превратилось в центр влияния, подавлявший самостоятельность всех остальных ведомств-приказов и кремлёвского двора в целом.

В управлении царством воцарялась неразбериха. Роптали начальники провинций-воеводы: какие противоречивые посылы из Кремля принимать, какие — нет? Военные в приграничных городах и казачьих поселениях волновались в догадках: чьи приказы выполнять на случай непредвиденных конфликтов с соседями?

Осмысливая ситуацию в царстве, Кейт шла к выводу: потеря самостоятельности в управлении страной грозила царской семье утратой её права на самодержавную власть. А чем было чревато низложение династии Романовых? Тем же, что и исход династии Ивана Грозного — ещё одним крушением русского государства. Готовясь обнаружить его описание у историков, Кейт полагала, что ей придётся повторять уже пройденное. То есть читать примерно о том же, что было на русской земле в начале ХVII века. О распрях пёстрых претендентов на царский престол. О вмешательстве в их борьбу иностранцев. О походах на Москву самозванцев. О бедствиях от междоусобиц крестьян, посадских и их восстаниях.

Летом 1682-го Московская Русь была на пороге новой Великой Смуты. Но не шагнула в неё. Как удалось царству избежать потрясений, Кейт установила по книгам двух историков. А потом обратилась к книгам ещё троих. Перелистывая тома, она искала — кто из повествователей скажет трогательные добрые слова о личности, которая предотвратила повтор Смуты. Но не нашла. Историки, творившие в феодальные, капиталистические и социалистические времена, будто сговорившись, писали об этой личности либо нейтрально, либо иронично. А Кейт в блеклых сведениях о ней разглядела ярчайшую политическую фигуру. Уникальную по призванию к служению. Эффективную по деяниям. Благородную по помыслам. Именно такой в воображении Кейт предстала царевна Софья. Дочь царя Алексея Михайловича от брака с Марией Ильиничной Милославской, родная сестра царя Фёдора Алексеевича.

Её в детстве звали красавицей-умницей, в отрочестве — умницей-красавицей. Она дивила необычайной любознательностью всех вокруг, включая отца-самодержца. И ей, единственной из шести дочерей Алексея Михайловича и Марии Ильиничной Милославской, разрешили уроки у тех учителей, которые обучали её младшего брата Фёдора — наследника престола. Вместе с ним царевна прошла полный курс так называемых «свободных наук» и поднаторела в иностранных языках.

Они прекрасно ладили друг с другом. И когда 14-летний Фёдор сменил Алексея Михайловича на троне, его сердечные отношения с 19-летней Софьей не испортились. Она, как и подобало царственной девице того века, не претендовала ни на какую роль в политике. Клан Нарышкиных оттеснили от трона старшие родственники её покойной матери — князья Милославские. Новых деятелей в правительство царь Фёдор назначал по своему усмотрению. Софья не искала власти — власть искала её.

Юный самодержец Фёдор нуждался в обществе старшей сестры. Она часто находилась с ним рядом в быту и при исполнении царских обязанностей. Ей дозволялось высказываться по делам государства, и её всё чаще привлекали к их обсуждению. Те высшие управленцы, которые стали делать погоду в правительстве Фёдора, воспринимали Софью как равную себе по разумению и вышестоящую по неформальному положению. А кто есть кто в Кремле — знала вся Москва: жизнь царского двора в ХVII веке не являлась тайной в столичных слободах. И там в ходу было мнение: хочешь, чтоб твою челобитную рассмотрели быстро и честно — обращайся к «мужеумной» царевне.

Смерть Фёдора не отменяла популярности Софьи. Она в неполные 25 лет уже считалась в низах не просто соратницей царя-реформатора, но и самодостаточной политической личностью. Этого не учли Нарышкины. Их решение поспешно и келейно возвести на трон 10-летнего Петра, сына Натальи Кирилловны, отодвигало Софью на задворки Кремля, что не могло не возмутить столичные слободы. Бунт стрельцов, коему салютовали низы в Москве и в провинциях, зримо был бунтом за восстановление прав на трон 16-летнего блаженного Ивана. На самом же деле бунтовщики стремились сберечь у власти его родную сестру Софью, а не соблюсти традицию. Казни Нарышкиных и близких к ним бояр производились ради регентства «мужеумной» царевны при царе не от мира сего. Ради того, чтобы она завершила реформы Фёдора.

До погрома клана Нарышкиных в единоличном опекунстве Софье над одним царём Иваном были заинтересованы все сторонники реформ. После него отношение к ней изменилось — у лидеров стрельцов. Они не предвидели, какой жуткий страх вызовет их бунт у правящей элиты. А когда тот страх ясно проявился — им ставить на Софью немедленно расхотелось:

— Мы и сами можем быть гарантами общей пользы, правды и справедливости.

А при том полновластие «мужеумной» царевны становилось помехой. Поэтому стрелецкая верхушка ухватилась за нелепую идею патриарха Иоакима: «да» – на троне Ивану, но «да» на нём — и Петру.

Таким образом, руки царевны Софьи были повязаны. Не она, сестра одного из провозглашённых самодержцами, главная в Кремле, а мачеха первого и мать второго — царица Наталья Кирилловна. Та почтенная госпожа, которая была убита горем от расправы с её окружением и которая не имела никакого опыта управления и идеально подходила для манипулирования ею. Через неё лидеры стрельцов рассчитывали получать согласие царей на всё то, что считали необходимым для утверждения своего порядка.

Царицу разделяла с царевной пропасть неприязни. Наталья Кирилловна, подозревая Софью в подстрекательстве к стрелецкому бунту, винила её в своих несчастьях и в проклятьях ей не скупилась. Но, поскольку обе они сделались заложницами победивших бунтовщиков, царица поступилась чувствами. Подчинилась инстинкту выживания — чтобы спасти себя и сына, надо было довериться Софье. Сама Наталья Кирилловна не могла ни сохранить властный статус царской семьи, ни быть уверенной в её выживании.

В линии поведения царевны Софьи с бунтовщиками Кейт разглядело правило: мухи — отдельно, котлеты — отдельно. Мухи — это амбиции лидеров стрельцов, котлеты — реальные запросы большинства военных и посадских(горожан).

К претензиям руководителя Стрелецкого приказа князя Хованского и его приближённых Софья относилась уважительно: желаете навязать своё — пожалуйста. И уважительно же она их претензии принималась гасить. Так, например, было, когда они впустили в Кремль к резиденции патриарха разъярённую толпу ревнителей старых религиозных обрядов. Запевные крики этой толпы — долой обряды новые! — царевна приняла как нечто самой разумеющееся. Не подала виду, что чувствует за этим «долой!» намерение сокрушить сложившуюся структуру церкви — опору царского престола. И призвала дирижировавших толпой не рубить с плеча, а спокойно провести «прения о вере». Обсудить аргументы за отмену введенной при её отце церковной реформы. Но не на улице, а в Грановитой палате. Диспут с вожаками старообрядцев Софья затянула до того, как толпа разбрелась из Кремля. Пар агрессии по отношению к действующим отцам церкви был выпущен. А вновь накалить страсти на сокрушение церковной структуры, уже не удалось — настроения в Москве летом 1682-го стремительно менялись. И раз за разом — в пользу «мужеумной» царевны, поскольку на обоснованные требования к царскому двору она отвечала адекватно и толково.

С долгами стрельцам Софья рассчиталась через жёсткую ревизию казны. А чтоб повысить жалования тем, кто того заслуживал, и впредь их не задерживать, она распорядилась переплавить на монеты золотую и серебряную утварь из царского дворца, а ещё склонила раскошелиться богатые монастыри.

В слободах Москвы от царевны ждали перемен в духе произведенной её братом отмены местничества, и она с ними не замедлилась. Подготовила узаконенные царями акты, направленные на стирание застарелого разделения в обществе. Служилым по набору(стрельцам и чинам в полках нового строя) официально предоставлялся такой же государственный статус, как и служилым по рождению (дворянам и боярам). Купцы, мануфактурщики, ремесленники, ямщики, пушкари получили грамоты, где прописывались их права, которые никому не позволительно нарушать.

За два месяца после бунта Софья снискала самые широкие симпатии. Но за ней по-прежнему не было силы. Полки стрельцов беспрекословно подчинялись князю Хованскому со товарищами, которых беспокоила умножавшаяся популярность царицы. Они всё назойливей вмешивались в дела правительства. И каждый в нём, принимая решение, вынужден был на них оглядываться: Кремль жил под прицелами стрелецких ружей.

Читая о нарастающей неразберихе в царстве, Кейт не усматривала никакого выхода из нее и была очень сильно впечатлена моральной стойкостью царевны Софьи, которая в любой, даже абсолютно безнадёжной ситуации сохранила полное самообладание. А потом замыслила и осуществила такой план действий, который заправил бунтовщиков просто ошарашил.

Изящно были запудрены глаза «надворной пехоты» — стрельцов, охранявших Кремль. Бдели они-бдели за сохранностью царской семьи в её покоях, а в одно прекрасное августовское утро вдруг обнаружили пропажу оной — всей целиком. Не оказалось в Кремле ни Софьи, ни царя Ивана с пятью его родными сёстрами, ни царя Петра с родной сестрой, ни мачехи первого царя и матери второго — Натальи Кирилловны.

Невидимо проскользнувшие мимо «надворной пехоты» члены царской семьи собрались вместе в подмосковной Троице-Сергиевой лавре — монастыре-крепости. К её стенам выдвинулись те полки из провинций, командиры которых были готовы исполнять приказы царевны Софьи. Их призвали туда бывшие соратники царя Фёдора — князь Голицын и думный дьяк Шакловитый. Они в считанные недели сформировали преданное царевне войско. Оно втрое превышало численность всех московских стрельцов. Но пугать их бряцанием оружия Софья категорически отказалась. Лидеров стрельцов известили, что царевна, обеспечив безопасность её семьи, не на конфликт с ними настроена, а на диалог. Князю Хованскому — не как любимцу бунтовщиков, а как руководителю Стрелецкого приказа, ушло приглашение посетить царей на их новом месте пребывания. Ему крайне неловко было отказаться. Он выехал в Троице-Сергиеву лавру, на пути был схвачен и обезглавлен. Заодно отрубили голову и его старшему сыну.

Кровью двух князей Софья рассчитывала предотвратить вызревавшее кровопролитие между тысячами стрельцов и тысячами верных ей военных. Её расчёт оправдался, поскольку был подкреплен продуманным миротворчеством.

Из Сергиева Посада по городам страны разлетелись депеши с повествованием о «злохищном умышлении» рода Хованских. О возмечтании ими с увёрткой от мнения народа захватить царский трон и извести Романовых — династию помазанников Божьих. Депеши возымели эффект. Многие поверили, что все сотрясавшие Москву передряги — результат заговора князя Ивана Хованского. Его сторонники растерялись: как теперь мстить за расправу с ним?

Свалив всю вину за бунт на Хованских, Софья через посланцев Голицына и Шакловитого негласно даровала амнистию всем остальным лидерам мятежных стрельцов. Им было предложено смириться без публичного покаяния. Они трезво взвесили свои шансы в противостоянии с царевной — и хотя и не сразу, но расстались с амбициями на собственный порядок. Дали добро на снос с Красной площади «монумента позора», дискредитировавшего царскую семью. И согласились на запрет их выборным людям диктовать что бы то ни было в учреждениях государства.

Утишив и подчинив себе без стрельбы бунтовщиков, царевна Софья одновременно бескровно загасила властные замашки у остатков клана Нарышкиных. Царица Наталья Кирилловна за месяцы укрывательства в Троице-Сергиевой лавре тёплыми чувствами к падчерице не прониклась. Но осознала: только Софья способна спасти царскую семью и государство, а потому впредь бодаться с ней за влияние бесполезно.

По возвращении в Москву, царевна с царём Иваном и сёстрами вернулись в свои апартаменты в Кремле. Царица Наталья Кирилловна с царём Петром и дочерью предпочла поселиться в Преображенском дворце, соседствовавшим с Немецкой слободой. Все действующие чины государства — кто охотно, кто вынужденно — признали царевну Софью единоличной правительницей Московской Руси.

Она как была, так и осталась с титулом «благоверная и великая княжна». Но с осени 1682-го никто уже не затруднял её выдавать свою волю за волю наречённых самодержцами Ивана и Петра. В распоряжениях правительницы Кейт увидела чёткую преемственность курса царя Фёдора на сближение русских сословий.

Идеологом и главным вершителем политики Софьи стал тот, кто вдохновлял Федора Алексеевича на отмену местничества — раздачи мест-должностей по заслугам предков — князь Василий Голицын. Самым же близким к царевне деятелем был Фёдор Шакловитый, заменивший казнённого Хованского на посту руководителя Стрелецкого приказа.

Голицын происходил из правящей династии Великого княжества Литовского, династии Гедеминовичей, которым до Ивана Грозного присягали многие удельные князья Руси. Предки же Шакловитого пребывали на незавидной службе у тех князей или в ведомствах Кремля при царе Алексее Михайловиче, и он был обязан своей карьерой исключительно самому себе.

У Кейт запечатлелась мелькавшая у историков фраза Шакловитого: «бояре (высшая знать) – это зяблые (frost-damaged) деревья». То есть деревья, повреждённые морозом. Но со чтимым Софьей князем Голицыным обожаемый ею худородный Шакловитый ни в чём по-крупному не расходился.

Знакомясь с личностью Василия Голицына, Кейт ломала голову — какой эпитет его точнее характеризует? Аристократ духа? Революционер мысли? Вельможа-преобразователь?

Князь Голицын обитал в роскошном особняке напротив Кремля, а гордился не его великолепием, но собранной самолично библиотекой. С книгами на тех четырёх языках, на которых ему далось свободно изъясняться. Он искал мудрости в текстах, но в его мировоззрении преобладали не заимствования. Кейт уверенно это предположила, поскольку знала, когда и как зарождалась теория естественного права. Та самая теория, которая легла в основу «Декларации прав человека и гражданина», провозглашавшую равенство и свободу всех людей от рождения.

Данная Декларация была принята в ходе Великой Французской революции — в августе 1789 года. А русский князь Голицын, хранитель «царственной печати», фактический глава правительства самодержавной Московии идеи естественного права не только исповедовал, но и внедрял — за сто с лишним лет до отцов европейской демократии.

Доктрина Голицына не афишировалась. Но осуществлялась. В угоду царевне Софье, её единомышленнику Шакловитому и тем, на кого он опирался в вооружённых силах и тайном сыске.

Новое правление в Московской Руси было правлением, нацеленным на всеобщее согласие и справедливость. В учреждения государства открывалась дорога способным — вне зависимости от их происхождения, имущества и денег. Но при том не происходило наступления на знатных и богатых. Никаких покушений на их достояние не допускалось. Что они имели — с тем и жили. Но шанс сравняться с ними по благосостоянию получило обилие царских подданных. В результате — происходило реальное сближение сословий.

Тот единый рынок, коему суждено было связать огромные русские пространства в царствование деда, отца и брата Софьи, не ограничивал перспективы экономического роста в крайне удалённых друг от друга точках. Потоки товаров через ярмарки перебрасывались из сибирских провинций на востоке до Смоленска и Пскова на западе, от Белого моря и Архангельска на севере до поволжских городов и Каспия на юге. Спрос на товары стимулировал их предложение и незаметно, постепенно на окраинах и в центре Руси складывалась новая социальная общность. Превеликая по числу общность торговых и работных людей. Их энергия била ключом и часто напарывалась на бюрократические рогатки. Сколь они были нестерпимы — выяснилось в стрелецком бунте.

Кейт не сомневалась, что стрельцы с мая по сентябрь 1682-го не стали бы хозяевами в Москве без безоговорочной поддержки их притязаний на собственный порядок в царстве купцами и владельцами мануфактур, наёмными работниками и ремесленниками, ямщиками и речными корабелами. Была Кейт убеждена и в том, что точно так же думала и царевна Софья. И именно потому она отвергла вариант вооружённого подавления мятежа. Можно было ввести в Москву войска, втрое превосходящие полки стрельцов, и силой поставить те на колени. Но никакая сила не способна была расположить к Кремлю торгово-работное население крупнейшего города Европы. Царский двор не мог его покорить. Зато мог обаять — ради собственного спокойствия. Этим и занялось новое правительство.

Доктрина князя Голицына родилась не из его благих пожеланий, а из потребностей царства в целом во всеобщем согласии и справедливости. И благодаря тому она успешно реализовывалась — невзирая на происки боярской Думы, с которой верная традициям Софья согласовывала все важные нововведения правительства. Знать дорожила своей особостью. Ей противно было упрочение иных сословий. Но свежие воспоминания о бунте в Москве остужали её пыл в неприятии нововведений. Большинство решений в интересах большинства проходило сквозь боярское сито.

Разными способами от лица царей Ивана и Петра в сознание их подданных правительство вбивало:

— Впредь всем надлежит жить по письменным установлениям. Не по прихотям, не по вожделениям чиновников.

В царстве были упрощены и вразумительно очерчены процедуры судопроизводства. В Торговом уставе государства появились дополнения, исключавшие двойные толкования при спорах. Были введены единые нормы мер и веса и единые тарифы на перевозки товаров по земле и воде.

Этот комплекс нововведений разительно усиливал защиту имущественных и коммерческих прав торгово-работного населения. Но тем в заботе о нём правительство Софьи и Голицына не ограничилось.

Оно ему так же облегчило наём рабочей силы. Крестьян, самовольно умыкнувших в города, запрещено было принудительно возвращать в деревни. Данный шаг Кремля являлся яркой демонстрацией доктрины Голицына: все люди свободны от рождения — у каждого должна быть возможность выбора своей судьбы. Такая же возможность предоставлялась и дворянам: кто не способен ладить с крестьянами — волен отказаться от поместья и перейти на службу за жалование. В армии с 1682 года неуклонно наращивалось количество полков нового строя, не привязанных к кормушкам в деревнях.

Кейт попалась цитата иностранца, где Голицыну, воззрения которого всецело разделялись Софьей, приписывалось намерение:

— На местах всех убогих русских изб и лачуг возвести палаты каменные.

Вынашивалось ли в Кремле это намерение в действительности – в книгах историков не опровергалось и не подтверждалось. Но за семь лет правительства Софьи и Голицына количество палат каменных и улиц с настилом из твёрдых материалов прибавилось в царстве значительно. А число грамотных в Москве возросло втрое. Открылся первый русский университет — Славяно-греко-латинская академия. Из неё потом сын крестьянина-помора Михайло Ломоносов шагнул к вершинам тогдашней мировой науки и искусства.

Попались Кейт и те цитаты иностранцев, в коих Московская Русь к концу правления Софьи и Голицына представлялась как страна изобилия. Прилавки в ней ломятся от продуктов на любой вкус. И все почти её жители могут лакомиться такими рыбными и мясными кушаньями, которые в Европе по карману лишь семьям вельмож.

Дефицит промышленных товаров в Московии восполнялся за счёт импорта. Но потребность в нём сокращалась. Правительство, как никогда раньше, поощряло привлечение в царство европейских технологий. Голицын лично отбирал зарубежных спецов индустрии и лично содействовал их обустройству в Москве и иных городах. Отечественный ширпотреб и отечественное оружие всё успешнее конкурировали с иностранными.

Создавая внутри царства комфорт для промышленности и торговли, Софья и Голицын подводили русское общество к структурным переменам в нём. Сословия городских товаропроизводителей и торговцев, то есть тягловые сословия, богатея, сближались по уровню жизни со служилыми по набору. Но одновременно они, налогоплательщики, наполняя казну, обеспечивали и повышение жалований служилым по набору. И тем самым позволяли им сравниваться по доходам со служилыми по рождению, которых содержали приписанные к ним крестьяне.

При такой тенденции русского развития, Софья и Голицын намеревались, как уловила Кейт, вообще упразднить как военную, так и гражданскую службу за поместья. Пусть все её несут за жалования, размер которых зависит от занимаемого военными и чиновниками положения в государстве.

Переход к новой системе оплаты службы не предусматривал ущемления имевшегося достатка дворян и бояр. При поэтапной отмене их землевладения планомерно бы возрастали налоговые сборы в казну. Тьма крестьян, избавляясь от принудительного прокормления слуг царёвых, получала бы мощные стимулы к труду — работать на себя в своих деревнях и в городах по найму. Возникновение широкого рынка свободных рук напрямую вело к тому экономическому буму, который мог в разы умножить достояние казны. Но чтобы бум в экономике состоялся, необходимо было изменить не только внутренние, но и внешние обстоятельства жизни Московского царства. Это открылось Кейт, когда она обратилась к дипломатии Софьи и Голицына.

В 1686 году их правительство воспользовалось страхом, нагнетённым в Европе походом в неё войск Турции, и добилось моральной капитуляции Польши. Заключило с ней «Вечный мир», завершивший длинный кровопролитный спор между русскими и поляками за Киев. Этот город, «мать городов русских», Речь Посполитая подмяла под себя в 1569 году, а в 1654-м вынуждена была уступить Московскому царству, но по-прежнему считала своим. И вот через 32 года польская элита, скрипя зубами и рыдая, навсегда отказалась официально от притязаний на Киев и Левобережную Украину. Ответом на то Кремля было согласие примкнуть де-факто к патронируемому Папой Римским «Священному союзу». Союзу трёх христианских государств: Речи Посполитой, империи Габсбургов и Венецианской республики, — направленному против мусульманской Турции.

Подписавшись на дружбу с Польшей, Австрией и Венецией, московское правительство обязалось навредить Турции. Через войну не с ней самой, а с её вассалом — Крымским ханством, которое закрывало выход к Османской империи с севера, со стороны Чёрного моря. Вторжение русской армии на полуостров Крым должно было заставить турок думать об уязвимости их черноморской границы и умерить разбой в Европе. Выгода от этого вторжения для «Священного союза» стала Кейт ясна сразу. Выгоду же Московской Руси она еле-еле углядывала. Пока не усвоила политическую географию ХVII века и суть прежних отношений русских с крымскими татарами.

Полуостров Крым по площади был в 2,5 раза меньше любимого Кейт острова Ирландия, но превосходил его и по благоприятности климата, и по привлекательности торговых путей, и по качеству почв, и по богатству флоры и фауны. Опоясанный удобными гаванями тёплых морей — Чёрного и Азовского — горно-степной Крым выбирали на жительство самые разные народы. Половцы, греки, итальянцы, готы, аланы, караимы, адыги, армяне, славяне. В ХIII веке все их общины, за исключением половецкой, без сопротивления покорились власти татаро-монгольской Золотой Орды. Крымский полуостров стал её провинцией во главе с назначаемыми великими ханами Орды наместниками. Между подчинёнными им беями и мурзами делились все земли благодатного края. На них хлынули семьи татар-кочевников. Сначала они там лишь зимовали, потом оседали на весь год, пускали корни. Крым постепенно отатаривался, в нём сформировалось такое же военно-феодальное общество, как и в Золотой Орде, и его правящую элиту всё более тяготила зависимость от великих ханов.

В середине ХV века золотоордынская провинция Крым-Юрт, обзаведясь новой столицей Бахчисараем, сделалась реально суверенным государством. С собственным ханом Хаджи Гиреем, двору которого теперь целиком перепадали поборы со степного, горного населения и торговых колоний на Чёрном море. Знать Крымского ханства не бедствовала. До того, как мусульманская Османская империя не разгромила христианскую Византийскую империю и не распростёрла свои взоры на черноморское побережье Крыма.

В 1475 году турки оккупировали подчинявшиеся ранее ханам крымские колонии генуэзцев и владения дочки Византии — княжества Феодоро, где было установлено административное управление султана Османской империи. Крымское ханство лишилось налогов с торговцев. Его верхушка кусала локти и в отчаянной ситуации нашла выход. Такой, какой позволял ей не сводить концы с концами, а жить всласть.

С 1478 года Крымское ханство отреклось от суверенитета, признав свою зависимость от турецкого султана. И обрело статус вассала Османской империи. По турецким понятиям «вассал — это государство под защитой султана». Защита великой державы развязала ханству руки для великого по дерзости бизнеса — грандиозной торговли людьми.

Когда Кейт изучала организацию бизнеса крымско-татарской знати – ей то и дело вспоминалась мимоходом услышанная песня с русской радиоволны:

Рвусь из сил и из всех сухожилий,

Но сегодня — опять, как вчера, —

Обложили меня, обложили

Гонят весело на номера.

Из-за елей хлопочут двустволки,

Там охотники прячутся в тень.

На снегу кувыркаются волки.

Превратившись в живую мишень.

Эта поэтическая картинка перекликалась в сознании Кейт с теми историческими картинками, которые складывались у неё при чтении о татарской охоте на людей. Проводилась она с той же обречённостью для жертв, как и при охоте на волков, обнесённых запретными красными флажками.

Весь процесс бизнеса Крымского ханства на людях: их захват, доставка к местам сбыта и продажа, — запечатлелся в нервных клетках Кейт в виде зрительных образов.

Вот конные отряды вооружённых татар из разных концов Крыма скапливаются у перешейка, отделяющего полуостров от материка. Число всадников необозримо — десятки тысяч. Каждый ведёт за собой на верёвке по три-четыре лошади — с баулами вместо сёдел.

Вот татарское полчище с гомоном и ржаньем вплывает на перешеек: 7 километров в ширину, 30 — в длину. Минует его рысью и врезается колоннами в Дикое поле, необжитую степь, распростёртую от края до края на сотни и сотни километров.

Вот день в Диком поле сменяет ночь, а татарская конница всё ещё пугает степных птиц оглушительным своим топотом. Она не имеет обозов и скачет сутками напролёт, останавливаясь в местах водопоя лишь на несколько часов. Её кони выносливы. Её всадники не знают усталости — в их жилах кипит азарт от предстоящего упоительного действа.

И вот полчище охотников приближается к арене действа: к тем просторам степи, где Дикое поле уже не дикое. Где земли близь рек и перелесков распаханы, где растёт рожь, пасётся скот и где в саманных домах обитают люди. Подданными польского короля или московского царя — мужчины и женщины, старики и дети. Перед охотой на них татарская конница делится на спаянные единоначалием подразделения.

Задача одних отрядов — переполошить приграничные военные гарнизоны и казачьи станицы. Стянуть к себе всех носящих оружие и либо вступить с ними в бой, либо просто держать их в напряжении.

Задача других — проскакать к неохраняемым поселениям и начать раскрутку бизнеса: добычу ясыря — живого товара.

От воображаемых представлений об этом бизнесе кожа у Кейт покрывалась мурашками.

Вот конный отряд татар окружает деревню. Вот, сжимая кольцо, входит в неё с четырёх сторон. Никому из жителей никуда не деться. Кто из них хватается за вилы, того конники рубят саблями или закалывают пиками. Тех, у кого нет сил и воли отбиваться, вяжут сыромятными ремнями. Строят в ряды, соединяя трёх-четырёх человек продетыми средь ремней шестами, и уводят вместе со скотом из деревни.

Вот пленённых в разных поселениях сбивают в условленном месте в огромную толпу. У зрелых, старых и малых в ней есть выбор — доплестись до Крыма или умереть. Невольников, как и скот, татарская конница гонит по бескрайней степи, взбадривая нагайками. Кто не способен идти, тому перерезают горло.

И вот тысячи невольников, выжившие в многодневном переходе через Дикое поле, ступают за перешейком на Крымский полуостров. Их пересчитывают и распределяют между теми, кем они были заполонены и доставлены на территорию ханства. Каждый татарин-конник, принимая невольников, на каждом ставил раскаленным железом свое клеймо. Все им заклеймённые — теперь его личная собственность. И всех их он по законам крымского государства мог продать по рыночной стоимости как живой товар, заплатив налог в казну. Меньшая часть этого товара реализовывалась внутри Крыма. Большая — уходила на экспорт. Сбывалась за золото и серебро купцам-иностранцам в крымских портах. Бизнес на охоте на людей был главным источником доходов рядовых крымчаков и ханского двора.

С конца ХV-го по конец ХVII века крымские татары захватили и продали в рабство три миллиона русских, малороссов, поляков. Среди экспортированных из Крыма рабов и рабынь преобладали подданные московских царей. Русские мужчины гребли на галерах в Чёрном и Средиземном морях. Строили под кнутами всевозможные объекты в Турции и у её соседей по берегам этих морей. Русские женщины заполняли гаремы в государствах Ближнего Востока, использовались как наложницы и прислуга знати Западной Европы.

В преобладании русских на невольничьих рынках Крыма Кейт не увидела повышенного спроса именно на них. Приобретатели рабов в крымских портах специально русских не заказывали. Они платили за качество живого товара исходя их предложения. А татары-крымчаки в ХVI-ХVII веках предлагали им преимущественно не поляков и малороссов, а великороссов. Жителей русских деревень Московского царства.

Как только ставшее вассалом Турции Крымское ханство раскрутило бизнес на торговле людьми, то населённые малороссами и поляками земли Речи Посполитой начали пустеть, и крымско-татарской коннице с каждым десятилетием приходилось охотиться на людей во всё более удаленных от Дикого поля деревнях Московской Руси. Их жители держались за облюбованные ими места, потому что надеялись на защиту Кремля от набегов крымчаков и получали ее.

В ХVI–ХVII веках московские цари профинансировали и организовали построение трёх «засечных черт». Протяжённых оборонительных сооружений на южных границах царства. Там, где могла пройти конница охотников на людей, валились «засечённые» деревья. Насыпались высокие земляные валы. Выкапывались глубокие рвы. Строились крепости с вооруженными дозорными службами. Поселялись подпитываемые царскими деньгами казаки, которые даже на пашне не расставались с оружием.

Два века русские крестьяне на южных окраинах видели радение Кремля об их безопасности и не сбегали с благодатных земель. Но всё это время крымские татары, презиравшие любой иной вид деятельности, кроме охоты на людей, уже не мыслили своё выживание без набегов за живым товаром. А инстинкт выживания подвигал их на чудеса изобретательности — как обойти мешающие их бизнесу преграды.

Третья по счёту «засечная черта» — оборонительная линия, соединившая две первых, была воздвигнута по распоряжению царя Фёдора незадолго до его смерти в 1681-м. А через год, татарская конница, умевшая переплывать реки, снова обрушилась на русские деревни и угнала в неволю десятки тысяч крестьян. Защититься от Крымского ханства Московская Русь могла, только уничтожив его.

Кейт вычитала у историков:

— На добыче русских рабов в ХVI веке держались ещё три разбойничьих государства, зародившееся при распаде Золотой Орды: Казанское и Астраханское и Ногайское ханства. Их ликвидировал самый почитаемый в русском народе царь — Иван Грозный. Он готовился и к разгрому Крымского ханства. Но на войну с ним на полуострове, скрытым за безбрежным Диким полем, так и не решился. Тогда у Руси слишком много сил ушло на отражение агрессии коалиции стран Европы в Ливонской войне.

Угроза с Запада для русского государства, воскресшего после смуты начала ХVII века, была опасней, чем угроза от набегов крымчаков. Но эти набеги отравляли жизнь всем первым царям династии Романовых. Кейт нисколько в этом не сомневалась. Интуиция говорила ей, какое чувство при донесении об очередном набеге крымчаков овладевало и Михаилом Фёдоровичем, и Алексеем Михайловичем, и Фёдором Алексеевичем: чувство собственного бессилия. Не сомневалась Кейт и в том, что всех их жгло одинаковое желание — хоть когда-то ворваться в Крым и разорить гнездо разбойников. Но шанс на то появился только у внучки основателя династии — Софьи Алексеевны.

Её дед и отец заложили основы боеспособной армии.

Её брат Фёдор провёл реформы, укрепившие управленческий и экономический потенциал царства.

Её правительство во главе с Голицыным ввело меры, усилившие стимулы к производству и увеличивавшие наполнение казны.

Русское государство к середине 1680-х годов наконец-то обрело ту военную мощь и те ресурсы, при которых оно могло достать охотников на людей за Диким полем и навсегда покончить с их торговлей живым товаром.

Царевне-правительнице Софье было дадено не просто разбить ещё одного противника Руси, а выполнить историческую миссию. Избавить русское общество от двухвековой пытки угоном в рабство.

Насколько сложной являлась эта миссия, «мужеумная царевна», как полагала Кейт, осознавала чуть ли не с рождения. У неё в генах было запечатлено:

— Раз Кремль столетиями мучился от бессилия перед набегами крымчаков, то единым махом с их ханством не покончить.

И потому руководить военной кампанией в Крыму Софья назначила не военного. Не преданного ей в доску начальника стрельцов Шакловитого. И не кого-то из ранее прославившихся полководцев.

Военные лидеры пригодны были взять верх в отдельных битвах с татарской конницей. А правительнице Софье нужна была победа над всем разбойничьим государством в Крыму, находящимся под защитой мощной Османской империи. А такую победу ей мог обеспечить лишь политический стратег — гражданский лидер её правительства князь Василий Голицын.

С теми историками, которые утверждали, что он не оправдал надежд Софьи, Кейт не согласилась. Всё обстояло наоборот.

1687 год. Май. Русское войско под командованием Голицына переправляется через левый приток Днепра и в Диком поле не преодолевает даже половину пути до Крыма. Весна оказалась жаркой, татары по ходу войска подожгли подсохшую траву в степи и отравили колодцы. Войско возвратилось обратно, отбив провокационные наскоки крымчаков. Но первый поход Голицына в Крым не был ни неудачным, ни тем более провальным. Он был обучающим. Был походом за опытом массового передвижения русских военных по безбрежным степям. За их настроем на противоборство на непривычно-обширных аренах с трудно уязвимым врагом.

1689 год. Февраль-март. Войско Голицына в Диком поле его природно-климатические обстоятельства уже не в состоянии остановить. Оно идёт с обозом, на подводах которого есть всё для автономного существования и ведения боев. На реках в степях в 1688 году были основаны крепости, куда завезён провиант и фураж для пополнения в случае необходимости запасов русского войска. В нём свыше ста тысяч пехотинцев и кавалеристов. Навстречу им крымский хан выдвигает вдвое большее число татар. Их конница так рассредоточена в Диком поле, чтобы бить русских на марше. Но их казачьи дозоры и тактика обороны приспособлены к этим атакам. У местечка Зелёная долина три дня татарская конница раз за разом наваливалась на лагерь войск Голицына и каждый раз откатывалась под залпами 450 русских пушек и огнём 112 тысяч русских мушкетов и карабинов. Всех убитых ими крымчаков было невозможно похоронить – к Зелёной долине на запах мертвечины слетались несметные стаи пернатых и четвероногих хищников со всего Дикого поля.

Второй поход Голицына в Крым был вторым шагом по избавлению Руси от набегов крымчаков. Но ни последним, ни предпоследним он стать не мог.

Тот урон, который понесла татарская конница, исключал её новые атаки в Диком поле. Она сожгла там свои становища и улетучилась на полуостров. Русское войско в середине мая 1689-го приблизилось к воротам в Крым — к перешейку Перекоп — с низкими потерями и высоким боевым духом. Но далее не двинулось — хотя перед его лучшей в Европе артиллерией не устояли бы все преграждавшие путь на полуостров крепостные стены.

У кого-то из историков Кейт вычитала, что князь Голицын уговорил совет военачальников отказаться от вторжения в Крым, исходя из житейского правила:

— Лучше синица в руке, чем журавль в небе.

Крымский хан Селим Гирай, дабы русское войско не разграбило его дворец и поместья татарской знати, срочно набил золотом два бочонка и протянул руки с ними к Голицыну. Кейт охотно поверила, что торг состоялся. Князь принял золото от хана — как компенсацию расходов московского государства на крымскую кампанию. Но, представляя себе личность Голицина, Кейт не могла принять, что думал он при том лишь о синице в руке.

За перешейком Перекопа лежали безлюдные степи Северного Крыма, где с водой — туго и где кормов — не густо. Запасы продовольствия и боеприпасов у войска Голицына были не в избытке, военные же резервы татар не просчитывались. Но даже погромив их в степных и горных районах Крыма, русские не в состоянии были покончить с государством разбойников.

Костяк воинов крымского хана при неудаче в боевых действиях мог укрыться в турецких гарнизонах на черноморском побережье. Война с Крымским ханством автоматически переросла бы в войну с Османской империей. Её султан не замедлил бы приостановить военные операции в Европе и перебросить на морских эскадрах в крымские порты лучшие армейские части. А одолеть их у войска Голицына, отрезанного Диким полем от источников снабжения, шансов не имелось ни малейших.

Русское вторжение в Крым в 1689-м было бы крайне выгодно воевавшим с Турцией союзникам Руси по Священной лиге — Австрии, Польше, Венеции. Для Московского же царства оно могло обернуться катастрофой. Но, отказавшись от вторжения, Голицын в долгу перед союзниками не остался. Его воины так перемолотили татарскую конницу в Диком поле, что призывать её воевать в Европе на стороне Османской империи султану уже не имело смысла. А у австрийцев, поляков и венецианцев не было оснований предъявить претензии московскому Кремлю.

Второй поход Голицына продемонстрировал коренной переворот в отношениях Московской Руси и Крымского ханства.

Если в конце ХVI века, было дело, крымчаки резвились в грабежах даже окрест Москвы, то теперь их трупами были усеяны степи, где они всегда чувствовали себя безраздельными хозяевами. И уже русская кавалерия получила шанс побуйствовать окрест татарской столицы Бахчисарая.

Если большую часть ХVII века московские цари, дабы избежать набегов за русскими рабами на два-три года, платили крымчакам, то в 1689-м крымский хан вынужден был откупаться от русского нашествия в его владения в Крыму.

Все участники второго похода князя Голицына по возвращении в гарнизоны и станицы были достойно вознаграждены. Правительница Софья знала, что многие в русском войске: и рядовые, и офицеры — жаждали поживиться добром татар и были недовольны тем, что князь не пустил их к Бахчисараю. Ей самой, как допускала Кейт, очень бы, наверное, хотелось возрадоваться вместе с воинством за добытые им в Крыму личные трофеи. Но укорить Голицына за то, что он ограничился лишь победой в Диком поле, царевна не могла. Вверяя войско ему, политику, а не военному, она явно не рассчитывала снискать лавры победительницы ханства в ближайшем времени. Второй крымский поход она расценила как очередной успешный этап борьбы с государством разбойников. И особо восхвалила Голицына за предложения к следующим шагам по избавлению русских от татарской неволи. За оригинальный план действий. Такой, который сначала бы превращал враждебный Руси Крым в нейтральную территорию, а затем – в покорную московским царям провинцию.

Своеобразие плана Голицына Кейт вывела из обретённых им во втором походе неизгладимых впечатлений.

Всю весну и лето 1689 года русское войско во главе с князем не просто сновало по Дикому полю — оно в нём жило. И почти везде, где ему доводилось обустраивать свои бивуаки — временные пристанища — дивилось щедрой растительности и живности. Средь пышного разнотравья равнин попадались перелески и водоёмы, связанные через подземные бассейны с рассекавшими степи глубокими реками — Днепром, Днестром, Доном. А солнечная погода и тёплый воздух в речных и степных районах были везде хороши. По природным условиям Дикое поле являлось гораздо более пригодным для жизни, чем северо-западные, центральные и сибирские провинции Московского царства.

Князь Голицын прикладным познаньем сельской экономики себя не утруждал. Но в его войске полно шло тех, кто знал в ней толк. И дворяне-помещики, и казаки, и солдаты-крестьяне узрели в климате и плодородии почв Дикого поля рай для земледелия. И от того большинство из 112 тысяч военных прониклось настроением, которое князь не мог не уловить:

— Раз мы освоились в Диком поле, раз драпать в нем татар заставили — оно должно стать русским полем. Житницей Руси.

На воплощение этого устремления была направлена первая часть крымского плана Голицына. Правительство Московского царства мобилизует и материально поощряет желающих распахивать девственные степи и одновременно перемещает туда военные гарнизоны из оборонительных «засечных черт». У русской казны достаточно средств на то, чтобы закладывать новые крепости всё ближе и ближе к Крыму.

С накоплением в этих крепостях боезарядов и провианта реализуется вторая часть крымского плана. Организуются набеги на ханство русской кавалерии. Она, имея тылы в Диком поле, через перешеек Перекоп или мелководный пролив Сиваш раз за разом прорывается в Крым и рыщет там себе в удовольствие. Изымает у татар то ценное, что нажито ими на торговле русскими невольниками.

Третья часть плана Голицына была военно-дипломатической. Крымское ханство обложено русскими крепостями на границах Дикого поля. Его охотникам за живым товаром везде уготованы западни. Московское царство отняло у татар самый важный источник существования — доходы от торговли невольниками и терзает их грабительскими рейдами казачьей конницы. Крымскому хану нечем кормить народ и всё труднее его защитить. Что ему остается? Вступить в переговоры с Кремлём.

Вообразив такую ситуацию, которую правительство Софьи и Голицына реально могло создать, Кейт составила единственно при ней возможный текст обращения дипломатов ханства к дипломатам Московского царства:

— Были мы, крымские татары вашими врагами, теперь готовы стать вашими же друзьями — давайте вместе дружить против турок. Они, турки, захватив в конце ХV века морское побережье Крыма, с которого мы имели дань, навязали нам свое покровительство. Все крымские ханы в ХVI–ХVII веках признавали себя вассалами турецких султанов не по доброй воле, а уступая силе Османской империи. Султаны пренебрежительно взирали на наш народ и использовали нас как пушечное мясо в их войнах. Но они же прикрывали наше ханство от возмездия за захват нами рабов на землях Руси и польско-литовского королевства. Теперь у Московского царства силы не меньше, чем у Турции. Оно лишило нас доступа к добыче ясыря, и нам, чтобы выжить, следует уподобиться татарам казанским и астраханским — стать подданными московских царей. Мы рады будем совместно с вами, русскими, выставить турок из крымских портов и надеемся, что ваша казна нас за то возблагодарит.

План Голицына предусматривал не уничтожение крымско-татарского государства, а его переподчинение от Стамбула Москве. Ханство при том сохранило бы свое традиционное устройство, а его конница вошла бы в состав русских вооружённых сил наравне с самоуправляемыми казачьими войсками. И так же, как и они, получало бы деньги за службу Московскому царству. Это обеспечивало бы мирное проникновение русских землепашцев в Крым и избавляло бы русских военных от излишнего кровопролития при вытеснении османских войск с морских побережий. Ибо к ударам по ним были бы привлечены давно таившие на них зло татары.

Исполнение крымского плана Голицына привело бы Московскую Русь в совершенно иное, чем прежде, моральное состояние. Огромному числу русских было бы даровано то чувство безопасности, которое рождает уверенность в завтрашнем дне и прилив сил в труде. Материальные же выгоды от покорения Крыма через освоение Дикого поля были бы неисчислимы. У русских сельских хозяев появилось бы море новых плодородных земель с чудным климатом. Русским же промышленникам и купцам открылся бы выход к портам на теплых морях. А простор для сбыта русских товаров в страны Востока и Южной Европы дал бы мощные стимулы к росту их производства….

Завершив обзор внутренней и внешней политики Московского царства с середины 1670-х до конца 1680-х, Кейт застолбила в своей голове вывод:

— Московская Русь шла к тому, чтобы изумить мир рывком в её развитии и внутренней гармонии. Курс царя Фёдора, царевны Софьи и князя Голицына вёл к такому самобытному преображению экономики, армии, общественных отношений, которого ещё не было в европейской и азиатской истории. Русское царство с неуклонно усилившимся сближением сословий, с ладом и взаимовыгодным сотрудничеством между ними всё более напоминало обитавший в умах простолюдинов град Китеж. На то, чтобы справедливое для всех жизнеустройство, всем же обеспечивающее процветание, на Руси утвердилось правительству Софьи необходимо было, как минимум, 5-10 лет. А время её опеки над царями Иваном и Петром с началом 1689 года исчислялось месяцами.

Из почерпнутого у историков Кейт заключила:

— Необузданная жажда власти разум царевны-правительницы никогда не затмевала.

Иначе бы она, спасшая царскую семью и управленческую элиту от произвола стрельцов в 1682-м, утвердила бы своё пожизненное первенство в Кремле задолго до 1689-го.

Ей дозволили править в царстве до совершеннолетия братьев, провозглашённых царями. Родному её брату по хилости жизненных сил противопоказаны были дела государственные. С братом сводным Петром, Софья сто попыток предприняла сблизиться-сдружиться и наладить сотрудничество. Но все они были безуспешны.

С 1682-го Петр был изолирован матерью, Натальей Кирилловной Нарышкиной в Преображенском дворце на окраине Москвы. Она его разрешала привозить в Кремль лишь для мероприятий, требующих восседания на троне сразу двух царей. Под крылом же матери Петр рос как в поле трава. Наталья Кирилловна передала его нянек-мамок к полуграмотному дядьке Никите Зотову, который умел растрачивать неуёмную энергию царя во всевозможных развлечениях.

Подростковые компании, с которыми Пётр под присмотром Зотова непрестанно играет в войну или строит на речках лодки с корабликами, складываются вроде бы стихийно. Но в них внедрены те, кого держат на крючке люди руководителя Стрелецкого приказа и тайной полиции Фёдора Шакловитого – самого близкого к Софье человека. Завербованные его агентами осведомители сопровождают взрослеющего царя и в похождениях в соседствующей с Преображенским дворцом Немецкой слободе.

О пьяных буйствах там сводного брата Софья через Шакловитого знает досконально. Петр же с дядькой Зотовым не подозревают, что средь их русских и иностранных собутыльников есть осведомители тайной полиции. И если бы кто-то из них, насмерть запуганный агентами Шакловитого, в чаду хмельного бытия царя мимоходом ткнул его шилом в печень, то это московской молвой не на Кремль было бы списано. На сумасбродство Немецкой слободы. Но ни приказ, ни даже намёк о физическом устранении Петра от Софьи не излился. Она, напротив, наставляла Шакловитого радеть о том, чтобы брат в бесшабашных его кутежах случайно не повредился.

Царевна, возможно, с младенчества Петра питала к нему нечто по-родственному теплое. Или долгом своим перед Небесами считала беречь слитного с ней по отцовским генам. И то, и другое могло быть. Но у Кейт сложилось мнение, что не личное превалировало в отношении всесильной регентши к младшему сводному брату.

Та школа воспитания, которую Софья прошла вместе с родным братом — царём Фёдором, сформировала у неё, как и у него, почитание государства, чьи интересы как единого целого — превыше всего. Превыше интересов и высших сословий, и близких к трону групп-сил, и отдельных членов царской семьи. А гибель Петра могла сказаться на русском государстве примерно так же, как и гибель последнего сына Ивана Грозного — царевича Дмитрия.

Дмитрию, рождённому от четвёртой жены Грозного Марии Нагой, венчание на трон не светило, ибо церковь допускала только три брака. Имя Дмитрия, обитавшего с матерью в городе Угличе, не упоминалось на богослужениях в храмах и в умах большинства русских не соединялось с царским двором.

Жизнь царевича Дмитрия в Угличе мало занимала как Кремль, так и подданных царя. И когда он, забавляясь в 1591 году с ножом, напоролся на него, то полученное им смертельное ранение внимания всей Руси не захватило. Комиссия из чинов, дороживших своим авторитетом, провела в Угличе следствие и установила: царевич погиб ненароком. Не по чьим-либо козням, а из-за «недосмотрения за сыном» Марии Нагой. Иные версии города и веси не объяли.

Но обстоятельства на Руси в начале ХVII века сложились так, что возникло подозрение в неправде воцарения Бориса Годунова, которое пробудило в народе любовь к образу царевича Дмитрия. Со слухами о его чудесном спасении Годунову не суждено было покончить никакими мерами. В русском сознании забурлили чувства. А их стихией можно было манипулировать — появились Лжедмитрии, и государство рухнуло в разразившейся Великой Смуте.

Природа русского народа, нетерпимого к любой неправде, за столетие не изменилась. И потому Софья заботилась о здравии Петра ради устойчивости царства — ради недопущения в нём той бури чувств, при которой внешние враги могли накачивать оружием и деньгами самозванцев.

Не думая про избавление от Петра, Софья не думала и о самоустранении из Кремля. В фактах из её жизнеописаний Кейт углядела:

— Царевна твёрдо верила в теснейшее сотрудничество с младшим братом при достижении им совершеннолетия.

Он нужен ей как коронованный самодержец, она нужна ему как лучший проводник оптимальной для царства политики.

О незаурядном уме Софья многие на Руси были наслышаны. Её же дар впечатлять собой был вне огласки. Но его испытал весь аппарат управления царством, который с 1682 года охотно выстраивался так, как хотела она, 25-летняя великая княжна.

Способность Софьи подчинять себе людей через обаяние лишала покоя её мачеху, мать царя Петра — Наталью Кирилловну Нарышкину. Шок, в котором она пребывала после расправы стрельцов с её старшими братьями, дядьями и преданными ей чинами, длился не один год. Но царица так и не смирилась с тем, что не ей досталось главенство при двух царях. И потому делала всё возможное для того, чтобы Петр не попал под влияние царевны Софьи.

На предложения вернуться с сыном в Кремль из Преображенского дворца на окраине Москвы Наталья Кирилловна отвечала категорическим отказом. Пусть Пётр вместо приобщения к науке управления государством забавляется беспрестанными играми в войну. Пусть он не в проблемы царских ведомств погружается, а в азартные, с пьянством и блудом, кутежи Немецкой слободы. Пусть они его не красят. Не важно. Лишь бы ему как меньше общего иметь с сестрой-правительницей.

Софья же неизменно демонстрировала приязнь к младшему венценосному брату. То она пришлёт ему в подарок дорогие безделушки. То подкинет боевое оружие создаваемым им потешным полкам. То приободрит добрым словом на тоскливом дипломатическом приёме в Кремле. Пётр приязнь всевластной сестры чувствовал, рознь между ними не возникала. Но это никак не сказалось на устремлении царицы отобрать у царевны верховную власть.

В январе 1689-го Наталья Кирилловна обвенчала безусого Петра с Евдокией Лопухиной — дворянкой из рода незнатного, но многочисленного, задиристого и авторитетного в кругах военных. Таким образом, царица усилила в государстве вес своего разгромленного рода — вес её мужавших младших братьев Льва и Мартемьяна, всех прочих честолюбивых Нарышкиных.

Согласно традиции юный царь, женившись в любом возрасте с одобрения церкви, признавался совершеннолетним. Но узаконив брачные узы юного Петра, Наталья Кирилловна не вправе была потребовать снять с него опеку Софьи. Регентские полномочия царевны устаивали второго женатого царя — Ивана, который уже успел обзавестись детьми. Следовательно, Софья, имея расположение к ней Боярской думы, могла править столько лет, сколько отведено жить её родному брату-царю. Петру же предстояло постепенно вступать в управление государством вместе с Софьей, будучи рядом с ней при принятии решений.

Другой, угодный Наталье Кирилловне порядок в Кремле — быть одному царю Петру! — мог установить только очередной Земский Собор. Но с намерением поставить вопрос о его срочном созыве царица окончательно распрощалась в июне 1689-го. Тогда, когда в Москву возвратились из второго крымского похода войска столичного гарнизона. Среди них полно было разочарованных тем, что глава правительства Софьи князь Василий Голицын не пустил их в Крым пограбить татар. Об этом донесли Наталье Кирилловне. И пред всеми Нарышкиными с Лопухиными была поставлена задача: раздуть разочарование военных до возмущения: мол, поход в Крым — бессмысленная авантюра царевны-правительницы. Но представить провалом Софьи то, что провалом не являлось, агентуре Преображенского дворца не удалось. Несмотря на все усилия.

Участников похода грела гордость за разгром, учинённый их подразделениями в Диком поле татарской коннице. Им немало перепало из дани, которую заплатил Голицыну крымский хан. Горячность рядовых и офицеров из-за недопущения к грабежу быстро испарилась: а пошли бы к татарам за шерстью — могли сами вернуться стрижеными.

Если для натравливания на царевну военных был хоть какой-то повод, то зацепок к бунту против неё гражданских лиц царица не нашла вообще. Промышленно-торговому и земледельческому населению Руси никогда не жилось лучше, чем летом 1689-го — на седьмом году триумвирата в Кремле. Он люб был большинству в столице и в провинции не формой своей, а политикой, которую от имени двух царей проводила их регентша Софья. Поэтому попытка Натальи Кирилловны созвать Земский Собор с целью замены триумвирата на единоличное самодержавие Петра могла бы ударить по нему же. Надежд на то, что его, непутевого юношу, посланцы русских земель предпочтут блаженному Ивану и успешной Софье, у Натальи Кирилловны не было никаких. Сохранение же триумвирата предполагало вхождение царя Петра в деловую жизнь Кремля под водительством царевны. Ему предстояло всё чаще предъявлять себя на заседаниях боярской Думы и совещаниях правительства. Но, окунаясь там в атмосферу уважения к сестре, он стал бы, как и все в Кремле, объектом её магического манипулирования. А такой вариант для матери Петра был настолько нетерпим, что она решилась на деяние, аморальное не только по отношению к падчерице, но к родному сыну.

Исследовав то многоходовое деяние царицы, в которое были вовлечены все Нарышкины, Лопухины и их союзники, Кейт снабдила его названием «Операция Подлость».

Запущена была эта операция с казуса на церковной церемонии в Кремле. Петра как бы невзначай подбили подразнить Софью. Вмешаться в постоянно исполняемый ею обряд, наткнуться на её отпор, развернуться и удалиться с церемонии. После того, ему дали понять: безобидный его поступок взбесил всесильную сестру, и она места себе не находит от злобы. Мысль о мщении Софьи сначала была просто заронена в голову Петра, а потом вогнана так, что потрясла всё сущее в нём.

В ночь с 7 на 8 августа два неведомых гонца примчались к Преображенскому дворцу. Его стражи сразу распахнули пред ними двери и провели их в опочивальню Петра. Гонцы, упав на колени, но не стушевавшись, растормошили спящего царя со словами: государь, в Кремле измена!

Услыхав от гонцов, что Софья отдала приказ стрельцам лишить его живота, Петр в секунды взял ноги в руки. Выбежал босиком из дворца, велел подать коня и в нижнем белье ускакал в ближайшую рощу. Когда прислуга доставила ему верхнюю одежду, его трясли судороги и он сходу заглотил совет, где найти самое безопасное место.

К рассвету, отмахав в седле 70 километров, Пётр с денщиками спешился у ворот Троице-Сергиевой лавры. Того монастыря-крепости, в котором Софья в августе 1682-го укрыла от возжелавших власти стрельцов всю царскую семью. В августе же 1689-го в нём пребывали на богомолье родственники Петра по матери и жене, дружные с настоятелем монастыря. Приют там измождённому от перепуга и ночной гонки царю был обеспечен.

Та истеричная паника, в которую впал Пётр, была предсказуемой. Сказанное ему гонцами не могло не воспалить в памяти юноши-царя сцены, увиденные им десятилетним мальчиком в мае 1682-го. Сцены штурма кремлёвского дворца взбунтовавшимися стрельцами, которые «рубили в мелочь» милых ему родственников Нарышкиных. Каким он тогда жутким страхом был охвачен — истинно знала только находившаяся с ним рядом его мать, Наталья Кирилловна. И только ей было дано точно угадать, что с вестью о новой смертельной угрозе сын испытает подобный предельный страх. И только с её, владычицы Преображенского дворца, ведома Петра могли среди ночи поднять с постели и потом подсказать ему, куда уносить взятые им в руки ноги.

Ни полк, ни даже жалкий отряд стрельцов в окрестностях дворца Натальи Кирилловны в ночь с 7 на 8 августа не обнаружился. Но поутру царица, прихватив беременную невестку Евдокию, выдвинулась к сыну в лавру. За ней последовали и «потешные» полки Петра — 600 упражнявшихся в военных играх молодых людей, которым в своё время с разрешения Софьи выдали ружья и пушки. Таким манером Москве было дано понять: жизнь царя Петра, его матери и жены — в опасности и нуждается в защите.

Слухи о том подогревались приспешниками Нарышкиных с Лопухиными и многих в столичных слободах взбудоражили. А возмущения не произвели.

Гражданские лица не сбились в толпы и не повалили к Кремлю. Их правительство Софьи устраивало, и они понадеялись, что царевна самостоятельно уладит ссору внутри царской семьи.

Все командиры стрелецких полков, за исключением одного, не выказали намёков выйти из подчинения фаворита Софьи Шакловитого. Все иностранные высшие офицеры, заправлявшие полками нового строя, имели контракты с правительством и только ему готовы были внимать.

На стороне царевны Софьи была сила. И была правда — она не обостряла отношений ни с братом Петром, ни с Нарышкиными, ни с Лопухиными. И на убийство кого-то из них не покушалась.

На стороне царицы Натальи Кирилловны было лишь коварство. Но настолько изощрённое, что оно лишило Софью её козырей.

Осведомив Москву о злодейском умысле царевны, царица опустилась до подлости к ней — заставила её открещиваться от того, чего она не замышляла. Но подлость Натальи Кирилловны к падчерице сама по себе мало бы чего стоила, если бы она не увязывалась с подлостью царицы к собственному сыну.

Вытеснить Софью из Кремля было немыслимо при лояльности к ней Петра. А чтобы он стал её врагом, требовалось нанести такой удар по его психике, который бы вытравил всё доброе в их прежних отношениях. И царица не погнушалась провокацией ужаса в сознании сына. Петра в 17 лет напугали так же, как в 10, и это обеспечило его матери явное преимущество в борьбе за верховную власть.

Прибыв 8 августа в Троице-Сергиеву лавру, Наталья Кирилловна застала сына вполне вменяемым, но угнетённым чрезвычайно. Он мучился уже не от страха — от стыда за проявленный страх и находился в состоянии, при котором из него верёвки можно было вить.

Вслед за царицей в лавру пожаловали все её главные кровные родичи и сваты. С собой Нарышкины и Лопухины привели свои дворянские ополчения. Вместе с Натальей Кирилловной родня гарантировала Петру неприкосновенность. И без особого труда внушила ему: его трусливое бегство из Москвы — не позор, а доблесть, сорвавшая свирепство сестры-царевны. У неё честолюбие помутило разум и ей, решившейся на братоубийство, нет больше места в Кремле.

Юный царь, подавленный тяжким нервным потрясением, даже смутно не представлял себе — каким образом всесильную Софью можно отстранить от власти. У его же родственников был чёткий план действий, и ему не оставалось ничего как целиком им довериться.

Слетевшись в лавру свершить государственный переворот, Нарышкины и Лопухины не играли с огнём. То есть не боялись быть повязанными за возведение кощунственной напраслины на законную царевну-правительницу. Их безопасность в монастыре обеспечивалась не его стенами, за которые можно было легко проникнуть ловкостью тайной полиции Шакловитого. И не призванными ими в обитель потешными полками и сельскими ополченцами, жалкими в сравнении с головорезами из покорных Софье регулярных воинских частей.

Любое насилие к собранию в лавре родственников Натальи Кирилловны выглядело бы насилием к заключенному в их объятия царю Петру. А предстать перед народом змеёй, покусившейся на брата, коронованного как помазанника Божьего, Софья не могла ни в каком случае. Царица в этом была абсолютно уверена. Она давно раскусила, что у падчерицы страсть к власти — не безрассудна и что натуре Софьи противопоказано цепляться за трон любой ценой.

Устроив царевне подлость, царица не рисковала навлечь репрессии на себя, или на родственников. Руки Софьи были повязаны её моральными принципами, и как она поведёт себя, будучи оклеветанной, Наталья Кирилловна точно спрогнозировала.

Бегство Петра царевну не встревожило — всего лишь насторожило: несуразному навету дурно на её отношения с братом-царём не повлиять. Софья, как и предполагала Наталья Кирилловна, немедля нацелилась на встречу с Петром. Из Кремля в Троице-Сергиеву лавру был направлен отец ближайшего друга юного царя — князь Троекуров. С посланием Софьи к брату:

— Жду тебя в Москве, давай вместе расследуем провокацию в Преображенском дворце.

Через уста Троекурова царевна была выслушана, но не услышана. Затем с её призывом к царю Петру вернуться явился самый близкий царю Ивану человек — его дядька князь Прозоровский. И ему добиться отклика на тот призыв также не удалось.

Нелюбезность брата миролюбия Софьи не умерила. Ей не дано было догадаться, что тот испуг, которому Петра тайно подвергла мать, превратил его в манипулируемое ею орудие. Поэтому царевна не заподозрила, что в лице брата-царя теперь выступает Наталья Кирилловна с её родственниками. Они же кукишами Троекурову и Прозоровскому наглядно показали Софье:

— Раз два почтенных князя не подошли для переговоров с Петром, то негожи будут для них и все прочие. Все, кроме одного.

Условие Нарышкиных и Лопухиных царевна посчитала условием брата и свершила третий миролюбивый шаг. Такой, какой надобен был царице для захвата ею верховной власти. Софья обратилась к тому, кого Пётр не мог отвергнуть как посредника. К венчавшему его на царство главе русской церкви Иоакиму.

Титул патриарха царствующего града Москвы и вся Руси Иоаким получил в 1674-м. В Кремле тогда все сановники на цыпочках ходили перед Артамоном Матвеевым. Он непререкаемо верховодил в правительстве царя Алексея Михайловича и всегда привечаем был в кругу его семьи. В 1671-м канцлер Матвеев сосватал за овдовевшего царя 19-летнюю племянницу своей жены — Наталью Нарышкину. Она воспитывалась в его московской усадьбе, и он был ею истинно уважаем — обожаем. Сходные чувства к Матвееву питал и сам Алексей Михайлович. Свидетельство тому Кейт обнаружила в их опубликованной корреспонденции, в которой имелось, например, такое адресованное канцлеру письмо царя:

— Приезжай скорей, мои дети осиротели без тебя, мне не с кем посоветоваться.

Нуждаясь в советах Матвеева в разных ситуациях жизни царского двора, Алексей Михайлович отнюдь не всегда был склонен им следовать. А в главном для будущего государства вопросе — в вопросе о наследнике престола царь разошёлся с канцлером безапелляционно. Случилось это в связи с появлением в патриарших покоях Кремля отца Иоакима — в миру Ивана Савёлова.

Он, как капитан полка нового строя, отличился в битвах по освобождению от поляков Смоленска в 1654-м и заслужил благосклонность полковника Матвеева. Спустя год у капитана Савёлова погибла семья, он постригся в монахи под именем Иоаким, но не в уединенные молитвы погрузился, а в религиозную деятельность. И в ней был снова замечен и высоко оценён возвышавшимся в Кремле Матвеевым. Его стараниями отцу Иоакиму, ставшему митрополитом Новгородским, поручили дела патриаршего управления при одолеваемом немощью патриархе Пимене. Бывший капитан повел те дела так, что после похорон Пимена у него не оказалось конкурентов на выборах главы церкви.

Карьера Иоакима-патриарха началась с подивившего Москву скандала — он подверг каре духовника Алексея Михайловича. И тем самым продемонстрировал царю собственное своенравие. Его же крутой нрав в отношениях с Матвеевым никак не проявлялся. Патриарх воспринимал канцлера не только как личного своего благодетеля, но и как образцового государственного деятеля.

Дружба Иоакима с канцлером — их не разлей вода — царя Алексея Михайловича не переполошила. Он не утратил приязни к Матвееву. Но отнял у него возможности предопределять судьбу трона в обозримом времени. Пребывая в полном здравии, царь в 1674-м преподнёс народу как наследника престола старшего сына Фёдора.

Воле царя канцлер с патриархом перечить не посмели. В 1676-м Фёдор сменил отца на троне, после чего могучий тандем главы правительства и главы церкви был им рассечён. Весьма оригинально. Он позволил родственникам матери Милославским Матвеева сослать в тьмутаракань, а Иоакима зазвал в самый близкий к себе круг советников. Напористый патриарх сбивал апломб с Милославских, остужал их попытки вертеть новым самодержцем и таким образом помогал ему проводить задуманные им реформы. Их курс целиком Иоаким не принимал. Поэтому телом и умом он был с царем Фёдором, а душой — с опальным канцлером. Их тандем сохранялся. Не без участия патриарха Матвеева раз за разом переводили на жительство всё ближе к Москве.

Ссылка не подорвала самоуверенность бывшего канцлера. Он по-прежнему считал себя наиболее подходящим царству правителем и после смерти Фёдора в мае 1682-го не замедлил объявиться в столице. Его хваткой Нарышкины были сплочены с патриархом для передачи трона Петру в обход Ивана, и он первым пострадал от народного возмущения этим.

За стрелецким бунтом крылись как симпатии московских масс к реформам царя Фёдора, так и их нежелание возврата к порядкам при правительстве Алексея Михайловича. И ворвавшиеся в Кремль стрельцы сначала казнили главу того правительства Матвеева, а затем уже принялись расправляться с неправедно замахнувшимся на трон Нарышкиными — родственниками царицы Натальи Кирилловны.

Бунт стрельцов в мае 1682-го был прежде всего бунтом против Матвеева. Поторопившись с его возвращением в Кремль, царица и патриарх уготовали ему страшную участь. Они равно убивались по нему, а друг друга ни в чём не винили. Тёплая душевная связь между ними за шесть минувших лет не прервалась и в августе 1689-го не являлась секретом для Софьи. Но она, не колеблясь, устремила взор к патриарху, когда вздорная проблема бегства Петра не решилась через посланных к нему князей Троекурова и Прозоровского. Надеяться на то, что Иоаким поможет ей уладить возникшее недоразумение с братом, у Софьи были солидные основания.

Она воспрепятствовала погрому патриаршей резиденции в Кремле в 1682-м — остановила двигавшуюся туда разъярённую толпу сторонников старых обрядов, вызвав её предводителей на религиозный диспут в Грановитой палате.

Она обязала аппарат управления царством исполнять востребованный Иоакимом комплекс мер по преследованию старообрядцев.

Она узаконила просьбу патриарха о мирской неподсудности священников до снятия с них церковными властями духовных чинов.

Она заморозила действие принятого прежде её правления Уложения об отъёме у монастырей земель, приобретённых ими до 1649 года.

Она настроила своих дипломатов сыграть на противоречиях Турции с Польшей и уполномочила их задарить визиря султана и православных иерархов в Стамбуле соболями и золотом. В результате Киевская метрополия и православные приходы в Речи Посполитой были выведены из-под юрисдикции Константинопольского патриарха и переданы в подчинение патриарху царствующего града Москвы и всея Руси.

С мая 1682-го русская церковь в лице Иоакима нуждалась в содействии русского государства в лице Софьи и в течение шести лет его получала. Потакая запросам патриарха, царевна радела о культовом служении, скреплявшем народ. Сильная церковь придавала силу государству. Разлад же в государстве грозил ослаблением церкви. Иоаким не мог этого не осознавать, и поэтому Софья рассчитывала, что его долг перед ней платежом будет красен. Он забудет об имевшихся своих расхождениях с её правительством ради пользы государства. И вернёт Петра в Москву, убедив того, что ему, несведущему в управлении царством, во избежание неурядиц в нём следует постепенно перенимать бразды правления у сестры.

Направляясь на переговоры с Петром, патриарх разделял мнение царевны. Но только умом. А оказавшись в лавре он стал руководствоваться сердцем. Такой вывод родился у Кейт из сопоставления почерпнутых у разных историков сведений.

За стенами монастыря в Сергиевом посаде Нарышкины и Лопухины встретили Иоакима с ярко выраженным настроем:

— Софья покусилась на жизнь брата и не заслуживает прощения.

Он не внял поклепу на царевну и остудил пыл в предъявлении ей обвинений. Но и от намерения замирить её с Петром отказался. Мать царя Наталья Кирилловна с братьями и сватами Лопухиными не склонялись ни к какому компромиссу с Софьей. А оказавшись перед выбором, с кем быть: с царевной или с царицей? — патриарх пребывал в раздумьях недолго.

Ему не по спорным наблюдениям, а по строгим финансовым документам было известно — как сказывалась политика Софьи на достатке народа и государства. Вместе с ростом доходов верующих и казны возрастали и поступления в монастыри, в городские и сельские храмы. Успех в экономике, достигнутый в царстве с 1682-го по 1689-й, был Иоакиму явственен абсолютно, но не вполне мил.

Правительство Софьи и Голицына, пресекая беззаконие и произвол чиновников, развязывало руки субъектам производства и торговли. Свобода в хозяйствовании мало-помалу вела к свободе в поведении и в мыслях. Жизнь народа становилась разнообразней, кругозор его расширялся, и церкви всё чаще приходилось доказывать своё монопольное право на истину. Это порождало у Иоакима озабоченность.

Во время стрелецкого бунта 1682-го репутация Иоакима как Первосвятителя была подмочена из-за союза с бывшим канцлером Матвеевым, против коего бунт прежде всего и был направлен. Политический же вес патриарха в народе убыл до минимума. Его роль в Кремле при Софье сводилась к тому, что он не мешал действиям «зазорного лица» — девицы-царевны. Курс же политики и кадровые назначения определялись ею с канцлером Голицыным и руководителем военных и полицейских Шакловитым. А им политическое партнёрство с патриархом не требовалось. У них была своя правда, у него — своя.

Они потворствовали тяге в обществе к разнообразным светским знаниям. Он сводил задачу просвещения лишь к чтению Священного писания и святоотеческих книг.

Они, радея целеустремлённо об успехе русской промышленности, всесторонне радели о зазванных из Европы мастерах: будет им в царстве комфортно, как дома — меньше будет проблем с внедрением на производстве передовых технологий. Он выступал против любых контактов православных с приезжими протестантами и католиками, призывая паству воспринимать тех как оккупантов.

Они обязывали русских военных через зачисленных на службу царскому правительству иностранных командиров постигать все те приёмы ведения войны, которыми владели наёмные армии Турции, Польши, Швеции, Пруссии. Патриарх наставлял священников внушать русскому воинству, что помощи ему надо искать не в ратном учении, а в молитве: победа или поражение есть исключительно дело Божье.

Выписав с десяток расхождений между патриархом и правительством Софьи и Голицина, Кейт при всем старании не углядела за ними взаимной нетерпимости. Иоаким не приглашался к принятию государственных решений. Но его правду, высказываемую им в проповедях, светская власть воспринимала уважительно и, где было можно, совмещала её с утверждением собственной правды. Патриарх сохранил значимость в политике как некий цензор, с которым принято считаться. Оппозиционность Иоакима к Софье была более чем умеренной. Он ценил её вклад и в укрепление церкви, и в сбережение стабильности царства. В настоящем правление царевны его устраивало, в обозримом будущем — нет.

Для патриарха не являлось секретом, что Софья в стратегической политике склонна быть ведомой князем Голицыным. Она преклонялась перед его личностью и благоволила его идейным воззрениям и замыслам. А планы князя не озабоченность и не беспокойство вызывали у Иоакима, а жуткую тревогу.

Он, князь Голицын, нацеливался не просто сблизить, а отождествить по статусу служилых по рождению (дворян и бояр) со служилыми по набору из прочих сословий.

Он, князь Голицын, продумывал отмену внеэкономического принуждения в деревнях. Снятие с крестьян обязанности кормить царёвых слуг и превращение их в независимых от кого-то лично землепашцев. Они должны платить налоги государству, а уже тому надлежит содержать всех военных и гражданских служащих на жалования.

Он, князь Голицын, шаг за шагом приближал становление в промышленности и торговле широкого рынка вольнонаёмного труда. С законодательным закреплением как прав работодателей и работников, так и их взаимоотношений с аппаратом управления в столице и в провинциях.

Он, князь Голицын, готовил акты о введении в городах нестесненного самоуправления, при котором в руководство могли избираться люди вне зависимости от своего происхождения, социального и материального положения.

Он, князь Голицын, строил свои планы в соответствии с принципом воздаяний по личным достоинствам и был одержим устремлением к общему благу:

— Каждый в каждом сословии рождается свободным и должен иметь равные со всеми возможности проявить себя в любом деле.

Князь в чине боярина в конце ХVII века замахнулся осуществить то, что проповедовал во второй половине века ХVI-го московский холоп Феодосий Косой, коий хитростью получил свободу — сбежал от хозяина в монастырь, разумом самостоятельным постиг слагаемые богословия и, став расстригой, возымел мужество разразиться учением, радикально отличным от учения действующей православной церкви. Ему было дано такое слово, которое сходу впитывалось слушателями и распаляло их поделиться им с другими.

Суть проповедей Феодосия, как уловила ее Кейт, сводилась к призыву:

— Русь, оборотись к наставлениям Христа и прими те правила жизни, которые были в первых христианских общинах: никто никому не раб и не господин. У разных людей должны быть разные обязанности, но одинаковые права, ибо все взаимосвязаны единым божественным духом и равны перед Господом. Русь отступилась от истинного христианства. А церковь православная освящает и богопротивное разделение верующих по имуществам, и вериги, в коих богатые держат бедных. Её епископы и попы учат не по заповедям Христа, а по человеческим преданиям и вместо духовного поклонения Богу зовут поклоняться идолам на иконах.

Слово холопа Феодосия, передаваемое из уст в уста, было прельстительным среди «люды просты нравом». Прельстительным настолько, что и через сто с лишним лет не выветрилось из умов. Пагубность его ереси патриарху Иоакиму приходилось разоблачать не раз.

Князь Голицын собрал в своей знаменитой библиотеке богословские труды на нескольких языках и отлично разбирался в истории ересей и на Руси, и в Европе. Но диспутов теологических чурался. Личного отношения к смутьянам-мыслителям напоказ не выставлял. Отказать ему в причастии у патриарха не было повода. Но въедливо наблюдая за Голицыным и при царе Фёдоре, и при Софье, Иоаким видел:

— Реформаторский зуд князя — еретический. Ему с переменами к лучшему милым делом было подкапываться под стержень царства — под устоявшуюся за века иерархию сословий. Меры по её трансформации он вводил в созвучии с ересью Феодосия. Князь, как и холоп, явно впал в греховные мечтания о торжестве той вожделенной каждым справедливости на земле, которая по воззрению Иоакима была возможна лишь со вторым пришествием Христа.

В реформах Голицына патриарху мерещилось воплощение мифа еретиков об установлении всеобщего счастья без всеобщего искупления грехов. Но курс князя на уравнение русского большинства с русским меньшинством проводился аккуратно, поступательно и признать параллель между ним и ересью Феодосия Иоакиму не давалось. Он не мог, не оконфузившись перед всей паствой, осудить набиравшую популярность политику правительства в целом. Доказательств того, что она чревата разжиганием разрушительных страстей, у него не было. Но было предчувствие:

— Замыслы Голицына несут напасти существующему положению церкви.

И как раз это предчувствие стало главным при выборе патриарха в августе 1689-го: с кем ему быть?

Переезд Иоакима из Москвы в Троице-Сергиеву лавру в том августе описывался во всех изученных Кейт исторических трудах. Вот он туда по просьбе Софьи отправился, вот так-то там поступил. Но ни в одном из трудов его пребывание в лавре не расценивалось как судьбоносное для Руси событие. А в сознание Кейт оно впечаталось именно таковым. После того, как она выяснила — чем обернулось посредничество патриарха при вдруг вспыхнувшем разладе в царской семье.

За ворота лавры Иоаким въехал с намерением послужить Софье так, чтоб добиться от неё серьёзной уступки. Он не прочь был склонить царя Петра к возвращению в Москву и примирению с сестрой. Но с условием — пусть она удалит из Кремля князя Голицына и, оставаясь у власти, совместно с братом назначит новый состав правительства.

Патриарх замысливал не отменить, а ущемить регентство Софьи. И тем самым обеспечить постепенную передачу ею самодержавных полномочий Петру. Данный вариант исключал недоумения в политической элите и волнения в народе. Но он напрочь не устраивал царицу Наталью Кирилловну.

Она встретила Иоакима в лавре с неимоверной радостью не как миротворца — как долгожданного незаменимого соратника. Царице, сплотившей вокруг себя кровную родню и сватов, уже заказано было довольствоваться малым — отставкой Голицына и иже с ним. Напугав Петра угрозой убийства, она сожгла мосты к компромиссу с Софьей. Претензиями на свержение царевны были обуреваемы и все родственники царицы. Но для захвата верховной власти они остро нуждались в помощи патриарха и рассчитывали на неё. Мог ли он им её не оказать?

У Иоакима не было сомнений, кто Руси более ценен: поднаторевшая лишь в придворных интригах Наталья Кирилловна или спасшая от бунта государство и церковь Софья. Но с царицей патриарх был связан не только общей доброй памятью о канцлере Матвееве, но и единомыслием.

Её правда была сходна с его. Они одинаково были привержены традиционным устоям. Отказавшись от союза с кланом Натальи Кирилловны, Иоаким не просто бы огорчил идейно близкую ему группу-силу, но обрек бы её на политическое нивелирование. И, стало быть, остался бы один на один с правительством Софьи и Голицына, в планах которого он чуял ересь Феодосия. Предчувствие крамолы, которую могла допустить Софья в будущем, затмило рациональные симпатии к ней патриарха в настоящем.

Он не увёз Петра в Москву из лавры, а сам в ней поселился. С его присоединением к заговору царицы и Нарышкиных-Лопухиных их линия поведения была скорректирована. Патриарх запретил возводить напраслину на Софью и указал винить в мнимом покушении на Петра исключительно главу стрельцов и тайной полиции Шакловитого. По наущенью Иоакима настрочили письмо царя Петра к царю Ивану с лейтмотивом:

— Я возмужал до самодержавной власти, в сестре-опекунше не нуждаюсь, а ты, старший брат, будь мне наставником вместо отца.

Новая тактика в заговоре придала ему благопристойный вид: отстранение Софьи от власти не чрезвычайное, не злокозненное, а само собой разумеющееся явление. Было время регентства царевны и сплыло — пробил час взрослым царям обойтись без неё. Но не только изменение тактики предопределило успех заговора.

До приезда Иоакима в лавру оттуда за подписью Петра шёл указ за указом военным командирам: срочно прибыть в Сергиев посад, предстать предо мною и принести присягу мне лично. Все указы принимались к сведению. Но не к исполнению. Русские полковники, кроме одного, и полковники иностранные, прочитав указы, продолжали оглядываться единственно на Кремль. Там был реальный центр власти. С прибытием же в Троице-Сергиеву лавру Иоакима она стала превращаться в центр власти альтернативный. Факт пребывания в ней Первосвятителя рядом с Петром произвёл смятение как среди военных, так и среди гражданских чинов. Даже те из них, кому Пётр представлялся разгульным несмышлёнышем, растерялись:

— Если только его право на единовластие церковь признает угодным Богу, то как ему не присягать?

Союзу патриарха с царицей и Нарышкиными-Лопухиными царевне нечего было противопоставить. Когда Софье сообщали: вот те и эти чины подумывают ринуться в лавру на поклон к заговорщикам, она не впадала в истерику. Из кожи вон не лезла, чтобы удержать перебежчиков. Но и не пыталась повести закулисный торг о почётной капитуляции. Не предлагала заговорщикам разменять её контроль над войском и аппаратом управления на гарантии своего житейского комфорта после отставки. Вместо тайных переговоров Софья предпочла публичное действо.

Она сама, уведомив Москву, направилась в лавру. Вперёд были высланы гонцы с её письмом к Петру, в котором она требовала встречи с ним. Таким образом, Софья бросила вызов царице и ее родственникам:

— Напрямую и добровольно я готова уступить власть не вам, а только брату-царю.

Этот демарш Софьи на первый взгляд представлялся Кейт лишь актом отчаяния. Но, поразмыслив над ним, она увидела в нём глубокий смысл.

Исходя из своего понимания личности Софьи, Кейт вывела вывод, что встреча с братом была для царевны единственным шансом избавить себя от мук совести — всё ли я сделала для сбережения благополучия в царстве?

Кейт возомнила, что угадала, с чем царевна ехала в лавру. Со страстной мольбой к Петру:

— Можешь меня казнить, можешь миловать, но при единовластии своём не сворачивай реформ моего правительства. Они были выстраданы ещё твоим братом, царём Федором, и ты обязан нести личную ответственность за их продолжение. Ради процветания Руси.

Эту мольбу Кейт приписала Софье, отталкиваясь от реакции заговорщиков на её внезапный визит в лавру. Он переполошил их тем, что в критический момент слово рисковой царевны могло неизгладимо запечатлеться у Петра и внушить ему взять за пример образ царя Фёдора. А самостоятельный самодержец-реформатор никому из заговорщиков не был надобен. И именно поэтому они встречу Софьи с братом не допустили. Их конвой задержал царевну на пути к лавре и вручил ей текст, который перенесший шок Петр в угоду им без сопротивления подписал:

— Видеться с тобой, сестра, не желаю.

Она отказалась от любого кровопролития ради сохранения своей законной вполне власти. Государственный переворот, подлостью Нарышкиных затеянный и корыстным церковно-ведомственным эгоизмом патриарха Иоакима поддержанный, свершился.

Новый год в Московской Руси начинался в сентябре. С переходом её из 1689-го в 1690-й (впрочем, тогда летоисчисление велось от сотворения мира, а не от Рождества Христова, поэтому речь шла о 7198 лете) состоялся и переход верховной власти из одних рук в другие. Царевну Софью узурпаторы поместили под вечный домашний арест в московский монастырь. Канцлера Голицына отправили в дальнюю ссылку. Начальника стрельцов и тайной полиции Шакловитого казнили. Руководители иных ведомств карам не были подвергнуты — самых значимых из них просто уволили.

Смещение правительства Софьи и Голицына народу было преподнесено как следствие установления личного самодержавия царя Петра по согласию с царём Иваном. На самом же деле форма правления царством осталось прежней. Регентство царевны Софьи сменилось регентством царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной.

Царь Пётр, оправившись после переворота от страхов, охотой вникать в управление государством не возгорелся. И вполне довольствовался той же представительской ролью в Кремле, что и раньше. Мать не мешала ему размашисто предаваться играм в войну и хмельным увеселениям с товарищами по играм в Немецкой слободе — он утверждал все её решения.

Ключевые должности в Кремле заняли либо родственники Натальи Кирилловны, либо особо приятные ей лица. Новое правительство во главе с братом царицы, Львом Нарышкиным, было сформировано из дилетантов в управлении. И нечто своё новое во внутреннюю и внешнюю политику царства привнести оно не могло. Но, оставив в царстве всё как было, оно поставило крест на продолжении реформ в духе царя Фёдора, царевны Софьи и князя Василия Голицына. Движение Московской Руси к Царству Справедливости, основы которого в нём были заложены, остановилось.

Чины из правительства Натальи Кирилловны о благе общем не помышляли, а о благе личном заботились усиленно. Их казнокрадство устои уверенно шедшего к процветанию царства не подрывали и катастрофы в нём не предвещали.

Так Кейт представлялось из всего узнанного ею о жизни Руси в правление царицы Нарышкиной после госпереворота 1689 года. Но в 1694-м Наталье Кирилловне суждено было уйти в мир иной, и её сын Пётр, формальный самодержец, ещё больший дилетант в государственных делах, чем она с братом Львом, надумал сам с опорой на своих друзей-собутыльников вершить русскую политику. И признаки грядущей русской катастрофы Кейт сразу стала обнаруживать.

На этом своём шаге погружения в историю Руси через книги она то и дело вспоминала услышанное из уст инока Павла:

— Став реальным самодержцем, Пётр не по разуму начал действовать, а по побуждению Духов Злобы Поднебесной.

Каждый раз Кейт тщилась совершенно непонятное ей утверждение инока выветрить из памяти. Но так и не сумела. И чем больше она узнавала она о деяниях Петра, тем крепче делалось у неё мнение:

— Новый русский самодержец со всем разумным, исходящим от жизни, находился в полном разладе. А энергией к воплощению иррационального он обладал такой, какую можно было объяснить лишь воздействием на него необъяснимого. То ли злых духов из Поднебесной, как выразился инок Павел, то ли чертей из подвалов Преображенского дворца его матери или из кабаков Немецкой слободы, недоступных пониманию Кейт.

Самостоятельное правление Петра началось с того, что его страсть к играм в войну, сразу обернулась втягиванием царства в войну настоящую.

Через год после смерти царицы Натальи Кирилловны, в 1695-м, её ни на кого уже не оглядывающийся царственный сын сразу затевает сумасбродное — его лишь прихоти угодное. Приказывает понастроить из сырого дерева разных судов и на них по Волге и Дону перебрасывает огромное русское войско к Азовскому морю.

Первый их поход туда с ним во главе завершился безуспешной попыткой взять турецкую крепость Азов. В 1696-м Пётр мобилизует армию на второй поход и ценой её крупных жертв овладевает крепостью. Одерживает победу, которая царству не нужна вообще.

Крепость Азов имела гавань, непригодную быть базой флота, и с неё невозможно было обеспечить выход Руси из замкнутого Азовского моря к остро потребным русской промышленности торговым путям на море Чёрном. Азовские походы Петра были бессмысленны абсолютно не только для бурно развивавшейся экономики Руси, но и для её безопасности.

Главная угроза подданным московского трона в 1690-е по-прежнему исходила от крымских татар. Покончить с их набегами, терзавшими русских, как показал опыт походов князя Голицина на Крым, можно было только построив в Диком поле русские крепости и заперев татар за перешейком на полуострове. И лишь после этого можно было думать, что дальше делать: громить Крымское ханство или предложить ему стать вассалом не Турции, а Руси, — с передачей ей торговых портов Чёрного моря.

От кого-то, как предполагала Кейт, Пётр мог знать о голицынском плане покорения Крыма и доступа русских товаров к рынкам слаборазвитых по сравнению с Московской Русью стран. Но у него была одна лишь пламенная страсть — воевать. Строить крепости в Диком поле, заселять благодатные земли вокруг них русскими крестьянами — разве ему, наученному лишь играть в войну, это надо?

Убедившись, что никакие новые походы русского воинства прорыва Руси к Чёрному морю не обеспечат, Пётр в 1700-м начинает войну с владычицей моря Балтийского — Швецией. Ведёт с ней то утихающие, то вновь вспыхивающие битвы на суше и на воде. А в перерыве между ними, в 1711-м, учиняет ещё одну военную авантюру — против Турции. В походе в Молдавию он сам чуть не попал в плен и потерял право на обладание завоеванной обильно политой русской кровью крепостью Азов.

С того года вся превеликая энергия Петра бросается на войну со Швецией. У её короля Карла ХII подданных было полтора миллиона, у русского царя — 14 миллионов. Имея десятикратное почти превосходство в человеческих ресурсах Петр до 1721-го победоносную армию не выстроил. Шведское королевство он в союзе с европейскими недругами Карла Х11 измотал. Но желанных земель не отвоевал. Русское государство утвердилось на Балтике, заплатив шведам огромный выкуп — четверть всех своих годовых расходов.

Возвращение Руси на брега незамерзающего моря на северо-западе не было для её экономики излишним, поскольку удешевляло обмен русских сырьевых товаров на промышленные европейские изделия. Позарез же необходимым оно ей не было — торговля с западными странами через порт Архангельска отечественных товаропроизводителей вполне устраивала. Нового экономического бума русское государство могло достичь, только освоив плодородные земли необъятного Дикого поля и выйдя на рынки слаборазвитых стран из портов Чёрного моря. Но на том и другом внешняя и внутренняя политика Петра надолго поставила крест.

Измотав в 20-летней войне крохотную Швецию, он неразберихой в подготовке и проведении боевых операций истощил и своё огромное успешно развивавшееся до него царство, которое им в 1721-м было переименовано в Российскую империю. К тому моменту число подданных Петра, помпезно провозгласившего себя императором, сократилось на 20 процентов, а число плательщиков податей — почти на треть. Как ему с такой провальной политикой удалось усидеть на троне — Кейт стало ясно из трёх установленных ею обстоятельств.

Казнив больше тысячи стрельцов, учуявших в 1698-м начало катастрофы в царстве, Петр ликвидировал и их полки, и подразделения Поместного войска, состоявшие из дворян и содержавших их крестьян. Финансирование тех и этих крупных затрат от государства не требовало, и прежние русские правители их сохраняли, копя деньги на развитие экономики. Серебра-злата в 1698-м в казне имелось в достатке, и Пётр стал их размашисто тратить:

— Все вооружённые силы, а не только имеющиеся полки нового строя полностью должны содержаться государством.

На то, чтоб с 1700 года обязать деревни и городские слободы принудительно поставлять в армию солдат и отдавать их в безропотное подчинение офицеров-дворян, сред коих тон задавали иноземцы, много ума было не надо.

Рядовых в новых вооружённых силах неплохо кормили, их командирам хорошо платили и им не уменьем, а числом удалось в 1707-м подавить восстание казаков во главе с Кондратием Булавиным на юге стране. Но на принуждение шведов к продаже русским северо-западных земель на Балтике армии будущего самопровозглашённого императора, где приказы солдатам нередко отдавались через переводчиков, понадобилось ещё 14 лет.

Упразднением стрелецкого и поместного войск Пётр исключил повторение такого вооружённого бунта подданных против высшей власти, который он видел ребёнком в 1682-м. Но он не мог не знать, что в правление его отца были бунты подданных безоружных. Их толпы у Кремля заставляли царя Алексея Михайловича исправлять невыгодные им решений по чеканке медных денег и ценам на соль.

Было Петру также известно, что насаждением иностранных одежд и бритья бород для гражданских и военных служащих, переименованием боярской Думы в Правительственный Сенат, а приказов — в Коллегии он нажил немало неприятелей в высших сословиях. И уйму таковых обрёл в сословиях низших тратой достояния казны не на поддержку экономики, а на войны, в которых мало кто видел смысл.

С началом первого десятилетии ХVIII века лишённую здравого смысла, только им и его окружением одобряемую политику Петра ремесленно-торговая Москва в абсолютном её большинстве терпела только потому, что он ввергал царство в противоборство с внешними врагами:

— Раз они есть, надо сплачиваться вокруг трона.

Но её терпение могло в любой момент иссякнуть. И с 1703 года царь сгоняет тысячи подданных на строительство нового города в болотистых берегах реки Невы между Ладожским озером и Финским заливом. Через семь лет в город Санкт-Петербург, официально названный в честь апостола Петра, а неформально — именем действующего правителя царства, переезжает царский двор, а за ним — правительственные учреждения.

Перенесением столицы в город на невских болотах, формально всё ещё принадлежавших Швеции, Пётр избавил себя от толп возмущённых его провальной политикой подданных. Теперь его резиденцию окружали казармы военных, на которых он не скупился тратиться, и особняки новой облагодетельствованной им правящей элиты.

С разделением высших сословий на бояр, боярских детей и дворян Пётр покончил, родив Табель о рангах. Кто ему был более угоден, тот в том Табеле был выше и, соответственно, богаче. Но не желание выслужиться и получать солидное жалование от казны сплотило вокруг Петра всех военных и гражданских служащих. В решающей мере на сохранение его разорительного для страны режима сработало иное.

Сразу после переноса столицы из Москвы в Петербург Пётр свершил то, что изменило природу социально-экономического строя Руси. Она до того была царством, где высшим сословиям вменялось бремя служить трону, а низшее крестьянское сословие принуждалось к обеспечению их безбедного существования.

Любой из крестьян был прежде также несвободен, как самый знатный боярин и состоятельный дворянин. И так же независим в своей личной жизни и жизни его семьи. По указу же Петра от 1711 года земли и население деревень, коим надлежало содержать слуг трона, передавались им в собственность.

Лично свободные крестьяне таким образом превращались в рабов. Теперь состоящие на царёвой службе гражданские и военные чины их могли продавать семьями и поодиночке. Могли крестьянскими девочками и мальчиками расплачиваться за борзых собак, предметы дорогой утвари и украшения.

Одарив правящие сословия рабами, Петр не только кинул им дополнительную, помимо жалования, наживу. Пробудил у них невообразимые ранее амбиции: мы — сверхчеловеки и крестьянством, которое прежде по воле государства кормило наши семьи, можем теперь распоряжаться как своей скотиной. Все дворяне с превеликой радостью приняли статус рабовладельцев. Но все они, включая возведённых на высшие ступени Табеля о рангах, сами сделались бессловесными рабами трона:

— Не угодил ты очередной глупой прихоти царя — деревни с рабами потерял, угодил — вот тебе в собственность ещё две-три сотни крестьянских семей с государственных земель.

Неукротимая жажда обладания рабами стала нормой в служилых сословиях. Ради этого они готовы были пресмыкаться перед Петром, добивались повсеместного исполнения любых его, даже абсурдных, распоряжений. А народное недовольство ни из Москвы, ни из близких к ней, ни из дальних от неё провинций до царских палат, окружённых казармами и дорогими особняками в новой столице на невских болотах, не докатывалось.

Социальное перерождения строя в царстве сопровождалось одновременно и его национальным перерождением. С того 1698-го, когда новоявленный самодержец повелел служащим брить бороды, одеваться по-европейски и европейской же моде следовать во всём, число ежегодно въезжающих на Русь иностранцев не скакнуло вверх.

В правление царей Алексея Михайловича, отца Петра, его брата Фёдора и царевны Софьи оно было даже бóльшим. Но при них в царство прибывали ценные технические и военные спецы, которые отработав-отслужив своё за жалования, убывали на родину. При Петре же в Москву и затем в Петербург из Европы во множестве хлынули те, чьё достоинство заключалось лишь в том, что они иностранцы. За то, что они, заняв какую-то госдолжность, научали русских служащих жить по-европейски им платили. А с 1711-го на них, как и на всех прочих царёвых слуг, распространилось право получать от трона деревни с русскими крестьянами-рабами.

Явление в Петербурге иностранных рабовладельцев сорвало единственный шанс на то, чтобы социально и национально перерождённый Петром строй русского государства уцелел — не последовал за ним в могилу ни в 1725-м, ни позже.

«Птенцы гнезда Петрова», сразу усадившие на трон его супругу Скавронскую, а в 1727-м — его 11-летнего внука Петра II, ни о каком возврате к традиционным устоям не помышляли. Но из-под их влияния новый император был вырван князьями Долгорукими. А те, видя, что при установленных порядках всё в стране приходит в жуткий упадок, настроили юного Петра плавно с порядками этими покончить . Царский двор переехал в Москву. За переносом столицы обратно в Москву должны были последовать перемены в устройстве государства.

Внезапная смерть Петра II, случившаяся в 1730 году, — вероятно, не без участия иностранных лекарей, — не заставила князей Долгоруких отказаться от своих намерений. У них и князей Голицыных было большинство в Верховном Тайном Совете, и этот орган власти они решили сделать ответственным за пересмотр политики в империи, подписав Кондиции — договор с племянницей Петра Анной Иоанновной Романовой:

— Ты, милая, займёшь престол и будешь олицетворять самодержавие, мы станем его осуществлять.

Она, Анна, дочь Ивана — сводного брата Петра I, некогда была насильственно выдана царствовавшем дядей за разъеденного алкоголем герцога Курляндского и в 1730-м вдовствовала в его резиденции. Предложенная Кондициями роль пришлась ей по сердцу. Она подписала предложенный ей документ. Но императрицу обложили в царском дворце гвардейцы-иностранцы и вынудили этот документ разорвать. Десятилетнее правление Анны Иоанновны стало правлением иноземцев, при котором об отказе от насаждённого за три десятилетия социально-национально перерождения в укладе русской жизни любому дворянину даже слово молвить стало опасным.

В 1641 году дочь Петра I и Скавронской Елизавета получила трон, сбросив с него малолетнего родственника Анны, и очистила царский двор от сановников-иностранцев. Но окружившие её русские по крови дворяне никаких перемен уже не желали, и с ними вместе она иноземный дух в отношениях между сословиями, навязанный стране её отцом, усилила.

Рабская зависимость низов от верхов, которая до Петра I бытовала в только Европе, в царствование Елизаветы формализовалась. Новые вотчинные инструкции разрешали дворянам диктовать крестьянам нормы их хозяйственной, семейной и религиозной жизни. Новые царские акты снимали все преграды для широкой продажи крепостных земледельцев. Дворяне не получили права казнить дарованных им крестьян, но могли розгами безнаказанно запарывать их до смерти.

Творивший в середине ХVIII века поэт Александр Сумароков посвятил действующей государыне такой стих:

Во дщери (дочери) Пётр опять на трон взошел,

В Елизавете все свои дела нашел.

Дело отца по обращению крестьян в живую собственность дворян Елизавета Петровна упрочила без сомнений. С одиночными бунтами против этого, вспыхивавшими в деревнях сотен уездов, приказывала расправляться без сожаления.

Ей, незамужней царице, с молодости запросто менявшей любовников, детей не было дано. Наследником русского престола она провозгласила Карла Гольштейн-Готторпского — сына своей родной сестры Анны. Этот её племянник приходился также внучатым племянником Карлу ХII, а потому имел право претендовать на шведскую корону и очень огорчился, что тётка принудила его дожидаться высшей власти в диковатой, непонятной ему Российской империи.

До вступления на трон в 1761 году под именем Петра Фёдоровича Карл русский язык не освоил, а обитая средь придворных царицы Елизаветы, усвоил:

— Остаться самодержцем я могу только при терпимости ко мне тех дворян-рабовладельцев, за которыми стоит сила казарм в Петербурге.

И он специальным Манифестом ублажил их, даровав освобождение от обязательной военной службы государству:

— У кого в достатке крестьян-рабов, тот может жить в собственное в удовольствие их подневольным трудом и продажей, ничем себя не обременяя.

В лице Петра Фёдоровича придворная элита рабовладельцев нашла царя-императора ей в общем податливого. Но не всегда вменяемого и часто взбалмошного. И потому уже в 1762-м уготовала ему рукотворный уход на тот свет, присягнув его жене — чистокровной немке Софии Августе Фредерике Ангальт-Цербстской.

Она, обвенчанная с наследником престола Петром Федоровичем в 1645-м, из года в год посылала поздравления ко дню рождения самым влиятельным рабовладельцам, каждому из них выказывала всяческое радушие в общении. Им нравилась её основательная рассудительность, и они Фредерику, не имевшую никаких формальных прав на трон, короновали как императрицу Екатерину II.

Она, окружая себя преданными ей разумно-деятельными фаворитами, многое в империи толково поменяла и упрочила живучесть сложившегося государственного строя. А вместе с тем сильней затянула петли на шеях крестьян-рабов в нём. И в истории её правления Кейт увидела то явление, которое заметила ещё когда вникала в события Гражданской войны в России в 1918-1921 гг. и которое в значительной мере сказалось на ходе этой войны.

В 1776 году Екатерина подписала указ, запрещавший крепостным крестьянам жаловаться на любые зверства дворян. А это резко изменило трактовку мифа, возникшего сразу после смерти её мужа в 1762-м. В том году из уст простолюдинов чуть ли не во всей империи можно было услышать:

— Супруг царицы Пётр Фёдорович не сам по себе почил — его сгубили дворяне за то, что он замахнулся отменить учиненное его дедом Петром 1 богопротивное. Убит он был за намерение вытащить крестьян из рабства помещиков, а казакам вернуть их самоуправные права.

Этот миф порождался жаждой рабов-крестьян иметь царя-избавителя от неправды, и Пётр Фёдорович остался бы таковым в их умах. Но Екатерина, в 1767-м ужесточив рабство, отняла надежду на его послабление и миф о благословенном её муже зазвучал по-новому:

— Пётр Фёдорович сберегся от злодеев-дворян — укокошили-похоронили они подставное лицо, а царь сбёг из Петербурга и где-то до поры до времени таится.

Чем шире второй вариант мифа распространялся, тем чаще незабвенный Пётр Фёдорович представал во плоти. Кто из самозванцев хоть более или менее убедительно себя подавал, того встречали в деревнях с иконами и колокольным звоном. Каких-то мнимых царей-избавителей власти хватали-вязали и ссылали на каторгу в считанные недели, с какими-то не могли справиться за месяцы. Но спрос на Петра Фёдоровича, устремленного «льготить» простолюдинов, униженных предыдущими правителями полным бесправием, нарастал мощно. И когда он достиг пика для царской роли нашелся талантливый исполнитель — казак Емельян Пугачёв, который в битвах царского войска с Пруссией и Турцией добыл чин офицера. Только ему одному из четырёх десятков уже прежде явленных Петров Фёдоровичей удалось превратить народное почитание мифического образа в опаснейшую для Екатерины II силу.

Осенью 1773-го Пугачева как царя, сберёгшегося от придворных злыдней, не всерьёз, а понарошку признавали всего 80 разозлённых на высокопоставленных чинов казаков у реки Яик. А зимой того же года его приказы как настоящего Петра Фёдоровича готовы были исполнять уже около 35 тысяч вооружённых людей.

До весны 1774-го отряды Пугачёва установили свой контроль на обширных землях Яицкого казачества, Оренбуржья, Урала, Прикамья и Башкирии. Нередко они брали военные крепости и города не оружием, а пропагандой, засылая в них агитаторов с призывами к забритым в регулярную армию солдатам из крестьян и посадских:

— Братья, плюньте на присягу Катьке, самоуправно усаженной барами на трон — переходите на службу к истинному царю.

Не столько боевыми действиями, сколько пропагандой Пугачёв легко покорил Нижнее и Среднее Поволжье. Летом 1774-го он, заняв с ядром войска Саранск и Пензу, объявил о походе на Москву и выпустил своё Всенародное Известие:

1. Крепостные крестьяне из собственности дворян подлежат переводу в подданство царской короны.

2. Казакам даруются такие вольности, какие были в Московском царстве.

3. Неприятели иноземного обличья награждаются бородами и правом пренебрегать иноземными платьями.

Во всех почти церквях поволжских городов зазвучали здравицы в честь царя Петра Фёдоровича. Хвалу ему в лице Пугачёва воздавало более чем миллионное население Казанской и Нижегородской губерний и большинства уездов Московской. Крепостные в деревнях воспринимали его не только как царя-освободителя, но и как мессию, призванного свершить Страшный суд над мерзавцами-дворянами. И желающих помочь ему такой суд свершить оказалось великое множество.

С вестью о приближении отрядов Петра Фёдоровича на Каме ли, на Волге ли крепостные крестьяне сбивались в толпы и шли громить-жечь помещичьи усадьбы. Тысячи и тысячи дворян-мужчин, их жён и детей были забиты, повешены, утоплены. Не гнушались самосуда над уцелевшими барскими семьями и занимавшие села-города простолюдины из отрядов Пугачёва.

Подобного, как точно знала Кейт, не происходило в ходе восстания Степана Разина во второй половине ХVII века — тогда летели головы лишь сановников царя Алексея Михайловича, пристрастившихся к угару роскоши:

— Смерть вам за казнокрадство!

Восстание во главе с «атаманом всех рек: Дона, Волги, Хопра» Кондратием Булавиным в 1707-м было восстанием против носителей насаждённых Петром I иноземных порядков, урезавших самоуправление на казачьих землях. Уничтожать же не являвшихся в то время рабовладельцами дворян с чадами за то, что они дворяне, никто не помышлял.

За минувшие 64 года ХVIII века рабство в русском государстве стало непреложным, и оно породило в нём немыслимое в века прежние — огромную жгучую Ненависть низших сословий к высшим. У высших же сословий, у дворян-рабовладельцев до восстания Пугачёва взгляд на крестьян-рабов был подобен взгляду на домашнюю скотину, которую иногда можно погладить, иногда — взгреть розгой. Но за презрительным отношением дворянства к простолюдинам как к недочеловекам таилась точно такая же Ненависть, что повседневно питали угнетённые к угнетателям.

Это открылось Кейт после изучения исхода решающих битв 1775 года. Тогда войско восставших против рабства уступило боевым частям армии Екатерины, поднаторевшим в войнах с внешними врагами. В этих частях русских солдат, на 25 лет оторванных от своих деревень и городских слобод, приучили к неукоснительному исполнению команд. И они, ведомые Траубергами, Декалонгами, Михельсонами, Фрейманами, Дуве и Брантами, одолели-таки отряды Пугачёва, Зарубина, Белобородова, Соколова. И потом стали карателями своих собратьев по сословиям.

Ненависть командиров-рабовладельцев к соучастникам бунта рабов и ему сочувствовавшим выливалась в приказы к их изощрённым казням, в вырывании им ноздрей, в отрубание ушей и пальцев рук-ног.

Карательные операции навели страха на простолюдинов Поволжья и Урала. Но и там, и в губерниях, которые не были охвачены восстанием, Ненависть рабов-крестьян к рабовладельцам нисколько не убавилась.

После того как в 1775-м голову Пугачёва воткнули на кол, а разрубленные части его тела положили под колёса телег и потом сожгли в Москве, новые спасённые от дворян Петры Фёдоровичи в империи не перевелись. Появлялись в ней эти цари-самозванцы до смерти Екатерины в 1796-м. Но число признававших их с каждым годом неуклонно уменьшалось. И, разумеется, не только потому что относительно молодые люди, выдававшие себя за мужей царицы-старухи, выглядели нелепо.

Ненависть к рабовладельцам клокотала в душах рабов по-прежнему — не слабее, чем при самозванстве Пугачёва. Проявлений её Кейт нашла предостаточно. Но выход этой Ненависти сдерживался как внутренними, так и внешними факторами, предопределявшими жизнь империи после разгрома крестьянско-казачьего восстания в 1775-м.

Реформами разумной Екатерины с её ясного ума фаворитами-любовниками в государство были внесены новшества, которые упорядочили управление царским двором. Разворовывать казну военным и гражданским чинам стало труднее и опаснее, чем при Петре I, Анне и Елизавете. А с полным усердием служить Екатерине стимулы у них появились отменные:

— В нашей воле такой карьер себе сделать, что почёт и славу принесёт и что позволит каждому из угодивших матушке-императрице огрести новые земли и новых рабов.

К безоглядной преданности Екатерине дворян располагала и внешнеполитическая обстановка в Европе. Двор царицы придал устойчивость русскому государству. А у государств его давних врагов-соседей, у Турции и Польши, всё больше проявлялись раздирающие их изнутри противоречия. Екатерина со своими фаворитами не преминула этим воспользоваться: и для того, чтобы поживиться за счёт турок с поляками, и для того, чтобы избежать повторения крутых беспорядков в самой России.

Уйма её простолюдинов, готовых бунтовать против рабства, была мобилизована в армию и брошена в сражения с внешними врагами. Командиры-рабовладельцы в непрестанных битвах рисковали жизнью вместе с рабами, и офицерский состав не скупился на дружелюбие к ненавидевшему его рядовому составу. Это сплачивало армию, и она вся в целом постепенно настроилась идти от победы к победе.

Екатерине удалось лишить турок господства на обширных и плодородных землях малонаселённого Дикого поля и отнять у них портовые города на Азовском и Чёрном морях. В 1783-м русская армия взяла под контроль громадный южный полуостров Кубань и заставила многовекового вассала Турции, Крымское ханство, признать над собой власть российской короны.

Сила русских войск, которая была проявлена на юге, заставила считаться с ней правителей европейских стран. И они при трёх разделах ослабевшей Польши дали добро на присоединение к империи Екатерины земель, на которых жили не только братские русским народы: малороссы, коих потом назовут украинцами, и белорусы, — но и сами поляки. Их столица Варшава стала провинциальным городом России.

Вместе с гигантскими территориями на юге и западе Екатерина получила семь миллионов новых подданных. То есть её империя грандиозно увеличилась как географически, так и демографически. А как приобретение новых земель, портов и семимиллионного населения сказалось на развитии русской экономики?

Задавшись этим вопросом, Кейт восстановила в памяти образ князя Василия Голицына, канцлера царевны Софьи. Исполнение его прагматичного плана поэтапного освоения русскими Дикого поля и покоренья ими Крыма реально могло завершиться до начала ХVIII века — и тогда, а не в конце этого века, в 1783-м, — оно дорогого бы стоило.

В правление Софьи и Голицына в русской экономике, основанной на труде лично свободных людей, было несчётное число точек роста. Они, используя передовые европейские технологии, успешно модернизировались и их промышленным товарам в царстве становилось тесно. И если бы им, по плану Голицына, после выдавливания турок из черноморских портов открылся выход на рынки слаборазвитых стран, индустрия Руси получила бы мощнейший толчок к развитию.

Такое могло произойти и в начале правления Петра I. Но он, отвергнув крымский план Голицына, вместо черноморско-азовских портов одарил царство огромными потерями русских воинов и растратами казны, надумав набегами на юг покончить с союзом Турции и Крымского ханства. Их провал ни роста, ни обновления русской экономики не прервал. И полным застоем ей даже бездарно проведенная Петром и опустошившая казну 30-летняя война с крохотной Швецией сама по себе не грозила.

Однако от того, что он в результате этой войны принудил-таки шведов продать России прибалтийские берега, русская экономика, по большому счёту, ничего не выиграла. Выход империи к Балтийскому морю был выходом на рынки стран, где спрос на промышленные изделия из России сводился к нулю. Порты на этом море лишь облегчали продажу им русского сырья, которое раньше экспортировалось исключительно через далёкое Белое море. Но за это пришлось заплатить тем, что было дороже любых денег.

Пётр не увидел никаких иных способов устоять против Швеции, кроме введения внеэкономического насильственного хозяйствования. У тех крестьян, что были отданы им в рабство помещикам, выгребалось всё на нужды войны. Фабриканты тоже получили крестьян-рабов — им в собственность передавалось население множества деревень, которое на старых и новых заводах вынуждено было работать только за скудную еду. Но и это, как была убеждена Кейт, не стало бы катастрофой для русской экономики, если бы с окончанием русско-шведской Северной войны рабство было отменено. Но оно, устояв до кончины Петра I, затем через преступления верхушки дворянства и пакостные потуги всего высшего сословия было насильственно укоренено. И экономика империи распрощалась с эффективностью.

У русских рабов на пашнях, в коровниках, в конюшнях и в заводских цехах не было ни малейших стимулов думать о производительности труда — вся продукция отходила рабовладельцам. А они, подстёгивая рабов розгами, покрывали их трудом свои запросы и о модернизации производства не помышляли. Высокопоставленные же дворяне позволяли себе шиковать, присваивая налоговые поступления в казну. Денег в ней хватало лишь на армию, призванную защитить высшее сословие от происков зарившихся на его достояние европейцев с турками и бунтов русских рабов.

Екатерина II, наведя элементарный порядок в управлении империей, увеличила накопления казны, и ей удалось создать армию крупную и мощную. Она своими победами превратила Россию в великую военную державу. Но её рабовладельческий строй сохранился и прорыв русского государства к черноморским портам и в Восточную Европу эффективность российской экономики не возродил. Какой окостенелой она в нём была — такой и осталась.

За добытые российской армией победы её рядовой состав, набранный из рабов, получил мзду от Бога, а офицеры-дворяне — от матушки-императрицы. Она, щедро раздавая им и те земли, что были завоеваны в конце XVIII века, и те, что издавна принадлежали государству, не поскупилась и передать им в собственность около миллиона ранее бывших в подчинении казны крестьян. Число рабов в экономике империи возросло значительно, производительность же труда в ней с ничтожно низкого уровня не поднялась нисколько.

В 1785-м из-под руки Екатерины II вышел документ, блиставший творческой фантазией — Жалованная Грамота дворянству. В ней этому сословию даровались такие вольности, какие можно было вообразить лишь в порыве вдохновения.

Сын авторши этого документа, Павел, унаследовавший после смерти матери в 1796-м русский престол, некоторые вольности в нём счёл излишними. Но их упразднение стоило ему жизни. О том, что именно урезание вольностей дворянства было главной причиной его убийства, Кейт говорил факт:

— Сын Павла, Александр, которого после расправы с отцом дворянская верхушка возвела на трон в 1801-м, немедля вновь узаконил всё прописанное в Жалованной Грамоте.

Суть взаимоотношений дворянства с крестьянством в новом ХIХ веке Кейт вылавливала в объёмных книгах историков. Но самое яркое представление об этой сути она нашла в строках краткого стихотворения поэта Александра Пушкина «В деревне»:

Здесь барство дикое без чувства, без закона

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

Склоняясь на чуждый плуг, покорствуя бичам

Здесь рабство тощее влачиться по браздам

Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут

Надежд в душе питать не смея…

В том же стихотворении Пушкина было объяснение — почему пахари терпят ярем до гроба и почему девы юные в деревне вынуждены уступать прихотям злодеев-дворян:

Младые сыновья, товарищи трудов

Из хижины родной идут собой умножить

Дворовую толпу измученных рабов…

В словосочетании «дворовая толпа» Кейт увидела понятие — «армия царского двора». Парней-крестьян из родных хижин перемещали на 25 лет в воинские казармы, палками приучали к послушанию дворянам-офицерам и превращали их в защитников барства дикого в экономике и в быту.

Русской армии с начала ХIX века и в последующие шесть его десятилетий приходилось время от времени вести сражения с неприятелями извне. И её боевая мощь, то чуть убавляясь, то чуть возрастая, всегда сохранялась. Поэтому она легко подавляла разрозненные бунты, направленные там и тут против рабства. Сопротивления ему, хотя бы мало-мальски сравнимого с восстанием во главе с Пугачёвым не случилось. Градус же Ненависти, которую рабы питали к рабовладельцам, из года в год оставался неизменно высоким.

Установив данный факт, Кейт поняла, что привело её в ступор по завершении ею изучения хода Гражданской войны неделю назад. Тогда она насчитала десять причин военного триумфа Ленина. Все они были идейно-организационного свойства и все приближали этог триумф, но не предопределяли его. Теперь же, работая с книгами в кабинете члена-корреспондента Академии наук СССР по отделению истории, ей удалось найти убедительнейшее толкование. Не было бы никакой победы Красной Армии в Гражданской войне, если б не зародившаяся в ХVIII веке ненависть меж сословиями России. В веке ХIХ она не только сохранилась — стала более масштабной.

С заменой юридического рабства крестьян на рабство экономическое в 1861-м эта Ненависть распространилась и на выходцев из простолюдинов, которые разбогатели на избытке рабочих рук на рынке труда. Новоявленные капиталисты уподоблялись дворянам и в одежде, и в образе жизни, и в поведении — и на каждого из них крестьянин ли, рабочий ли взирал, как на бывшего своего собственника: это барин.

Встречаясь где бы то ни было с тем или иным, любого происхождения барином, все мужики из деревень и заводских бараков снимали пред ним шапки или картузы и низко ему кланялись. Но при том все они мысленно держали в руках топоры.

Взрыв крестьянско-рабочей ненависти к барам в 1905-1907 годах царский двор загасил лютым насилием, использовав все свои вооружённые силы. Новый её взрыв, вызревший к 1914-му, он приглушил, втянув империю в бессмысленную для неё войну с Германией. На фронтах рядовой солдат под пулями вместе с барином об укоренённой злобе на него подзабывал. В тылу враждебные мыслей у крестьян и рабочих вытеснялись думой — лишь бы все воюющие воротились домой живыми.

Когда же бессмысленность насмерть биться с немцами стала очевидной и произошло свержение царя в феврале 1917-го, ненависть к барам наружу не вырвалась. Новая высшая власть, Временное правительство, провозгласив в стране свободу, равенство и братство, пробудило у низших сословий чувство собственного достоинства. Солдаты в армии всё реже смотрели на офицеров-дворян снизу ввверх, гражданские лица из крестьян и рабочих всё чаще отказывались выказывать почтение барам сниманием шапок-картузов и поклонами им. В деревнях многих уездов весной-летом 1917-го стихийно возникшие крестьянские Советы осмеливались самовольно присваивать барские земли. Но их захват погромами помещичьих усадеб, как правило, не сопровождался. Не запылало пламя ненависти к барам и после бескровной замены Временного правительства правительством Ленина. Оно, призвав рабочих и крестьян в губерниях, уездах, городах и деревнях брать в руки своих Советов все властные полномочия, положило начало трансформации их отношения к барам.

Ненависть масс к помещикам и капиталистам всех мастей, лишённым по декретам Ленина права собственности на землю, предприятия и недвижимость, постепенно сменялась на снисходительность к ним:

— Вы теперь — никто, мы — всё.

К середине 1918-го о выказывании подобострастия барам мало кто в Советской России уже думал. Но точно так же мало кто помышлял и о насилии над ними. Оно случалось тогда лишь, когда вооружённому активу Советов, наведывавшемуся в роскошные барские жилища в городе и на селе для изъятия у них денег, золота, драгоценных камней и картин-скульптур, оказывалось сопротивление. Такое бывало изредка. Как правило, обладатели ценностей, услыхав, что всё им принадлежащее заработано трудовым народом и должно быть передано созданному этим народом государству, не взбрыкивали.

Всем деятелям Советской власти: от председателя правительства Ленина до руководителей сельсоветов, — никакие столкновения между представителями разных сословий были не нужны. Им необходимо было спокойствие в стране. И в столице и в провинциях грамотные и неграмотные рабочие и крестьяне, получив должности от депутатов Советов, учились управлять заводами без их бывших хозяев и перестраивать все сферы жизни на принципах справедливости.

Но утратившие собственность и капиталы с новой властью смириться не могли. Обслуживавшим их прежде чиновникам и прикормленной ими интеллигенции она тоже претила. Горючую смесь недовольных ею составили все те, кому ласкало слух исходящее от простонародья обращение «барин». Они, баре, из городов-уездов центральной и северо-западной России стекались на южные окраины и на восток — в глубь Сибири. Там зародились их вооружённые формирования, и они после погрома Советов на Урале возвращавшимся домой из плена корпусом чехословаков, замахнулись на военное свержение действующей в России власти.

Когда ещё в Москве Кейт рассматривала первые боевые действия в начатой барами полномасштабной Гражданской войне, то для неё неожиданностью стало, что их первичным мотивом был мотив не материальный. Да, они, конечно, жаждали вернуть то достояние, что имели. Но особо всеми барами — в том числе и теми, кто до октября 1917-го жил на скромное жалование, — двигало иное:

— Хам восстал — Хама надо загнать в стойло!

Словом «Хам» с большой буквы баре обозначали тех крестьян и рабочих, что участвовали в становлении и укреплении Советской власти.

Первичный мотив: отомстить Хаму за намерение построить своё государство, — грел барам души, придавал им силы и уверенности в себе. Но этот же мотив сыграл с ними злую шутку.

Шанс на свержение Советской власти у военных вождей барства был реальным. Ленинское правительство, одержимое попыткой сходу заменить капитализм на коммунизм, обобществило в городах всё без разбору. Перевело из частной собственности в государственную не только крупные, но средние и мелкие предприятия в промышленности, торговле и сфере услуг.

Прежние формы свободного товарооборота в стране исчезли, а планово-регулируемые не возникли. Крестьяне отказывались поставлять в город продукты на условиях государства. И правительство Ленина, дабы не уморить голодом, красноармейцев, рабочих и остальных смирившихся с его властью горожан установило продразвёрстку — принудительное изъятие излишков хлеба и прочего съестного его вооружёнными отрядами.

Это нововведение раскололо деревню в отношении к правительству Ленина. Те её семьи, мужчины из которых погибли в Первой мировой войне или вернулись с фронтов покалеченными, сами жили впроголодь. Недоедали и те крестьянские семьи с уцелевшими главными кормильцами, что были обречены политикой царского двора на финансовую кабалу и не выпутались из неё в предвоенные и военные годы.

У бедняков нечего было изымать, и на их симпатии к высшей власти продразвёрстка не повлияла.

Другая крестьянская прослойка — середняки, большие семьи которых неимоверными усилиями и чрезмерным самоограничением в потреблении преодолели невзгоды до и во время войны, — продовольствия имели сверх того, что им было необходимо на пропитание. Их вполне устаивал декрет Ленина, предусматривавший раздел земли помещиков, капиталистов и монастырей по числу едоков в каждом деревенском дворе, и повсеместную власть Советов они восприняли как свою. Но введение Советским правительством продразвёрстки вызвало у середняков недовольство им. То добытое тяжким трудом немногое продовольствие, которое можно было продать, они отдавали, исподволь скрипя зубами на новую власть.

Третьей же, самой малочисленной и самой состоятельной частью крестьянства — кулаками, продразвёрстка была воспринята в штыки, то есть с откровенной враждебностью.

В сильно нищавшей в целом русской деревне в 1914-1918 гг. семьи с достатком не перевелись и прибавки дохода не лишились, поскольку многим мужчинам из них удалось откупиться от мобилизации в армию. Глав таких семей называли мироедами. Они сами работали не покладая рук и не гнушались жить за счёт мира односельчан. Наживались, давая им в долг, на процентах, на найме в свои хозяйства за харчи сирот и вдов, на перекупке товаров.

Кулаки, как и бедняки с середняками, помещиков считали паразитами и ленинский декрет «О земле» от души одобрили. Приемлемой вполне для них была и новая система власти, ибо они опутанных ими долгами односельчан могли делегировать в Советы как своих ставленников. А при том, наиболее хватким кулакам трудно было не возжелать самим стать новыми помещиками. Но — грянула продразвёрстка, из которой следовало, что не богатеть им впредь придётся, а делиться изобилием продуктов задарма. Их недовольство этим легко переросло в злобу к Советской власти. И они, используя своё влияние в деревнях, вс1 возможное делали, чтобы затолкнуть в формировавшиеся армии белых так или иначе зависимых от них середняков и бедняков.

Рядовой состав этих армий возрастал неуклонно. И остановить их продвижение из Сибири, с южных и северо-западных окраин в губернии с властью Советов Красной армии было не по силам. Но они, сжав кольцо вокруг оставшейся верной правительству Ленина центральной России, в 1919-м покатились обратно. Первопричину того, Кейт вряд ли сумела бы понять, не прибавь она к узнанному в Москве почерпнутых в Питере сведений из русской истории ХVII — первой половины ХIX веков.

За два столетия с лишним юридического и полвека экономического рабства крестьян они лишь единожды имели возможность избавиться от отвратной им неволи — в 1773-1775-м. И тогда, уже в самом начале восстания во главе с Пугачёвым, крестьяне-рабы обрушили смертоносное насилие на дворян-рабовладельцев и их семьи. Первыми выплеснули свою затаённую ненависть к ним. И тем самым вызвали у своих владельцев, прежде презрительно на них взиравших, безжалостную ненависть к себе, оборотившуюся с разгромом основных сил Пугачёва в казни, увечья и пытки всех причастных к восстанию.

С 1918 года всё было наоборот. Советы простолюдинов, получив власть без чьего-либо противодействия, покусились на достояние тех, к кому раньше обращались со словом «барин», а не на их жизни и здоровье. Баре же, как только созданным им войскам удавалось смести Советскую власть на той или иной территории, отдавали такие же зверские приказы, какие исходили от дворян царской армии Екатерины II. Те после 1775-го учиняли казни и издевательства над состоявшими в отрядах Пугачева и сочувствовавшими им. Эти со второй половины 1918-го тому же подвергали депутатов Советов, членов их исполкомов и любого из вступавшихся за них.

За каждым новым наступлением армий Колчака, Деникина и Юденича следовала новая беспощадная волна террора против мирного, не бравшего в руки оружия советского актива и слово за него замолвивших мирных же простолюдинов. Овладевшая барами ненависть к тем, кого они называли коллективным Хамом — к дерзнувшим утверждать собственное государство рабочим и крестьянам — границ не знала, и известия о ней разносились без конца и краю.

Линий фронтов с окопами и колючей проволокой между Красной армией и армиями белыми в 1918-1919-м не было. Поэтому об очередной жути террора белых все узнавали как в занятых ими губерниях, так и в губерниях с Советской властью. И везде срабатывало правило:

— Что посеешь, то пожнёшь!

Предавая смертям и пыткам по-советски настроенных простолюдинов, баре явно не ведали, что творили. Их ненависть, ненависть меньшинства населения России, вызвала к жизни затаённую, но не прорывавшуюся после октября 1917-го ненависть к ним абсолютного рабоче-крестьянского большинства.

Красная армия в 1919-м запела:

Смело мы в бой пойдём.

За власть Советов.

И как один умрём.

В борьбе за это.

Вспыхнувшая у красноармейцев ненависть придала им бесстрашие и непреклонность:

— Или мы — или они.

В тылу Красной Армии ненависть рабочих и крестьян к барам укрепила их солидарность с Советским правительством. В тылу же белых армий та же ненависть порождала создание партизанских отрядов, которые вредили им как могли. А мобилизованные в белые армии простолюдины в 1919-м более всего уже думали о том, как показать барам-командирам кукиш и улизнуть то ли в ряды Красной армии, то ли куда глаза глядят.

Меньшинство граждан России, вызвав своей ненавистью ненависть к себе её подавляющего большинства, обрекло белые армии на неминуемый крах. Триумф Красной Армии, конечно же, был бы немыслим без военного мастерства её командования, без умелой агитации с пропагандой и прочих слагаемых. Но все они вместе взятые решающего значения не имели.

Правительство Ленина, с его курсом на насаждение коммунизма, отняв у меньшинства собственность и ценности, мизерный уровень жизни большинства не повысила, а понизила. Рынок в стране рухнул. Продразвёрстка всю деревню в целом лишила возможности получать доходы. Жителям городов при регулируемом товарообороте продуктов и прочего доставалось меньше, чем они могли купить при рынке. Вера крестьянского и рабочего большинства страны в то, что ленинское правительство, может принести ему благополучие, в 1918-1919-м растаяла. Но вопрос — быть или не быть его благополучию в ближайшее время — первостепенным пробыл ненадолго. Со второй половины 1919-го таковым стал вопрос — быть или не быть в России беспощадному торжеству бар, верховодивших в белых армиях. И их коса нашла на камень.

Те крестьяне и рабочие, которые записались в Красную армию в 1918-м—начале 1919-го, и те, которые потом вливались в неё, убегая из белых армий, об ущербе благополучию их семей от установления Советской власти подзабывали. А о бытовавшем в России юридическом рабстве своих предков до 1861-го и о сменившем его и терзавших их самих рабстве экономическом они все вспомнили. И огромную популярность в Красной Армии набрал лозунг из букваря, по коему её неграмотных бойцов из деревень обучали чтению:

— Мы не рабы, рабы не мы!

Численность Красной армии с 1919-го по 1921-й увеличилась в пять раз, и от Белых армий осталось мокрое место. Тот их уцелевший костяк, у которого руки были по локоть в крови мирных просоветских граждан и те баре, которые во власти рабоче-крестьянских Советов видели исключительно власть Хама, успели улизнуть через порты Чёрного моря в Турцию, Сербию и Болгарию. Но немалая часть из эмигрировавших туда не спешила распаковывать чемоданы.

Баре разных мастей за границей тешили себя надеждой, что коллективный Хам, одержав военную победу над ними, быстро разочаруется в неприемлемой ему политике Ленина и свергнет его правительство. А сам по себе Хам, с невежественными своими мозгами, с управлением разорённой страной не справится и позовёт их обратно:

— Придите и наведите порядок!

Основания для такой надежды были. В том составе Красной армии, который разгромил белые армии, абсолютно преобладали крестьяне. Насмерть сражаться они шли против беспредельного произвола бар. А отнюдь не за переустройство России по коммунистическому учению неведомого им Карла Маркса и не за приверженное этому учению правительство Ленина.

Исход Гражданской войны был предопределён в столкновении двух ненавистей: ненависти из века в века униженного рабством большинства и ненависти унижавшего это большинство меньшинства. Первая из них впервые в русской истории взяла верх, потому что ею умело управляла коммунистическая власть. Но она, сыграв на ненависти крестьянско-рабочего большинства к барам и повергнув вождей белых, не могла оборотить эту ненависть в симпатии к своей политике. Все те проблемы, которые курс ленинского правительства на коммунизм породил, за годы Гражданской войны значительно обострились. И барам в эмиграции не зря мерещилось:

— Новый раздрай в разорённой донельзя России грядет — восстание простолюдинов против чуждой им политики Ленина и его правящей компашки неизбежно.

Если бы Кейт за чтением исторических книг в питерском кабинете деда её подруги не обнаружила те непримиримые противоречия между русскими сословиями, которые были заложены в ХVIII веке и сохранены в дальнейшем, то главная причина побед Красной Армии в 1919-1921-м так и осталась бы для неё загадкой. Главную же причину того, что курс на коммунизм при полной разрухе в России устоял до и после смерти Ленина в 1924-м, ей тоже было бы не уразуметь без чтения в том кабинете, без уяснения фактов русской жизни в веке ХVII-м. Не узнав её течения в два десятилетия в этом веке, она вряд ли смогла бы себе объяснить, как невероятное стало очевидным после Гражданской войны в России.

ГЛАВА 9. Три культа победоносного строя Сталина

Возвратившись в Москву, Кейт, конечно же, не выбросила из головы сложившуюся у неё в Питере версию:

— Что перво-наперво обеспечило незыблемость правительства Ленина по завершению Гражданской войны?

Но, возобновив походы в архивы, она не стала и специально искать подтверждения этой версии. Просто отслеживала по документам разных фондов, куда и как шла России с 1921-го.

В ноябре того года войска Красной Армии подошли к Крыму. Там бряцали оружием самые непримиримые с Советской властью ошметки Белых армий под командованием барона Врангеля. Они надеялись и верили:

— Здесь, за неприступным глубоким рвом с рядами колючей проволоки на перешейке, отделяющем полуостров Крым от материка, нам ничто не угрожает. И отсель мы, с оружием, продуктами и деньгами от стран Антанты свершим через год-два наш новый поход на всё более изнывающую от разрухи страну Ленина.

Но боевой дух и военное мастерство Красной Армии поставили крест на надеждах врангелевцев на реванш. Противостоять её штурму полуострова они не сумели. Дать последний бой ни в степях, ни в городах Крыма не решились.

С гудками пароходов, уносивших за границу разношерстные боевые части Белых армий, мир в бывшей Российской империи не настал. На её территории ещё остались готовые сражаться с правительством Ленина вооружённые группировки. Но каждая из них в любой из провинций жалко выглядела перед мощью Красной армии.

От военной угрозы прежних врагов сложившаяся в стране система коммунистической власти избавилась. Отъявленных же врагов новых она не обрела. Но число её откровенных неприятелей в 1921-м из месяца в месяц возрастало так, что сулило ей бесславный конец.

Во всех губерниях — как не покорённых Белыми армиями, так и освобождённых от их контроля — все распорядительные полномочия находились в руках рабоче-крестьянских Советов. С ними в последние годы Гражданской войны вновь согласилось ладить и разозлённое на них кулачество. Враждой с Советами оно наступило на грабли. Они, передав ему и прочим крестьянам земли помещиков, лишь изымали у него избытки продуктов, а администрации вождей белых требовали и задарма кормить их войска, и возвратить все сельхозугодия прежним владельцам.

И деревня, и город в общем и целом признали, что Советская власть — лучшая из возможных. Но её политика в провинции предопределялась не просто крестьянами и рабочими как таковым. Последнее слово в сельских, уездных и губернских Советах принадлежало тем из них, за которыми были штыки силовых структур правительства Ленина и которые разделяли его курс на коммунизм. А он большинством населения терпим был лишь как меньшее зло в сравнении с террором белых и насаждаемыми ими порядками.

Архивные документы 1921-го говорили Кейт, что с каждым новым военным успехом бойцов рабоче-крестьянской Красной Армии их родственники и земляки в городах и весях всё более склонялись к убеждению:

— Советская власть — наша власть, а коммунизм от неё нам не надобен.

Лозунг «За Советы без коммунистов!» овладевал умами и выливался в действия. Сообщений из провинций о том, где бунты крестьян и забастовки рабочих пресекались уговорами, а где силой, Кейт нашла в архивных фондах предостаточно. Читая эти сообщения, она не могла не заметить причудливости в смеси мотивов массового возмущения коммунистами в Советах…

В стране, истощенной войной с немцами-австрийцами и разорённой в битвах русских между собой, дух уныния не царил. Победу красных над белыми рабоче-крестьянское большинство считало своей победой и чувствовало прилив самоуважения. Оно ставило крест на возвращении господства прежних хозяев жизни. И крестьяне с рабочими, видя заросшие бурьяном-кустарником поля и заводы-фабрики с выбитыми окнами и пробоинами в стенах, рук не опускали…

Часть IV. СВЕТ ГЕРБА СССР.

Глава 10. Вирусы от Хрущёва. Наркоз от Брежнева. Яды от Горбачёва.

— Переведи, пожалуйста, на английский это русское слово — чужебесие, попросила Сашу Кейт

— Оно не поддаётся переводу. Его нет в словарях. Им в разговорах с дядей Димой мой отец Петр Андреевич, который в понятие «чужебесие» вкладывает глубокое довольно содержание. Рассказать — какое?

— Конечно.

Перед ними на столик было положено меню. …Кейт к нему не прикоснулась…

— К майской поездке 1985 года Горбачёва в Ленинград была приурочена публикация постановления ЦК КПСС «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма». Оно всем инстанциям вменяло предпринять всё возможное против злоупотреблений спиртным. Но за лето убойные аргументы за трезвость в общество не были вброшены. Продажа же хмельного в стране резко сокращалась. Осенью 1985-го в винно-водочных магазинах возникли нескончаемые очереди, в которых декламировали:

На недельке, до второго

Закопаем Горбачёва.

Откопаем Брежнева —

Будем пить по-прежнему.

В хоре недовольных антиалкогольной компанией голос моего отца не звучал.

Он не был равнодушен к выпивке: охмеление не ведет к истинному веселью и творческим открытиям, а дверь к ним приоткрывает.

Ему лимиты в торговле спиртным претили. Так же, как и всем тем, кто часами стоял в очередях за веселящей бутылкой.

Но его пугала статистика. Потребление алкоголя на душу населения возросло в СССР с начала 1950-х до начала 1980-х почти в три раза.

Чувство меры, которое советские граждане теряли от неурядиц в жизни, надлежало хоть как-то восстанавливать. Поэтому за пусть даже тупую и примитивную борьбу с пьянством отец корить Горбачёва не смел.

Средь всех доходов государства, поступавших из розничной торговли, доходы от продажи спиртного составляли 25 процентов. Ограничивая вино-водочную торговлю, Горбачёв лишал бюджет СССР десятков миллиардов рублей. И тем самым урезал расходы на благополучие огромного числа непьющих граждан — свершал диверсию против них.

Охавшим на сей счёт отец не противоречил. А в голове вертел: не фиг скулить по разлитому молоку, когда корова жива-здорова. Коль Горбачёв сподобился на заведомо непопулярные меры, значит он настроен на преобразования в стране категорически. А это важнее всего.

Все нервные и финансовые потери от первых тяп-ляп внедрённых нововведений при твёрдости Горбачева в здравых реформах испарятся. Сразу же, как только он, освоившись в Кремле, возьмёт в руки волшебную палочку.

Взмахнёт ею Горбачёв раз — миллионы и миллионы граждан отвыкнут стоять в очередях за водкой-вином. Взмахнет ещё раз — трезвые доходы казны стократно превысят хмельные.

Образ волшебной палочки, которой Горбачёв мог произвести чудесные превращения, отец не придумал.

Его в 1982-1984-м трижды командировали в Китай — исполнять обязательства по контракту в рамках межправительственного соглашения. И ему от показанного и рассказанного китайскими авиаторами в те годы тот образ сам подспудно навязался. Но он с ним ни перед кем не носился. И впервые о нём обмолвился лишь тогда, когда повод подвернулся — в декабре 1985-го. На вечеринке в кругу друзей из возглавляемого им конструкторского бюро.

Ужин в шоколадном зальчике ресторана «Прага» был устроен по случаю приказа министра. Им объявлялась благодарность с выплатой премий. Их наработки успешно прошли лётные испытания.

Они сыпали в тостах друг другу комплименты. Хвалили заказчиков и подрядчиков. Но кто-то вдруг возроптал: на авиазаводах-то у нас — порядок, а вокруг — нелады всё круче. И в металлургии, и в станкостроении, и на транспорте…

Пошли гадания — Горбачёв заявил себя реформатором, а в достатке ли у него пылу-жару? И хватит ли ему ума на расправу с прорвой неурядиц?

Выплеснулось мнение:

— То, что повсюду наперекосяк, новому лидеру страны не исправить — до тех пор, пока он не перетасует кадры в партии и государстве сверху донизу.

Это мнение аукнулось за столом — как родное: только так. Чины в столице и в провинциях себя всевозможными льготами обеспечили, им какие-то перемены к лучшему нужны — как тюленям тюбетейки. Чихвостить их надо в хвост и в гриву!

Вопли о кадровой чистке отец слушал-слушал и в паузе меж ними встрял:

— Бейте меня семеро — но в свои сани не затащите. Я блох в галстуках руководящих товарищей искать не стану.

Наш аппарат управления вышколен и сегодня каблуками стучит от рвения — как блеснуть в беспрекословном выполнении директив. Посмотрите, как он с майского постановления ЦК взялся нас, грешных, вытрезвлять-запугивать. В семь последних месяцев за перебор в выпивке исключено из партии и уволено с работы больше лиц, чем в семь предыдущих лет.

Перегибы во рвении доказывают: дисциплины и энергии в кадрах власти — хоть отбавляй. Обяжет их завтра Горбачёв полюбить и внедрить тот инструмент, который в Китае действует как волшебная палочка, — сработают они всем нам на радость еще как.

Отец замолк, ожидая отпора от хулителей кадров. Но вместо того его стали тормошить: ну-ка, ну-ка, Пётр Андреевич, заикнулся ты о китайской волшебной палочке — давай-ка о ней поподробней.

Ему кочевряжиться не вздумалось.

Он напел куплет песни, которая нравилась Сталину и Мао Цзедуну, — «Москва—Пекин». А потом строку из него «Русский с китайцем — братья навек!» — переложил на свой лад:

— Русские и китайцы в ХХ веке одним политическим лыком шиты.

Они точно скопировали наше жизнеустройство в конце 1940-х—начале 1950-х. Получили от нас помощь кредитами, техникой, подготовкой специалистов и рывком в экономике подивили мир. А в 1960-е застопорились в экономической поступи. Так же, как и мы.

Сладку ягоду, как выразился отец, русский с китайцем ели вместе, горьку ягоду — поодиночке. Самодурство Хрущёва разорвало советско-китайскую дружбу — две страны пошли разным путями. Но под схожие откосы упадка. Теперь же китайцы от своих проблем ударно избавляются. Мы в своих — вязнем, как в грязи, которая к горлу подступает.

Отец сопоставил то, что увидел в Китае в первую командировку в 1982-м, с тем, что запечатлел в недели командировки последней, в 1984-м. И преподнёс картинки жизни, которые говорили: китайцы ставят в экономике рекорд за рекордом. С неподдельным энтузиазмом на лицах.

План реформ Дэн Сяопина, принятый в 1978-м, основ системы социализма не затронул. Какими они были, такими и остались. Но в них реформы Дэна вдохнули нечто животворящее. То, что придало экономике Китая ускоренное саморазвитие и привело к взрывному росту общего благосостояния.

Встав из-за стола, отец подошёл к стене, крупно вывел на ней рукой слово «СТИМУЛ» и произнёс:

— Вот название инструмента, который сработал в Китае подобно волшебной палочке. Новое качество его экономики достигается новой мотивацией к труду у работников. Дэн Сяопин убедил китайские кадры широко её применить на производстве и в торговле — и всё пошло-поехало. Чудеса в жизни случаются, если полно желающих их творить.

Отец вернулся на своё место за столом и добавил:

— Наша экономическая модель ничем не лучше и не хуже китайской. Они по природе — сёстры-близняшки: что во здравие одной, то здорово и другой. И если Горбачёв не дрогнет в намерении осчастливить нас реформами, то изначально ему вообще нет смысла своим умом пыжиться. Надо лишь мобилизовать кадры на распространение в советской экономике тех же импульсов к саморазвитию, что и в Китае.

Кто-то в застолье с его выводом не согласился:

— Чем вдохновляется юный, тем зрелый не всегда даже взбадривается. Китайцы засучили рукава в построении их экономики с конца 1940-х, мы — с начала 1920-х. Она у нас значительно сложнее. А производственный и научно-технический потенциал в СССР гораздо более мощный, чем в КНР. Для модернизации советской экономики нужны совершенно иные программы, чем для китайской.

Отец хмыкнул:

— А разве я, курам на смех, призывал раз плюнуть и вместо песни «Москва—Пекин» ввести в моду песнь «Пекин—Москва»?

Мы в реформах должны учитывать не только своеобразие экономики СССР, но и особенности запросов своих граждан. Капитальный ремонт в своём доме нам предстоит вести по-своему. Но, чтоб запустить реформы, Кремлю абсурдно по-своему толочь воду в ступе. Поэтому я и брякнул: изначально, подчеркиваю, изначально Горбачёву резонно от добра не искать добра, а уподобиться Дэн Сяопину. Повторить первые шаги его реформ — в сути. А не по длине или ширине. Вольному воля, спасенному — рай.

Закруглить разговор отцу не позволили. Один из друзей попросил его надеть китайские очки и сквозь них взглянуть на проблемы в СССР:

— Что конкретно ты на месте Горбачёва перво-наперво бы сейчас сделал, дабы у нас такой же был прок от перемен, как в Китае?

Все в застолье оживились: растравил нас — отдувайся! Отец, на миг обомлев, ткнул за спину большим пальцем в приоткрытую дверь:

— Там, в соседнем зале, минут пять назад звучал голос певца Юрия Антонова. Он задушевно сознавался в равнодушии к улицам центральным — высоким и важным — с витринами зеркальными, с гирляндами огней:

А мне милей не шумные, милей одноэтажные

От их названий ласковых становиться светлей.

Пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную

И на Тенистой улице я постою в тени…

Те улицы, названия которые ласкают слух Антонову, находятся, вероятно, в южных городах, где в отличие от городов на иных наших просторах, в магазинах летом продают свежие фрукты. В другое время года на Абрикосовых и Виноградных обычно можно купить только хлеб, сахар, крупы, консервы, леденцы. Как и на всех улицах Советского Союза.

Выам известно: если на прилавки гастронома в каком-то нашем городе выбрасываются колбасы, копчёная рыба, сливочное масло, сыры, шоколадные конфеты, то за ними сразу выстраивается очередь.

Вы знаете, что нехватка качественных продуктов во всей стране с каждым годом всё острей и что очереди в гастрономах всё многолюдней. Почему?

Раньше я думал, что продовольственный дефицит у нас вызван букетом причин. Теперь же считаю, что причина ему одна-единственная. Она обнажилась, когда в волжской деревне, где живёт моя тётя, мне в ухо хлестнула частушка:

Слева — молот, справа — серп.

Это наш советский герб.

Хочешь сей, хошь боронуй.

Что начислят, с тем кукуй.

Тракторист в той деревне сегодня гарантированно получает за объём проведенных им посевных работ по ограниченным расценкам. И ему хоть кол на голове теши — он не обеспокоится: вырастет ли что-то на поле или нет?

Комбайнёру платят за количество тонн, выгруженных из бункера его комбайна. И ему не жарко и не холодно от того, сгниёт ли собранное им зерно на току или попадёт в закрома государства.

Доярка ничего не потеряет, если молоко от её коров скиснет на ферме — сколько литров она надоила, за столько ей выведут сумму в зарплатной ведомости.

Нормирование в оплате труда с гарантией ограниченных выплат действует не только в колхозах и совхозах, но на мукомольнях, молокозаводах, мясокомбинатах. Переработчикам сельхозпродукции, как и полеводам с животноводами, абсолютно все равно — будут ли изготовленные ими продукты куплены или сгорят синим пламенем. Все свой ограниченный заработок в любом случае получают.

Армия кормильцев СССР не завязана на покупателей. Ни малейшего интереса не имеет в том, чтобы в магазины поступало продуктов как можно больше и как можно лучшего качества. И оттого именно зерно в нашей стране гниёт, молоко прокисает, мясо и рыба протухают, а сотни миллионов граждан в гастрономах часами стоят в очередях.

В Китае, где так же, как и в СССР, заработок кормильцев не зависел напрямую от кошельков едоков, прежний товарный поток от поля-фермы до прилавка не разрушили. Но коллективам и семьям крестьян разрешили с долей их продукции самим выходить на покупателя: всё, что от него получили, делите меж собой.

Сначала эта вольная доля была мизерной. По мере же складывания механизма сбыта она стала возрастать. Крестьянам, а вслед за ними и переработчикам сельхозпродукции был даден шанс на неограниченный доход с продаж. Коллективы китайских кормильцев получили сильнейший стимул к тому, чтоб как можно больше производить и всё сберегать. Устранение ограничений в их заработках и вызвало в Китае продовольственный бум.

От централизованного планирования в промышленности руководство КНР не отказалось. Фабрики и заводы остались в собственности государства. Но их коллективам помимо товаров, предписанных государственными планами, дозволили производить и внеплановую продукцию. Ту, которую они самостоятельно могли продать с максимальной для себя выгодой, — внутри страны и за границей.

У китайских производителей ширпотреба, как и у крестьян, тоже появился шанс на заработок с продаж без препон. И они на фабриках со швейными машинками, привезенными из СССР ещё при Сталине, начали выпускать одежду-обувь, сродную писку моды на современном мировом рынке.

На предприятиях советской лёгкой промышленности оборудование с 1950-х по 1980-е обновлялось неоднократно. Но в наших универмагах нет тех курток и кроссовок, джинсов и водолазок, которые есть в китайских. Наши фабрики шьют не то, что в сей день желанно покупателям, а то, что давным-давно благословили чиновники.

Ни одно предприятие в СССР не может изменить ассортимент продукции, не согласовав выпуск нового изделия в Госкомитете стандартов, в Госкомитете цен и в Министерстве торговли. Добиваться согласований коллективам фабрик невыгодно. Зарплата их работникам выплачивается за количество произведенных ими операций по твёрдым расценкам. Премии выдаются — за выполнение планов по валу утверждённых товаров. Так чего ради коллективам понуждать директоров к обиванию порогов в высоких инстанциях?

Универмаги в СССР забиты отечественным ширпотребом. Но как только в них завозят импортные шмотки, очереди за ними выстраиваются длиннее, чем за колбасой.

Отец вырулил к ответу на вопрос друзей:

— Пока наши граждане подвержены пыткам товарным дефицитом, настраивать их перестраиваться так или сяк — всё равно, что дразнить гусей. С ликвидации очередей я бы на месте Горбачёва и начал реформы. И что конкретно бы сделал в самое ближайшее время?

Во-первых, приказал бы себе денно и нощно думать: недовольство граждан очередями, порождённое в правление Брежнева, через год-два будет недовольством мной как главным во власти.

Во-вторых, в Ореховой комнате Кремля, где собирается Политбюро ЦК КПСС, провёл бы ряд неформальных дружеских дискуссий по теме дефицита потребительских товаров в СССР.

В-третьих, чётко бы себе уяснил, кому из членов Политбюро речь о новых стимулах в коллективах крестьян и работников пищевой и легкой промышленности мила, кому — нет.

На том бы в затравке реформам я в статусе Горбачёва и ограничился — до весны грядущего 1986 года. А в дальнейшем действовал бы исходя из обстоятельств в верхотуре власти.

Сказанное вызвало в застолье отголосок:

— Напустил ты туману в непролазной тайге.

Тогда отец ввернул ещё одну частушку, подхваченную им в деревне тёти:

Ветер, ветер, ты — могуч.

Ты гоняешь стаи туч.

Поднимаешь до небес

Всех вождей КПСС.

Портреты членов Политбюро, которые мы видим повсюду, — это портреты наших Зевсов и Перунов.

Они в своей Ореховой комнате утверждают в должностях министров СССР и руководителей республик, краев и областей.

Они любого распорядителя людьми и собственностью страны сварганенной ими бумажкой могут превратить как в букашку, так и в Героя Социалистического Труда.

Они их постановлениями способны задавать пульс во всех структурах управления СССР: туды идти току крови или ни туды и ни сюды.

Отец напомнил друзьям: чем очевидней становилось слабоумие генсека Брежнева, тем упорней он во всех инстанциях возвеличивался словесами и наградами. За сим заключил:

— Такая несуразица складывалось не по прихоти самого Брежнева, а по думам членов Политбюро. По их воле на трон в Кремле взгромождались телесно немощные Андропов и Черненко. Горбачёв не претил большинству в Политбюро и именно потому был избран на пленуме ЦК КПСС Генеральным секретарем.

Всевластие Политбюро — та явь, которую пока никто не может отменить и от которой зависит судьба нововведений в СССР.

С уст отца опять слетели рифмы. Но на сей раз — не народные. Он продекламировал стих одного советского поэта, обращенный к другому:

Ты — Евгений, я — Евгений,

Ты — не гений, я — не гений.

Ты — говно и я — говно.

Я — недавно, ты — давно.

Когда наши литераторы обмениваются любезностями, то внушительней в их противостоянии выглядит тот, чьё балабольство охотней подхватывает публика. В советской же политике весомей тот, за кем больше сторонников в недрах партийно-государственного аппарата.

Горбачёв — самый молодой в Политбюро ЦК не только по возрасту, но и по стажу. На нём вина за неурядицы в стране лежит недавно, на его коллегах в высшем руководстве — давно. Ему легче, чем им, отречься от абсурда в текущей политике. Но волен ли он со своими нынешними полномочиями её скорректировать в интересах граждан? Пока, думаю, нет.

В правление Брежнева в СССР был создан культ должности Генерального секретаря. Все нынешние члены Политбюро усердствовали в том, как умели. И теперь все они должны признать, что ими же рекомендованный к избранию на сакральный пост Горбачёв стал для них столь же свят, как Папа Римский для католиков.

Открытое противостояние Горбачёву сегодня исключается. А при том не отменяется и всевластие Политбюро. Большинству его членов обязано карьерой и лично предано большинство тех деятелей, которые делают погоду в свершении политики. Аппарат управления СССР — дитя членов Политбюро, приученное оглядываться на родителей и не ходить кто в лес, кто по дрова.

Стало быть, чтоб запустить свой курс реформ Горбачёву необходимо добиться преданности управленческих кадров себе. Найти с ними общий язык и превратиться в их не только официального, но неформального лидера. Удастся ли ему распространить своё влияние в партийно-государственных структурах — покажет очередной съезд КПСС. Подготовка к нему уже идёт.

Дисциплина в нашем аппарате управления жёстче, чем в армии. Его кадры неутомимы, им надоело вкалывать без оглушительных побед. И я верю, что их элита на предстоящем съезде как аванс под замах на новизну вручит в руки Горбачёва козырные карты. А у него нет оснований не заимствовать опыт Дэн Сяопина и не зажечь в Политбюро зелёный свет тем стимулам к труду, которые преобразили потребительский рынок в Китае.

Плавный переход к новой трудовой мотивации в СССР грядет. Коллективы тех, кто нас кормит, одевает и обувает, получат возможность жить на доходы с продаж вне лимитов и в советских магазинах всего будет с избытком.

За столом прокатилось:

— Ап-хап, ты подвёл нас к тому, чтоб мы выпили за истребление очередей.

Отец взял наполненный вином бокал. Но не поднял его:

— Я — не мелкотравчатый охотник. Ту свору собак, что сидит во мне, на растерзании очередей не удержать. Их ликвидация — лишь необходимое условие для всех прочих здравых перемен в стране. И мой тост — за капитальное обновление Союза Советских Социалистических Республик!

Очередной, ХХVII по счёту, съезд КПСС состоялся в феврале-марте 1986-го. На нём, как и на предыдущих форумах при Брежневе, царило самодовольство. Оно пронизало и политический доклад генсека Горбачёва, и выступления делегатов.

Читая их, отец держал в уме:

— Вопрос о том, хорошо ли обстоят дела в стране, есть вопрос о том хороши ли имущие власть в ней-

Цвет аппарата управления, представленный средь делегатов съезда, не был склонен покаяться. Не помышлял заявить, что в брежневские годы он походил на стаю львов во главе с бараном. И его ни к тому, ни к этому Горбачёв не призвал. Но повторил ему более внятно суть высказанного им на пленуме ЦК в апреле 1985-го:

— В стране наметились застойные явления — и надо ускорять, углублять, улучшать её развитие.

Делегаты с аппетитом этот тезис проглотили. Съезд КПСС — высшая де-факто властная инстанция СССР — благословил преобразования в СССР. Общий его настрой совпадал с настроем 3-го Пленума ЦК Компартии Китая 11-го созыва, на котором в декабре 1978-го прозвучало:

— Надо освободить ум, исходить из фактов, искать новый путь строительства социализма.

На том Пленуме с утверждением необходимости реформ в КНР оформилось и неформальное лидерство в структурах китайской власти Дэн Сяопина — председателя Центрального военного совета ЦК КПК.

Схожее произошло и на ХХVII съезде КПСС. Его делегаты, дав добро на перемены в СССР, вместе с тем развязали руки их инициатору. Проголосовали за тот состав Центрального комитета партии, который был желателен Горбачёву. Он в телевизоре излучал такое довольство итогами съезда, что отец даже расположился к его невзрачной фразе:

— Лёд тронулся, товарищи. Процесс пошёл.

Теперь, проведя в ЦК своих ставленников, Горбачёв мог с опорой на них заменять в Политбюро несогласных с ним на единомышленников. В его полном повиновении оказывался тот оперативный орган власти, против лома которого ни у кого не имелось приёма. Ему реальное доминирование в Политбюро несло такую же свободу действий, какую придавал Дэн Сяопину личный авторитет.

С марта 1986-го весь советский аппарат управления стал подконтролен Горбачёву. И отныне только от него зависело, быть или не быть в трудовых коллективах СССР новой мотивации к труду.

Дэн Сяопин приступил к реформам, следуя установке китайской присказки:

— Переходя реку, ощупывай камни.

Горбачёва к осторожности в политике приучила его карьера — он не взобрался бы на самый верх, если б каждый свой поступок не взвешивал и не просчитывал. Поэтому отец полагал:

— Пройдёт весна 1986-го, минует лето и тогда уж хоть где-то на советских просторах взыграют китайские мотивы.

Их побеждающее товарный дефицит шествие в стране он воображал себе так:

— Сначала Горбачёв подпишет постановление Политбюро ЦК о локальных экспериментах: в колхозах двух-трех областей и на отдельных швейных и обувных фабриках. Им отменят плановые задания и регламентацию заработков. Их коллективам предложат: что хотите, то и производите, всё продавайте по вашим ценам и по вашему же разумению используйте вырученные деньги.

Затем опыт экспериментаторов обобщат в коллегиях министерств. Доложат о нём на заседании Политбюро: вот так бабахнули шансы на неограниченную зарплату — вот как они сказались и на вале, и на ассортименте товаров. Процесс пошёл — во благо производителям и потребителям. И Горбачёв поставит подпись под ещё одним постановлением Политбюро — рассмотреть вопрос о новой мотивации к труду на Пленуме Центрального комитета КПСС.

С его трибуны высветят её плюсы и укажут Совету министров СССР на необходимость открыть ей простор. А он шаг за шагом право на доходы со свободных продаж распространит во всех коллективах крестьян, работников торговли, пищевой и лёгкой промышленности.

Лето вслед за ХХVII съездом партии пришло и ушло. Отец из месяца в месяц вчитывался в сообщения о заседаниях Политбюро ЦК КПСС. Его члены обсуждали то и это, пятое и десятое. Но даже намёка о введении новых стимулов в каких-то трудовых коллективах не подавали.

Год 1986-й завершился. Часы тикали — нехватка продуктов и модного ширпотреба в стране нарастала. Горбачёв же, закрепив за собой на съезде самодержавные полномочия, пальцем о палец не ударял, чтоб с ней покончить.

Он постоянно фигурировал в единственной в СССР новостной программе «Время» и в разных ситуациях представал как очень уверенный в себе хозяин Кремля. Ему явно ничто не мешало взяться за устранение товарного дефицита. Но он явно о том не помышлял. А что же, если не мотивация к труду в колхозах-совхозах и на фабриках-заводах, занимало его думы-помыслы?

В январе 1987-го Горбачёв собрал в Кремле очередной Пленум ЦК и выступил с докладом, в котором заявил: в СССР налицо не отдельные застойные явления, а настоящий системный кризис, ему необходим новый стратегический курс — ПЕРЕСТРОЙКА.

Отца этот доклад впечатлил сильно. Он дважды его перечитал и два дня осмысливал.

Сформулированная Горбачёвым цель Перестройки легла бальзамом на душу отца:

— Глубокое обновление всех сторон жизни страны, наиболее полное раскрытие гуманистического характера социалистического строя во всех аспектах: экономическом, социально-политическом и нравственном.

Прочие постулаты доклада отец также впитал охотно. Приятие перестроечного послания было у него полным. Но на третий день после январского Пленума он вдруг стукнул себя по лбу:

— С трибуны в Большом Кремлёвском дворце Горбачёв впервые озвучил давно обсуждаемое на кухнях здравомыслящих граждан. Но ради чего он возвестил очевидное — что все улицы надо подметать? И почему с завершения ХХVII съезда не приступил к их подметанию? В чём причина того, что он за год своего единовластия ничего не сделал для введения новых стимулов к труду? А какая без них может быть комплексная перестройка?

Размышляя над тем, отец припомнил анекдот:

— Муж Вася, выключив телевизор, сообщает жене Масе: «Дорогая, я твёрдо решил с тобой развестись». Она удивляется: «Милый, но мы за десять лет в браке ни разу еще не ссорились. С чего нам писать заявления на развод?» Он толкует: «Только что до меня дошло: мы с тобой — совершенно разные люди. Ты озабочена лишь судьбой нашей дочери, а мне не дают покоя все проблемы Отечества».

Сравнение начальника над всеми советскими начальниками с Масиным мужем Васей быстро у отца испарилось. С января 1987-го Горбачёв раззадорился-таки на реальное реформаторство и запустил нововведения в экономике — по собственному оригинальному сценарию. Без оглядки на успешный опыт преобразований в Китае.

Дэн Сяопин начал реформы с отмены препон в заработках несчётным семьям китайских крестьян. Горбачёв же в январе 1987-го предоставил вольность в доходах избранным лицам в высшей хозяйственной номенклатуре. Разрешил деятелям министерств, которые по сути были хозяйственными корпорациями, учреждать СП. Совместные предприятия с иностранцами, где можно было самостоятельно устанавливать зарплаты.

Спустя месяц, в феврале 1987-го, Горбачёв благословил создание в СССР производственных кооперативов. И, таким образом, также содействовал прибылям лишь очень узкого слоя граждан. Тех, которые поднаторели в сколачивании денег на теневой перепродаже товарного дефицита и ином запретном обогащении. Они теперь могли легализовать накопления в их частных предприятиях и снимать барыши от производства товаров массового спроса на виду у правоохранителей.

Летом 1987-го Горбачёв наконец-то обратил свое внимание на рабочий класс и проявил заботу о стимулировании его труда. Но заботу странную.

В конце июня того года вышел закон СССР «О госпредприятии». Отец его изучил и ахнул от вложенного в нём Горбачевым замысла:

— Мы одним махом поубивахом все проблемы в промышленности СССР.

В Китае на первом этапе реформ новые стимулы к заработкам вводились только в индустрии предметов потребления. Только её предприятия получали сначала частичную, а затем полную самостоятельность в производстве и сбыте продукции. Постепенно расширялась свобода и в розничной торговле, и в оптовой торговле сырьём для ширпотреба. Отрасли же китайской тяжёлой промышленности как были, так и остались в жёстком подчинении государства. Но в каждой из них предусматривалось материальное поощрение трудовых коллективов за счёт сбережения ими ресурсов и оптимизации расходов. Их заработки возрастали с наполнением потребительского рынка.

Реформы Дэн Сяопина были реформами с поштучным подходом к разным секторам и даже отдельным отраслям индустрии. Горбачёв надумал придать новые мотивы к труду сразу во всех хозяйствующих субъектах промышленности. Его закон «О госпредприятии» равно распространялся на любое предприятие СССР: на чулочную фабрику и АЭС, на тракторный завод и трикотажный комбинат.

Предприятиям в разных отраслях по этому закону даровалась бóльшая самостоятельность в распоряжении финансами и средствами производства. Но самостоятельность одинаковая. И потому все они остались в одинаковой зависимости от ведомств.

Закон «О госпредприятии» не отменял ни директивное установление цен и ассортимента товаров, ни плановое распределение сырья не только в тяжёлой, но и в лёгкой промышленности. Стало быть, у фабрик ширпотреба руки остались связанными. Они по-прежнему не могли отказаться от производства по предписанной стоимости тех изделий, которые пылились на складах. И ни одной из них не было дано наладить на своих мощностях массовое производство товаров по своим ценам с ориентацией исключительно на спрос.

Отец прочитал закон с тягостным чувством:

— Те модные вещи, которые жаждут купить советские граждане, в СССР в ближайшее время производиться не будут.

О стимулах к труду в коллективах лёгкой промышленности в 1987-м Горбачёв порадел формально, о трудовой мотивации в коллективах крестьян и переработчиков сельхозпродукции — вообще никак. Ни законом Верховного Совета СССР, ни постановлением ЦК или Совета министров не подтолкнул их к умножению и сбережению продовольствия. В 1986 году колхозы и совхозы собрали зерна на 17 процентов больше, чем в 1985-м, а производство мяса, молока и яиц увеличили почти на 10 процентов. Но очереди в гастрономах становились всё многолюдней и многолюдней.

Острый товарный дефицит в стране мало-помалу превращался в дефицит вопиющий. Горбачёв же при том выглядел всё самодовольней и самодовольней.

Он и в 1987-м, как и в 1985-1986-м, раз за разом ездил по стране. Наблюдая по телевизору его встречи с гражданами в городах и весях, отец морщился:

— У хорошего мельника вертится мельница, а не язык. Чего ради первому лицу государства мельтешить перед народом, если нужных решений им не принято?-

На улицах и на предприятиях Горбачёв не сторонился разговоров о бытовых и производственных неурядицах. Но там и сям граждане говорили ему о том, что он мог узнать из разных источников, сидя в Кремле. От него же в личном общении граждане слышали либо уже прозвучавшее с трибун, либо то, что не влекло за собой никаких последствий.

Когда, например, Горбачёв посещал Красноярск, ему сообщили:

— Хвойный кругляк из нашей тайги грузят в вагоны и за тысячи километров доставляют на Северный Кавказ. Там его распиливают и доску, брус, горбыль отправляют тем же путём на стройки Сибири.

Горбачёв среагировал вразумительно:

— Надо ставить пилорамы на берегах сибирских рек.

Это устное распоряжение о пилорамах было разнесено прессой. Но не обернулось в письменное поручение кабинету министров и Госплану — внести изменения в структуру лесопереработки. И растворилось в воздухе.

Схожая участь постигала и распоряжения Горбачёва в иных местах. Он искренне возмущался тем абсурдом, на который ему указывали в разговорах, от всей души высказывался о мерах по его преодолению — и умывал руки.

Выгоды от его хождения в народ никому не выгорало. Но Горбачёв, тратя уйму времени и нервов-сил колесил и колесил от Москвы до самых до окраин и везде точил и точил лясы. Зачем?

Объяснение этому странному пристрастию отцу не давалось. И, вероятно, не далось бы скоро, если б он не припомнил своё препирательство с младшим братом более чем двухлетней давности. Он позвонил дяде Диме:

— Твои слова о Горбачёве мне — как мозоль на пятке. Хочу забыть, что ты о нём наплёл. Но не могу.

Вояжи лидера СССР с выходами на публику в разных концах страны всё чаще заставляли отца думать:

— Митя весной 1985-го был прав: Горбачёв — несчастный человек. Тайная страсть к власти опустошила его. Полномочия самодержца он обрёл, а как их с умом использовать — не знает. Чутьё Горбачёву подсказывает, что принимаемые им решения сами по себе блага стране не несут и потому ему неймется вдохновлять народ пустопорожними разговорами.

Советские граждане, увидав Горбачёва на улице, в магазине, в цеху, сначала столбенели, потом млели: вот это да — к нам во плоти снизошёл небожитель!

В их восторженном изумлении: сам Генеральный секретарь ЦК толкует с нами о нашем житье-бытье, — была и неподдельная приязнь к нему. Она, видимо, настолько Горбачёва услаждала, что он уверовал:

— Я есмъ — не только главный начальник в великой державе, но и долгожданный советским народом Пророк, призванный принести ему счастье Моим Словом.

Эта догадка отца была не точна. Горбачев, в отличие от Масиного мужа Васи, беспокойством о судьбе Отечества не ограничился и своим словом вознамерился осчастливить все Человечество.

Осенью 1987-го увидела свет его книга «Перестройка и новое мышление: для нашей страны и для всего мира». Она была издана на русском и английском языках. Её автор в предисловии заявил читателям:

— Я написал эту книгу с желанием обратиться к народам напрямую. К народам СССР, США, любой страны. Цель книги — без посредников поделиться мыслями с гражданами всего мира по вопросам, касающихся всех без исключения.

Отец в содержание «Перестройки и нового мышления» вник и испытал такую же примерно неудовлетворённость, что испытывал слесарь Петров. Тот, который после просмотра балета «Спартак» никак не мог понять: кто на сцене Большого театра выиграл и с каким счётом? Сильно стараясь, отец не сумел обнаружить мало-мальски практичной цели в цели прямого обращения Горбачёва к Человечеству.

Он, рассказывая в книге о планах перемен в своей стране и предлагая гражданам мира мыслить по-новому, представал благородным философом. Все его задумки были привлекательны. Но все они являлись лишь письменной демонстрацией благих намерений, высказанных им ранее устно. В чём состоял смысл протрубить о них на весь белый свет в отдельной книге?

Нормальная курица кудахчет, когда снесёт яичко. Горбачёв за два с половиной года у власти никакого яйца не снёс. Не разродился ни единым правовым и организационным действом, которое бы повышало благополучие граждан СССР. Самое значимое его нововведение, «Закон о госпредприятии», ни на йоту не способствовало эффективности советской экономики. Так что же подвигало его кудахтать и кудахтать, если не вера в исключительную важность своего слова?

В книге Горбачёв пообещал:

— Предстоящие годы, а может быть, и предстоящие месяцы будут отмечены в нашей политике новыми нестандартными решениями.

Это обещание побуждало отца думать:

— Горбачёв, выплеснув в мир тьму благих намерений и переболев ими, возможно, осознаёт их никчемность. И безо всяких взываний к народам приступит к тем реформам, какие принесут СССР такую же пользу, какую несли Китаю реформы Дэн Сяопина. Ни малейших помех тому пред Горбачёвым не было. В 1987-м, как и в 1985-м, все советские инстанции безропотно подчинялись Политбюро ЦК. Все его члены после ХХVII съезда партии покорно смотрели в рот Генеральному секретарю. Стоит Горбачеву сказать «да» адекватным импульсам к развитию — они немедленно начнут вводиться.

Оптимизм у отца был осторожным. Он и впредь не прочь был тешить и тешить себя надеждами на Горбачёва. Но они у него подрывались тем высказыванием в «Перестройке и новом мышлении», в котором автор утверждал:

— Для того, чтобы что-то сделать, надо прибавить в работе. Мне нравится это слово — «прибавить». Для меня оно не просто девиз, а повседневное состояние, мироощущение.

Исповедальное сие признание, размышлял отец, Горбачёву не черти накачали. Став главным в стране, он, видимо, на самом деле считал, что всё в ней можно исправить-наладить разговорами-призывами. А при том суждено ли ему включить ум и волю на изменение правил жизни по здравой логике Дэн Сяопина?

До конца 1987-го политика Горбачёва оставалась невнятной.

Произведенная в стране сельхозпродукция сгорала синим пламенем в прежних объёмах — маяться же в очередях советским гражданам приходилось всё больше. Падение мировых цен на нефть вынуждало правительство СССР сокращать импортные закупки, и в гастрономах качественных продуктов становилось всё меньше.

Принятый в июне 1987-го закон «О госпредприятии» за полгода никак не сказался на рынке ширпотреба, ибо не создавал условий для производства востребованных товаров. То, что этот закон не устраняет их дефицит, Горбачёв уразумел. Но на поправки к нему не сподобился. Новых правовых актов с мерами по снятию пут с коллективов в государственной лёгкой промышленности и торговле не предложил. Весной 1988-го он нацелился побороть дефицит ширпотреба, раскрыв максимальный простора для кооператоров.

Те с февраля 1987-го согласно постановлению Совета Министров СССР могли заниматься лишь производством потребительских товаров и лишь своими руками — без найма рабочей силы. В мае же 1988-го Горбачев дал добро на закон «О кооперации». Он позволял создавать кооперативы в любой сфере деятельности с использованием наёмного труда. И, следовательно, допускал внедрение в государственную экономику СССР альтернативного капиталистического уклада.

Дэн Сяопин в социалистическом Китае частный капитал тоже узаконил. Но тогда, когда коллективы крестьян и работников госпредприятий в потребительских отраслях были избавлены от хозяйственно-финансовых ограничений. То есть когда они получили те же возможности, что и частные предприниматели.

Утверждая в экономике Китае принцип «Не важно какого цвета кошка — лишь бы она ловила мышей», Дэн Сяопин утверждал в ней состязательность. Ту, которая подхлёстывала изощряться в стимулах к труду как самоуправляемые государственные, так и капиталистические предприятия. Таким образом, он доказал, что успех на рынке зависит не от формы собственности, а от мотивации работников: где она выше, там лучший результат.

Что хотел доказать Горбачёв, сея законом «О кооперации» ростки капитализма средь лишенных стимулов к труду советских госпредприятий? Картину последствий от затеи с этими ростками отец не мог себе представить. Но чуял: ничего путного с ними не выйдет.

Он знал: в год начала реформ Дэн Сяопина, в 1978-м, китайский валовой внутренний продукт составлял лишь 20 процентов от советского. То есть миллиардное население Китая выдавало всевозможной продукции в пять раз меньше, чем 300-миллионное население СССР. К 1988-му разница в объёмах ВВП двух стран выразительно сократилась. Китай с каждым годом догонял СССР по валу товаров благодаря новым правилам для преобладавшего в его экономике государственного сектора, а не за счёт допущения в неё частного предпринимательства. Капиталистические предприятия погоду в ней не делали, но способствовали росту производства на предприятиях социалистических, составляя им конкуренцию.

В экономике СССР конкуренция исключалась. Советские фабрики закон «О госпредприятии» не избавил от плановых директив и удерживал от выпуска модных товаров по своим ценам. Кооперативам по данному им закону предоставили право — что им угодно производить и что угодно продавать по любой цене. Но они не имели ни зданий, ни оборудования, ни фондов на сырьё и материалы. Так ради чего их Горбачёв вздумал вживлять во все отрасли экономики?

Патент на открытие кооператива в 1988-м стоил 5 рублей. При средней зарплате в стране около 200 рублей и 20-копеечной цене на хлебную буханку зарегистрировать собственное предприятие мог каждый. И пред соблазном стать частными предпринимателями не устояли многие. За считанные месяцы число кооперативов в СССР увеличилось в 7 раз.

Сведения о ростках капитализма в прессе настраивали отца на нейтральное к ним отношение. Он воспринимал их взращивание как в общем-то безобидную авантюру Горбачёва. Но так воспринимал недолго.

Осенью 1988-го в Москве открылась выставка-продажа кооперативных товаров. Отец побывал на ней и испытал уже не ёрническую неудовлетворенность, как при прочтении книги «Перестройка и новое мышление», а нечто вроде потрясения:

— Горбачёв не ведает, что творит законом «О кооперации».

На выставке, устроенной в павильонах «Стройэкспо», покупателям предлагались товары, которых не было в советских универмагах. Обозревая их, отец хмыкал:

— На безрыбье и рак рыба.

Изготовленные в кооперативах джинсы и куртки, спортивные костюмы и кроссовки, футболки и шлепанцы смотрелись жалковато — как по пошиву, так и по качеству материалов. Стоили они дорого. А раскупались ходко, поскольку своими фасонами, наклейками и надписями прельщали молодёжь.

Бойкая торговля в павильонах «Стройэкспо» подбила отца на скорые выводы.

Тот набор ширпотреба, какой он увидел на выставке, причём в лучшем исполнении, в предыдущие месяцы могли выдать государственные фабрики. Их закон «О госпредприятии» от выпуска того, что уже пылилось в торговых залах, не освобождал. Но и не возбранял им производить кое-что пользующееся спросом. Они за это «кое-что» с лета 1987-го так и не взялись. Потому что закон, даруя элементы самостоятельности всем предприятиям лёгкой промышленности, у всех у них отбивал охоту к запуску востребованных товаров.

Чтоб, например, пошить футболки с надписями «Только так — «Спартак»!» или «А я упрямо болею за «Динамо»!», директору трикотажной фабрики надо было получить разрешение в министерстве. А затем утвердить фасоны футболок в Государственном комитете по стандартам и согласовать надписи в партийных органах. Мороки возникало перед ним полно. Но не она его останавливала.

Закон «О госпредприятии» обязывал фабрики продавать их вольную продукцию по так называемой экономически обоснованной стоимости. По той, которую одобрят в Государственном комитете по ценам, а не по той, которую готов заплатить покупатель: огород городи — на базар не ходи.

Крупные заработки фабрикам мог обеспечить только быстрый и прямой выход на покупателя со своими ценами. Его они не получили и лишь отдельные из них ввязывались в хлопотный и чреватый риском выпуск новых товаров.

Втуне элементы самостоятельности фабрик пропадали почти год: от принятого в июне 1987-го закона «О госпредприятии» до вступления в силу закона «О кооперации» в мае 1988-го. Каким образом они после того стало использоваться, отец легко разгадал, ходя-бродя по кооперативной выставке в «Стойэкспо».

За каждым товаром на ней ему взятки не мерещились. Порядочный советский гражданин, учредив кооператив, мог взять кредит по низкой (менее 1 процента) ставке, задёшево арендовать отапливаемый склад или тёплый подвал, установить в них купленные им домашние швейные машинки и бросить клич:

— Гой вы, мастера и мастеровицы, кому охота за вечер срубить денег столько, сколько за полную рабочую неделю на фабрике?

Спрос на модные шмотки был такой, что продать их можно было не в два-три раза, а в десять раз выше себестоимости. Высокая прибыль гарантировала высокие заработки. И не плутоватому гражданину требовалась лишь хватка, чтоб привлечь наёмных работников и организовать примитивное производство.

Кустарных изделий на кооперативной выставке было немало. Но были там и товары, попахивавшие серийным производством. На глаза отцу попадались куртки, кроссовки и горнолыжные костюмы, пошитые из материалов, которые не продавались в магазинах, а распределялись Госснабом СССР по фондам. Как эти материалы, принадлежавшие государству, превратились в кооперативные товары?

Фабрика во главе с директором Сидоровым, имея фонды на кожезаменители и нити к ним, не имела выгоды шить кроссовки. Кооператив Симановича ничем для их пошива не располагал. Но у него были деньги и дарованная законом «О кооперации» выгода кроссовки выпускать. Фабрике же закон «О госпредприятии» разрешал самостоятельно распоряжаться частью её основных и оборотных средств. Следовательно, её директору ничто не мешало на легальных основаниях ударить по рукам с председателем кооператива.

Отец допускал, что первоначально союз Сидорова и Симановича держался лишь на том, что кооператив платил в кассу фабрики за покупку у неё кожезаменителей с нитями и аренду подсобных помещений и специализированных машинок. Но кроссовки от Симановича на Рижском рынке шли нарасхват, доходы его взлетали, и это рано или поздно должно было подтолкнуть Сидорова к тому, чтобы заявить:

— Дружба — дружбой. Но таких кооператоров, как ты, Симанович, в нашем районе Москвы — пруд пруди. А я — один…

Выставку в «Стройэкспо» отец покинул с прогнозом:

— Сочетанием законов «О госпредприятии» и «О кооперации», Горбачёв намешал правовой коктейль, впрыскивание которого в советскую экономику может её общее недомогание превратить в тяжелую болезнь.

Осенью и зимой 1988-го в СССР ежедневно регистрировались сотни новых кооперативов. Доля их товаров и услуг в ВВП страны увеличилась десятикратно, с 0,1 до 1 процента. Но треть учреждённых кооперативов, по данным статистики, бездействовала. Прочитав о том, отец посочувствовал несостоявшимся капиталистам:

— Имею желание завести козу, но не имею возможности её содержать: сена заготовить негде.

Своё мало-мальски значимое производство удавалось запустить, как правило, лишь самым пронырливым. Тем, кто за взятки вырывал фондовое сырьё, оборудование и аренду зданий.

Порождённый Горбачёвым уклад капитализма при том госрегулировании, которое законсервировал закон «О госпредприятии», не мог стать массовым. Но у кооперативов по данным им закону были шансы на неограниченные заработки, а у трудовых коллективов госсектора их не было. И потому этот мизерный, с гулькин нос, уклад, вживаясь в огромную социалистическую экономику, не мог не сделаться в ней болезнетворным. Подтверждения тому отец находил из месяца в месяц всё чаще: слухами о них земля полнилась.

Со второй половины 1988-го директора ширпотребовских предприятий уже не ограничивались негласными сделками с кооператорами со стороны. Они сами начали учреждать кооперативы на подставных лиц, которым сплавляли как фондовые материалы, так и деньги со счетов фабрик. На них объём товаров сокращался. Производство же в кооперативах еле-еле теплилось. Но при том трудовые коллективы фабрик, у которых по закону «О госпредприятии» было право избирать себе руководителей, внакладе не оставались: продукции они выпускали чуть меньше, денег получали чуть больше.

Столь причудливую аномалию в лёгкой промышленности отец легко разгадал, ибо она происходила из понятного ему правового коктейля Горбачёва.

Производственные кооперативы, которые плодились директорами фабрик, были своего рода подсадными утками. Заключая с ними договора о сотрудничестве, руководители предприятий обзаводились приманкой, позволявшей им пудрить мозги в министерствах и планово-распределительных ведомствах:

— Мы на своей базе развиваем кооперативный бизнес, внимание которому призывают уделять партия и правительство. Поэтому госзаказ нам убавьте, фонды на материалы прибавьте.

Кто из директоров этого добивался, тот был на коне. Фонды, освободившиеся от сокращения госзаказа, и фонды дополнительные он продавал своим карманным кооперативам при фабриках. С тем, чтоб те малую их долю употребляли на производство дефицитных товаров, долю же львиную перепродавали кооперативам, специализировавшимся на торговле. А им Горбачёв отменой монополии во внешней торговле создал поистине райские условия для обогащения.

Фондовые материалы при дешевизне энергоносителей и рабочей силы в СССР стоили гроши. Купив их с накруткой на взятки у производственных кооперативов, торговцы-кооператоры свершали тройной манёвр. Доставшиеся им по советским ценам материалы продавали за границей по ценам мировым. Там же приобретали партии товаров, на которые в СССР был ажиотажный спрос: бытовую и офисную технику, пластинки-кассеты, утварь, одежду-обувь. А эти партии в розницу от Москвы до самых до окраин расходились так, что 1 рубль, вложенный в экспортно-импортные операции, приносил доход в 50 долларов.

Свершив этот тройной манёвр, торговцы возвращались на круги своя — к новым закупкам фондовых материалов. Часть шальной прибыли в 500 процентов они отстёгивали тем, у кого по низким цена производили закупки — производственным кооперативам. Те делились доходами со своими реальными учредителями — директорами фабрик, а директора — с избиравшими их трудовыми коллективами. Им какие-то незаработанные суммы выплачивались по ведомостям из официально переведенных производственными кооперативами денег на балансы фабрик, какие-то — выдавались в конвертах.

Аномалия в государственной лёгкой промышленности: сокращение производства есть, падения доходов работников нет, — обогащала вертевшихся в экспорте-импорте кооператоров и на руку играла узкому кругу покупателей. На рынке ширпотреба прибавилось дорогущих иностранных товаров. Широкий же покупательский круг от неё не пострадал — невостребованных товаров от фабрик в универмагах по-прежнему было полно.

Проявление этой аномалии отец сравнил с пробуждением вредоносных микробов в ослабленном живом организме, которое временно неощутимо. Он уже на исходе 1988-го не сомневался: спровоцированное горбачёвскими законами заболевание застойной экономики началось. Но насколько серьёзным оно окажется, ему тогда даже во сне не привиделось.

С зимы 1989-го число операций «Купи в СССР — продай за рубеж, купи за рубежом — продай в СССР» неуклонно умножалось. А особо отличаться в схватывании торговых сверхприбылей стали структуры, связанные в единую сеть, — сеть Центров научно-технического творчества молодёжи. Данный факт само по себе ничего вроде бы не значил. И отец вряд ли бы придал ему какое-то значение, если б ненароком не углядел, что им было спровоцировано.

Центры НТТМ зародились из благих намерений Горбачёва, которые весной 1987-го воплотились в постановление трёх инстанций: Совета Министров СССР, Всесоюзного Центрального Совета Профсоюзов и ЦК ВЛКСМ. Они обязали власти на местах создать при райкомах комсомолов коммерческие предприятия. А в них собрать талантливых юнцов под соблазн: пыжтьесь в изобретательстве и продавайте предприятиям свои новые разработки по любым ценам.

Эту затею отец с его опытом матёрого авиаконструктора сразу же расценил тогда, как попытку приладить к телеге технического прогресса пятое колесо.

По замыслу Горбачёва, центрам НТТМ надлежало посостязаться в творчестве с государственными научно-исследовательскими институтами и переплюнуть их в применении новинок. Задача ставилась заведомо невыполнимая: испечь пироги предлагалось сапожникам.

Представители местной власти мало что смыслили в научно-техническом творчестве и организовать его в районах на голом месте не могли. Но не могли они и не выполнить постановление, освящённое Генеральным секретарём и Политбюро ЦК КПСС. Центры НТТМ при райкомах комсомола были сформированы. Им по статусу, в отличие от государственных НИИ, полагалось право на неограниченные заработки и в них набежали одержимые. Одержимые не техническими идеями, а запахом денег.

По тем сведениям, которые доходили до отца в 1987-м—в начале 1988-го, новые комсомольские структуры к изобретательству даже не подступились. Некоторые из них с ним соприкасались – например, скупали инновационные разработки в НИИ, которые те сами не могли сбыть, и перепродавали их. Остальные ничего общего не имели ни с техническим творчеством, ни с наукоёмким производством.

Районные и областные власти обеспечивали центры при райкомах комсомола помещениями и помогали им получить рублёвые кредиты. Они употреблялись либо на открытие мастерских по ремонту бытовой техники, либо на оказание услуг по коммерческим расценкам.

Союзные власти по настойчивым заявкам ЦК ВЛКСМ иногда вбрасывали в сеть комсомольского бизнеса валютные кредиты — якобы на импортное оборудование, необходимое для технического творчества. На эти кредиты в Японии или Западной Европе закупались компьютеры по стоимости советских холодильников, которые в СССР продавались по стоимости автомобиля.

Отдельные центры НТТМ извлекали сверхприбыли, в большинстве же своём они довольствовались скромными барышами. Так было до мая 1988-го — до выхода закона «О кооперации», дозволившего любую торговлю по принципу: «Купи по твердой госцене — продай по коммерческой».

Развернуться в такой торговле устоявшимся за год комсомольским структурам было гораздо легче, чем свежеиспечённым кооператорам. И именно бурный рост их доходов послужил толчком к смене вех в движении товарных потоков в стране. Этот вывод сложился у отца с наступлением нового 1989 года.

Он сам ни по службе, ни по дружбе с коммерсантами от комсомола не контачил. Но с ними завязывались отношения у производственных партнёров его конструкторского бюро. И из разговоров на заводах отец уловил: что кроется за расширением масштабов комсомольского предпринимательства.

На стыке 1988-го—1989-го предприятиям самолётостроения разрешили отходы цветных металлов не сдавать на переплавку, а продавать. Но не абы кому. По рекомендациям или даже директивам ведомств тот ценный лом, на который был спрос за рубежом, перепадал, как правило, структурам, связанным с центрами НТТМ при райкомах комсомола.

Их бизнес не облагался налогом. Госказна от него ничего не получала, а влиятельнейшие госструктуры ему всемерно содействовали. В их протекции заводские собеседники отца склонны были видеть благотворительность по знакомствам. Он же в эту версию не поверил и однажды позвонил своему школьному другу, который возглавлял отдел в Центробанке:

— Просвети меня в финансовых загогулинах нашего комсомола. Его центры НТТМ должны 30 процентов своих доходов переводить в общесоюзный и региональные фонды. Они не уклоняются ли от отчислений?

Друг ответил:

— В большой семье — всегда не без урода. Крохоборы средь богатеющих комсомольцев, наверное, есть. Но их фонды набухают, как тесто на дрожжах.

В 1989 году самый высокий должностной оклад в СССР был у президента Академии наук. Ему из госбюджета платили 1 тысячу 200 рублей в месяц. В фонды же центров НТТМ в том году ежемесячно поступало около 100 миллионов рублей. За их использование они не были обязаны отчитываться ни перед одним контрольным органом государства.

Разговор с другом слился у отца с разговорами на заводах. Его воображение разыгралось, и он предположил:

— Сегодня суммы из бешеных деньг фондов пробивают в ведомствах директивы о продаже коммерсантам-комсомольцам дефицитного лома, завтра пробьют им доступ уже к цветным металлам. Фонды центров НТТМ наведут порчу на плановое распределение материалов по фондам.

Вкус взяток подвинет чиновников отщипывать в пользу коммерсантов всё больше лакомых кусочков из долей, предназначенных для госпредприятий. Тайный передел материалов обосновать легко. Корректировки в плановых товарных поставках в разных отраслях аукнутся по-разному. А лёгкую промышленность, сбыт материалов которой за границей наиболее освоен, они могут вообще подточить. Она придёт в полнейший упадок.

Правомерным это мрачное предположение отца было лишь отчасти.

Подкуп хозяйственных верхов в 1989-м на самом деле ширился и ширился. Связанным с фондами комсомола коммерческим структурам всё чаще продавали напрямую от производителей самые разные фондовые материалы. Снабжение же ими фабрик ширпотреба шаг за шагом урезалось. Но все звенья союзного хозяйственного аппарата страны находились под контролем отделов ЦК КПСС, где как до Горбачёва, так и при нём свят был краеугольный принцип: в СССР не должно быть безработицы.

Чиновники в главных планово-распределительных ведомствах видели черту, которую нельзя преступать даже за самые крутые взятки. И оставляли фабрикам тот минимум фондовых материалов, какой был необходим им для сохранения рабочих мест.

Вал производства в лёгкой промышленности сокращался незначительно. Застой в ней не перерос в упадок. Тут отец ошибся. Но не ошибся он в том, что деньги фондов комсомола внесли порчу в плановый механизм экономики. Подкуп ими хозяйственных верхов послужил прецедентом для такого подкупа хозяйственных низов, который не поддавался никакому контролю. А последствия этого подкупа отец даже приблизительно не мог себе представить.

Комсомольский бизнес имел всего 600 голов — столько насчитывалось центров НТТМ. При них было зарегистрировано две-три сотни коммерческих структур. Счёт же кооперативам в стране шёл на тысячи. И те из них, которые были негласно учреждены директорами ширпотребовских фабрик, в такт постепенному урезанию им фондовых материалов не окочуривались. Не вымирали и торговые кооперативы, коим они перепродавали эти материалы для экспорта за границу.

Причин горевать ни у тех, ни у этих не было. Они, теряя возможности на сделки с фондовыми материалами, мало-помалу нащупывали иные подходы к добыванию валюты. То, что им это удавалось, время от времени проявлялось на полках в советских универмагах. И чтоб понять подоплеку новых способов кооперативного обогащения, отцу не понадобилось обращаться к спецам в денежном обращении. Он уяснил её как обычный, но думающий обыватель….

Чем трудней кооперативам доставались ткани, кожи, резина, стекло, редкоземельные сплавы и прочие фондовые материалы, которые легко можно было продать в странах Запада, тем крепче они влюблялись в изделия советской лёгкой промышленности. Их в СССР не жаловали из-за разлада с модой, их же ценили за добротность материалов в тех странах Азии и Африки, где не доставало любой одежды, обуви, утвари.

Выходы на частные рынки этих стран были разведаны многими сотрудниками Министерства внешней торговли СССР. Самые ушлые из них к 1989 году осознали, какой подарок им лично уготован в разрешённом Горбачёвым правиле «Купи по твёрдой госцене — продай по коммерческой»…

ГЛАВА 11. ЧЬЯ СИЛА?

— Океан век не молчит…

Лал с крыльца хижины обернулся к гулу волн в пене.

— Океан поет любую секунду.

Зачем Лал сказал это, я не уразумел. Но подумал: песнь океана в двухстах шагах от хижины — к добру ли она моим нервам день и ночь?

Из зелени джунглей выступил серый пёс — на волка похожий. Лал щёлкнул пальцами. Пёс метнулся к нам и плюхнул передние лапы на ступень крыльца.

— Его зовут Relax, — дал мне знать Лал. — Он теперь ваш сержант. Чужого к вам в хижину впустит, обратно без вас не выпустит.

Relax довольно облизнулся и на мой «Привет!», сказанный по-английски отозвался рыком с мордой вверх.

Стены хижины снаружи были тростниковые, изнутри — в дощатом дереве. Опустив на пол дорожную сумку и оглядев мебель, я указал Лалу на распахнутую дверь — к душу и унитазу:

— Там ползёт чёрный жук — это не скорпион?

— Нет. Но скорпион здесь тоже живет.

— Ядовитый?

— Человека с добрыми намерениями скорпион не укусит.

Я скривил губы:

— А если все-таки укусит?

— У кого в душе капли яда, тому яд скорпиона — паралич мозга и нервов сердца.

Радушия на лице Лала при этом известии не убавилось.

Мы вернулись на крыльцо хижины. Солнце уже клонилось тонуть в океане. Лал стукнул ногтем по часам:

— Ужин иметь – не проблема. Кафе за скалами открыты до луны и под луной.

А потом он сообщил то, ради чего я не прочь был делить кров со скорпионом:

— Мистера Свами можно увидеть завтра близко к полудню. Приходите — куда приехали с самолета к 11.00. Будет знак — вас проведут к нему в пегелу...

Уходя, Лал пожелал мне приятных мыслей. Разоблачившись в хижине, я зашагал по горячему песку в океан.

Из глади воды, где вдали от волн мне вздумалось передохнуть в заплыве, вид открывался на километры берега.

Бухта с моей хижиной и такими же в ряду с ней выглядела правильной подковой. По дуге её — роща высоких тонких пальм. Правая боковина подковы упиралась в океан джунглями — сплошными зарослями, левая — частоколом скал.

Пляж справа от бухты — вдоль джунглей — узкая длинная ленточка. Зелень за ней выглядела девственной. Ничто, казалось, там рука человека не тронула.

Пляж слева от бухты, за скалами — широкое полотнище песка от волн до редких пальм. Средь них были натыканы строения: тростниковые хижины, вроде моей, тростниковые же кафешки с вывесками на козырьках. За ними — несколько каменных, в два этажа, строений с балконами. Вокруг них и у кафешек на пляже мелькали полураздетые человеки.

Берег бухты с хижинами Лала до моего заплыва был безлюдным. Когда же я выбрался на него обратно из океана — обитателей обнаружил. Худую возвышенную мулатку в длинном зелёном платье и в синих шортах белых близнецов-юношей ей по плечо. Они вышли из хижины — через одну от моей.

— Привет, новоприбывший! — замахала мне рукой мулатка. — Нью-Йорк салютует тебе! Я — Келли.

Моя рука закачалась ответно:

— Привет, Келли. Я — Николай из Москвы. Моё почтение вам и вашим друзьям.

— Отлично, Николай! — рот Келли растянулся до ушей. — Мы идём за скалы — бить в бубны и танцевать на пляже под закат. Будем рады вас там видеть.

Я поклонился: благодарствую.

То, что Келли обратилась ко мне как к новоприбывшему: «newcomer», — ничуть меня не удивило. Раз я прежде здесь ей не попадался, то я для неё — новый сосед, а не прохожий. Прохожие в бухте — редкость. Она не заманчива для посторонних. И это стоит её постояльцам денег.

Моя хижина была крайней справа от джунглей. Левее — ещё десять ей подобных. Все они принадлежали Лалу — и все не отличались комфортом от иных хижин на побережье. Но арендная плата у Лала, как сам он написал мне, была гораздо выше.

Втридорога платили Лалу те, кому мило: вот крыльцо твоей хижины — вот близко-близко водная бездна. Ты смотришь на океан и не видишь снующие туда-сюда телеса. Ты слышишь шум прибоя, но в уши к тебе не лезут ни вопли из гортаней, ни вой из репродукторов.

Втридорога тратились и те, кто пожить один на один с океаном особо не жаждал, но хотел попасть в пегелу к мистеру Свами, не дожидаясь сутками встречи с ним.

Мистер Свами никому в приёме не отказывал. Но его бытие не вписывалось в расписание: иногда за день он беседовал с дюжиной человек, иногда — с одним. Поэтому никакой предварительной записи к нему не велось — только живая очередь. Кто раньше ступил к усадьбе Лала, тот раньше принимался мистером Свами. Таков был принцип. Но из него делалось исключение.

Бедняков в живой очереди к мистеру Свами, Лал бесплатно поселял и кормил в гостевом доме рядом с его усадьбой. На малоимущих пришельцев тратились доходы с хижин у океана. И кто их арендовал по завышенной цене, тот выступал, по сути, благотворителем и мог рассчитывать на первую беседу с мистером Свами вне очереди.

Голод после заплыва и душа погнал меня через всю бухту — от хижины у джунглей до скал с кафе за ними. Но на полпути широкий мой шаг укоротило зрелище: сеанс солнечного магнетизма.

В центре бухты стоял атлет. Весь в шоколадных мускулах. Расставив ноги в воде, он в полном уединении играл на серебристой трубе. Её мелодия не терялась в дыхании волн. Она, мне чудилось, долетала до багрового солнца над водной пучиной и приковывала к нему атлета через алый свет.

Не мимо человека с магической трубой я медленно прошёл — мимо изваяния.

Тропа, петлявшая между скалами, заканчивалась деревянной лестницей на обжитый пляж. Там вдали пахло весельем. Частым ритмом клокотали бубны. Кто-то в многоцветной толпе на песке извивался в танце. Кто-то аплодировал плясунам. Я направил стопы не к толпе, а туда, где могло пахнуть едой.

Кафе, выбранное мной для ужина, имело на фронтоне тростниковой крыши щит с крупной надписью «ДАРЫ КРИШНЫ». Юный официант-индус возник у моего столика быстро, а заговорил медленно, улыбаясь и кланяясь:

— Приятного вечера…. Рады видеть вас… Наши руки открыты к вам… Но мы можем предложить вам только растительную еду…Ни мяса, ни рыбы у нас нет.

— А гады морские есть?

— Извините, сэр, но мы не готовим трупы: ни теплокровных, ни хладнокровных творений...

Официант не решился подсунуть мне меню. Я сам за ним протянул руку.

Луна, когда я покинул кафе, сияла полным кругом так, что и на тропе в скалах, и на песке в бухте монеты можно было подбирать. Когда я приблизился к своей хижине, над крыльцом вспыхнула лампочка-автомат. Тут же со стороны пальмовой рощи подал голос Relax.

Непробудный мой сон прервался с рассветом. Надев шорты, я вышел из-под крыши. Было слегка прохладно. В иных хижинах Лала никто признаков пробуждения не подавал. И мне льстило чувство самой ранней птички.

Обогнув по воде заросли на левом крае бухты, я начал тихий бег по узкому пустынному пляжу вдоль джунглей. Песок, омытый ночным прибоем, не рассыпался, а прогибался под босыми ногами.

Сотню метров за сотней я отмерял, внемля только своему дыханию. И вдруг уловил, что с неизменным гулом океана что-то не то. В него врывались сладострастные почти стенания. Стенания разноголосым хором. Неслись они из просеки в джунглях, с которой я поравнялся через минуту бега.

Никакая секс-оргия в просеке не творилась. В ней бились в истерике обтянутые в трикотаж шесть молодых тел. В одном я признал мулатку Келли, в двух — белых юношей, которые вчера были с ней в бухте. С ними — ещё три белые девицы.

Келли стояла лицом к пятерым и была мотором истерики. Все копировали бешеные биения её туловища и все догоняли своим ором издаваемый ею ор.

Гибкость у Келли была потрясающей. Лихие её круговые и наклонные движения более-менее синхронно успевала повторять только русоволосая девица с красной лентой на волосах. Остальные очень старались успеть. Гармония у шестерых кликуш была тогда лишь, когда все резко складываясь пополам, вдавливали руки к низу животов и замирали с пронзительным воплем.

На песчаном мысе, где я остановил бег, бесшумно копошились крохотные — только из яиц — черепахи. Им мои физкультурные упражнения беспокойства не доставили.

Завтракал я через час за скалами — там же, где и ужинал. И в знакомом кафе, помимо юного официанта Роби, увидал ещё двоих знакомых. К столику, за которым они бок о бок вкушали салаты, Роби подплыл с полными стаканами на подносе:

— Пожалуйста, манго-сок — мисс Ири. Да, ананас-сок — месье Льюис.

Благодарность свою Роби пара высказала по-английски, разговор же продолжила на французском.

Соседство Льюиса и Ири — атлета-трубача и самой резвой в секте Келли барышни с красной лентой изумило меня слегка. Но не тем, разумеется, что рядом с месье сидела не мадемуазель, а мисс.

Льюис, приковывая себя мелодией трубы к свету заката, свершал магический ритуал. То же свершала Ири, участвуя в тряске тел со стенаниями на рассвете. Месье и мисс упражнялись в магии. Но уж больно по-разному. И не к разным ли сверхъестественным силам они обращались?

Заняв столик наискось от Льюиса и Ири, я не стал гадать — кто из них искал благодати Небес, кто заманивал духов злобы Поднебесной, а почему-то вдруг вспомнил Виктора Николаевича Чвикова.

Он сдерживал ливень: разводил руками — и потоки воды с неба обходили вокруг маляров, красивших его грузовик.

Он разжигал костёр без огня — просто дул на дрова, и те воспламенялись.

Он принимал в коляске малыша-паралитика и тот, не сделавший в своей жизни ни шага, на глазах остолбеневших родителей начинал двигать ногами.

Чьей силой Виктор Николаевич творил чудеса?

Знакомство с ним состоялось у меня невзначай. Лет семь назад на рыбалке близ брянского райцентра Локоть стряслось что-то с моим позвоночником. Острую при резких лишь движениях боль в спине я мог терпеть. И терпел бы, молча уповая, что время лечит. Но возник крутой соблазн.

К племеннику Николаю, в семье которого я гостил в Локте, заглянул сосед по фамилии Богодеров. Крепыш в цвете сил. У него, обронил он между прочим, минувшим летом скрючило ногу. Так скрючило, что ни сесть, ни встать было нельзя, не скрипя зубами от боли в бедре.

От мук Богодерову помог спастись мой племянник Николай. Помог тем, что отвёз в центр Локтя к Виктору Николаевичу Чвикову.

— Сам бы я, — заметил Богодеров, — попал к Чвикову не скоро. Сквозь хворый народ к нему за месяц можно не пробиться. А с Николаем приехал: полчаса —и Виктор Николаевич вернул мне здоровую ногу. Бегаю теперь, как тот кобель, которому семь верст не крюк.

Я усмехнулся:

— Вашему врачу Чвикову — место в лучшей клинике мира.

Племянник улыбнулся:

— Диплом врача, я думаю, Виктор Николаевич не только в руках не держал — даже краем глаза не видел. Но всякую боль ему снять — как муху спугнуть.

Фраза последняя мне запала. К вечеру я её Николаю напомнил. Сказал, что со спиной моей уже сутки неладно. И далее был понят без слов. Племянник взялся за телефон: звонить Чвикову? Я кивнул.

С окраины Локтя, где у края поля племянник Николай обустроил усадьбу с домом, двумя гаражами и баней, мы приехали в задворки Березовой аллеи, главной улицы райцентра. Машину племянник припарковал у панельной двухэтажки. В ней он жил с 1992-го, и я дважды бывал в его квартире. А окна её, оказалось, выходили туда же, куда и окна квартиры чвиковской семьи. Я спросил Николая:

— Когда ты сюда въехал, Виктор Николаевич уже практиковал лечение?

— Практиковал он то, чем и я занялся. Мы взяли в аренду пашню, технику. Зарегистрировались фермерами. Вкалывали изо всех сил. Но разорились. Вся работа на земле тогда была в убыток.

Я взялся осваивать торговлю, Виктор Николаевич открыл в своем гараже автосервис. Руки у него золотые: часы, приборы, моторы, — всё он чинил шутя. Это многие в Локте знали. А что Чвиков способен человеков ремонтировать — вряд ли кто подозревал.

— И как это в нём раскрылось?

— Он включился возрождать наш монастырь — Площанскую пустынь. Чем мог, помогал монахам. Кто-то из них углядел, что руки у Чвикова не только по механике золотые. И уважаемый очень старец благословил его исцелять паломников, которые шли и шли в монастырь. Года же через два тот же старец благословение своё отозвал. А по какой причине — мы прямо сейчас и увидим.

От припаркованной машины Николай повёл меня вдоль сараев. За ними стоял из белого и красного кирпича храм — ещё в строительных лесах. Но все внешние работы на нём, включая установку креста на куполе, уже завершились. Храм-красавец на сотни две прихожан вид имел обычный. История же его появления, которую рассказал Николай, была уникальной.

Новый православный храм в Локте возник не благодаря, а вопреки институтам православной церкви. Он строился на противостоянии Виктора Чвикова и братии Площанской пустыни, на стороне которой была Брянская епархия.

От старца площанского Чвиков получил благословение не на всякое исцеление людей, а лишь на костоправство. Спрос на его талант ладить позвонки и суставы рос среди паломников Площанской пустыни быстро. И это работало на популярность самого монастыря. Согласие с братией у Виктора Николаевича было полным. Но было и сплыло — как только до монахов дошло, что он лечит и излечивает не только руками. Его попытались вразумить: твоё чародейство — не от Бога. Он, были слухи в Локте, покаялся. Пообещал держаться в рамках благословения. Но всё же раз за разом их преступал. Устранял всевозможные болезни как руками, так и через гипноз и ошеломляющее внушение.

Размолвка Чвикова с монахами переросла в разрыв всех отношений. Вход в монастырь ему закрыли. Лечиться у него паломникам Площанской пустыни не рекомендовалось категорически. Тем самым Церковь Земная в лице монастыря и епархии прозрачно дала понять, что Виктор Николаевич не наделен милостью Церкви Небесной и что его целебная сила — от бесов. При всём том, Чвикову оставалось либо смириться с лишением его монашеского благословения и прекратить целительство, либо опровергнуть мнение монастыря. Он выбрал второй вариант.

Вблизи панельной двухэтажки, где была его квартира, Виктор Николаевич купил участок земли и на левом его краю поставил деревянный домик. В двери его тут же начали стучаться знакомые ранее исцеленных Чвиковым паломников. За ними — знакомые этих знакомых, и так далее.

Приём больных Виктор Николаевич вёл в свободное от автобизнеса время. Денег даже за сложное лечение ни с кого не брал. Но его помощники каждому исцелённому кое-что доводили до сведения. А именно: рядом со своим домиком, у правого края земельного участка, Виктор Николаевич заложил фундамент. Фундамент храма Калужской Иконы Богоматери, с видением которой в ночи он обрел дар восстанавливать здоровье людям.

Ящик с надписью «НА ХРАМ» находился в углу веранды домика. Кто пожертвовал солидную сумму, кто чисто символическую — было ведомо только жертвователям.

Молва об исцелениях Чвикова, передаваемая из уст в уста, славу ему несла успешней, чем могла бы нести реклама в прессе, в двери которой он вообще не стучался. И чем шире слава его расходилась, тем выше становились стены храма.

Николай завершил рассказ, я помыслил вывод.

Строительством храма Чвиков как бы, доказывал монастырю и миру: нет у меня бесовской корысти — даром при святом видении получил чудесную силу, даром её отдаю. Его ответ площанским монахам культовым зданием впечатлял. Тысячи людей анонимно и добровольно внесли не ему лично, а на храм, миллионы рублей. И, стало быть, эти тысячи людей, которых он избавлял от страданий, чувствовали в нём проводника не тёмных, а светлых духовных источников. Так за кем же правда: за Чвиковым или братией Площанской пустыни? — попытал я Николая.

Он дёрнул плечами:

— Не мне знать. Виктор Николаевич — трудяга. Его нельзя не уважать. Негодяйства за ним я не замечал. Но он — личность мне непонятная. Прёт из него иногда невесть что…

Мы видимся, как я перебрался отсюда, редко — от случая к случаю. Чвиков обыкновенно рад мне, я рад ему. А как считать нехорошим человека, который хорошо к тебе относится?-

Тот, кого Николай не мог признать нехорошим, вышел на крыльцо своего домика.

Первое впечатление от Чвикова у меня было — зело мужик могуч. Высок, широкоплеч, весь в энергии, которая, казалось, прямо лезла из выпученных глаз. Шагнув к Николаю со словом «Привет!», он с размаха стиснул его локти. Встряхнул свои спущенные до ключиц густые волосы. Отпрянул, качнув под бородой, как маятник, крупный серебряный крест на чёрной рубашке.

Со мной Виктор Николаевич поздоровался за руку, не глядя мне в глаза, и поворотился к Николаю:

— Здóрово, что ты приехал. Я до заката приём вёл. Замотался. Сижу потом один — баба моя в отъезде. Думаю — с кем бы вмазать. И тут ты звонишь. Ну, молодец!

Николай поднял ладонь вверх:

— Стоп-стоп! Я к тебе — не просто так и не сам по себе …

— Вижу, что ты с дядей. Я ж в твоей библиотеке листал его книжки. Название одной даже запомнил – «Нам демократия дала…». Нормальный, Коля, у тебя дядя. А что спина у него ноет — это ничего. Нормально мы её поправим. Но потом. А сейчас пошли, пошли все к столу.

Я не мог не отметить: надо же, Чвиков учуял, что ноет у меня не ухо, не зуб, не колено, а спина.

Стол был накрыт на веранде, занимавшей треть домика. В центре стола стоял широкий поднос с кусочками ярко-красной солонины. Справа от подноса — штоф водки в 0,7 литра, слева — семь бутылок пива. Мой ум восстал против выпивки — я же лечиться приехал. Чвиков и это учуял:

— Не зря, Михалыч, косишься на бутыли. Тебе лучше не пить. А мясо свежее — утром только я засолил. Ешь, не стесняйся. Мы же с Колей, как в старое время в моём гараже, и выпьем, и закусим. И снова выпьем — и за здравие, и во охмеление. Но не во одурение. Дурными нам не дадено быть.

Застолье растянулось. Чвиков под выпивку изначально был настроен веселиться. В Николая же первая рюмка водки вошла колом. Вторая — соколом. Третья — мелкой пташкой. И тогда лишь он стал чвиковскому настрою потворствовать:

Эх, наливай, душа моя иссохла.

И хмель минувших дней давно уже прошёл.

И ничего, что завтра будет плохо,

Зато сегодня будет хорошо.

Стихам Георгия Мельника, которые полились из Николая, Чвиков внимал с удовольствием. Потом с озорства Мельника Николай переключился на остроты нерифмованного фольклора. Его байки, уйму коих он собрал, плавая лет десять по океанам на судах торгового флота, вполне Виктора Николаевича забавили.

Веселье за столом Николай раскочегарил. Красноречие своё он стимулировал, заедая водку солониной, а её запивая пивом. Но при том не забыл — зачем пришёл к Чвикову:

— Недавно, Виктор Николаевич, был я в Москве и там поэт Юрий Лопусов, с которым меня дядя познакомил, подарил мне свою книжку. В ней есть любопытный стих – «Посвящение жене»:

Кореец съел мою собаку.

Его убил я, уличив с поличным.

Ты съела жизнь мою

И всё еще жива.

А это нелогично.

Чвиков зааплодировал:

— Блеск. Коля, запиши мне это стихотворение. Я его своей любимой зачитаю.

— Записать-то я запишу. Но ты учти: у Юрия Лопусова и Георгия Мельника очень добрые отношения с моим дядей. И они не простят тебе, Виктор Николаевич, если ты немедленно не устранишь ему боль в спине.

— Согласен, Коля. Твой дядя — отличный человек. Отлично я его вылечу. Но надо кое-чего ещё достать из холодильника.

Второй штоф водки, откупоренный за столом, убил за ним веселье. Николай, с ненавистью опрокинув в себя очередную рюмку водки, умолк. Чвиков вмиг помрачнел, и его ни с того, ни с сего от балагурства потянуло в богословие.

— Ты, Михалыч, — уставился он на меня, — не будешь спорить, что в Евангелии можно найти все предписания: как всем нам правильно жить?

— Не буду.

— Тогда скажи мне, как должен я воспринимать вот эту заповедь Христа: если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, если правая рука твоя соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя. Короче, обязан я при соблазнах сам себя калечить?

— Позволь, Виктор Николаевич, и мне цитату из Евангелия: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: перейти отсюда туда, — она перейдёт. Этой заповедью Сын Божий наставляет тебя, уверовав, передвинуть в Локоть гору Эльбрус, которую Его Отец Небесный поместил на Кавказе?

— Достойно ответил, Михалыч. Достойно. С тобой любопытно обсудить — где и что закодировано в Писании.

Намёк я как бы не понял. И тему разговора сменил, задав Чвикову вопрос: врачи в Локте ценят ли его дар целителя и не порицают ли настоятели церквей в районе самочинное строительство им храма.

Спросил я о том и пожалел, что спросил. Виктор Николаевич разразился бурей слов. Выплеснул жуткую смесь бахвальства и брани. Эта смесь настолько была мне не люба, что я заключил: никакого блага от сварливого благодетеля мне не надо.

Второй штоф водки они не допили. Виктор Николаевич резко встал — ни с того, ни с сего. Объявил, вылупив глаза на Николая, что больными он теперь занимается не на дому. И всем предложил переместиться с веранды в пристройку к храму.

Её порог я переступил исключительно с тем, чтобы в удобный момент выказать хозяину благодарность за угощение и раскланяться с ним. Намерение это было твёрдым. Но порушилось. Непредвиденным ходом Чвикова. Он из комнаты для костоправства — с матрасом на полу — указал на дверь комнаты напротив:

— Зайди туда, Михалыч, и побудь один с подарками мне от тех, кому я чем-то помог. Там и решишь — то или это.

Целая, наверно, тысяча подарков в той комнате имела одно название: икона. Но все иконы были, такое создавалось впечатление, абсолютно разные. Причем с редкой непохожестью. Я видел лики, пережившие века, и лики изображённые недавно. Видел искусные оклады в серебре и оклады в азбучных деревянных рамках. Дивило обилие икон. Дивило их многообразие. Я подумал: захочешь такую коллекцию икон собрать специально — не соберёшь ни за какие деньги. А потом вообще думать перестал. Просто переводил взгляд с одной иконы на другую. И вдруг почувствовал, что острое раздражение, донимавшее меня с конца застолья, исчезло.

Из комнаты икон я вышел с иным настроением и в комнате с матрасом обнаружил иного Чвикова. Он молча сидел на скамье у стены рядом с Николаем. Молча же поднял мне навстречу глаза. В них не осталось ни хмеля, ни бахвальства, ни гнева. Весь вид его источал чистое спокойствие и сочувствие.

— Снимай футболку, — тихо молвил он мне, — ложись животом на матрас.

Вытянувшись, я слушал, как Виктор Николаевич, опустив ладони мне на шею и поясницу, добродушно меня уговаривал: «Расслабься, расслабься, расслабься…» Потом — хоп! — сознание мое отключилось. Очнувшись в тишине, я перевернулся, сел, резко поджал ноги. Нигде в спине даже не кольнуло. Чвиков со скамьи подмигнул мне:

— Боль твоя укокошена. Но гарантий, что она не повторится, нет. Проблема со спиной у тебя — от того, что ты долго издевался над позвоночником. Не так ходил и сидел. Поэтому плюхайся обратно на живот. Будем вывихи исправлять.

Он молотком — через дубовый клин — бил по моим позвонкам. Давил их и мял, щелкая пальцами. Потом он усадил меня, сдавил объятитем моё туловище, чуть приподнял его и стал крутить-вертеть влево-вправо и встряхивать вверх-вниз.

Я огрёб тьму неприятных ощущений. А Чвиков, затратив уйму усилий, был очень доволен собой: всё сделано как надо. И я заразился его довольством. Расстались мы очень тепло.

Минул год. Я опять приехал в Локоть. И скоро узнал: племянник Николай надумал восстановить сгоревший наполовину дом тестя — рядом с участком Чвикова.

— Болящих к Виктору Николаевичу прибывает всё обильней, — заметил племянник, — снимать им углы на ночлег всё трудней. Переделаю дом в гостиницу — и болящим мило, и мои затраты окупятся.

Я подбил Николая взять и с бухты-барахты заглянуть к Чвикову — засвидетельствовать ему почтение.

Увидели мы его под вечерним солнцем на лавочке у храма. В такой сцене увидели — нарочно не придумаешь. Он подвергался медосмотру. Щеголеватый молодой человек, на лбу которого проступал диплом врача, измерял Виктору Николаевичу кровяное давление.

От лавочки к нам застремился рыжебородый помощник Чвикова — Сергей. Притормозил нас. Придвинулся к Николаю с шёпотом:

— Надорвался наш батя, Коля. В храме — с алтарём работы, врата готовим. Потолок и стены приступили расписывать… По горло хлопот. А больные валят и валят… Перегрел батя мотор. Пришлось вызывать знакомого кардиолога из Брянска.

Николай не впал в сострадание:

— Виктор Николаевич — мужик двужильный и большой артист. И, небось, он просто жалость на себя напустил — чтоб всем нам нескучно было.

Версия Николая повисла в воздухе.

Щёки Чвикова алели ярким пламенем, и, когда врач отбыл, я с версией Сергея сел с ним рядом на лавочку, сказав ему:

— Принёс тебе старинный совет: не держи всё время нос у точильного камня.

Он толкнул своим плечом моё:

— Взял бы, что ты принёс. Да проблема есть: точу я без продыху не по дури. Рок такой у меня.

— Сгореть за час на службе человечеству?

— Зря, Михалыч, язвишь. Не возился бы я с больными до искр в башке, многое бы мне не открылось. А сейчас я даже раковые клетки могу подавлять. Это — не бред. Факт. Рентгеном не раз уже доказано: у некоторых моих пациентов злокачественные опухоли рассасываются.

— Нет слов, в лечебных битвах, как на войне: кто довольствуется малым, тот не станет генералом. Но в храме ты фронт работ развернул — куда спешишь?

— Не знаю. Но сил на отделку жалеть не хочу. А почему — объяснить трудно. Хотя можно попробовать.

Когда завело меня в Оптину пустынь, то с исповеди в храме Казанской Иконы Богоматери я вышел к некрополю. Там немало похоронено тех, кто почёт заслужил. Я же долго стоял у могилы девочки, которая родилась в 1871 году и умерла 12 лет от роду. Надпись на надгробном камне притягивала: «АЩЕ НЕ БУДЕТЕ ЯКО ДЕТИ, НЕ ВНИДИТЕ В ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ». Эти слова я читал в Евангелии. Но в смысл их не вникал. А на могиле в Оптиной над ними задумался. С какой стати, зачем Христос призывает зрелых мужиков — учеников своих, будущих апостолов — уподобиться детям?

Голос Чвикова избавился от хрипотцы:

— Дети изначально доверчивы, приветливы и отзывчивы, к добру склонны, зла не держат. Они — с Неба. А на Земле к чистым их душам грязь липнет: страх, жадность, амбиции, обиды и прочее. Любой взрослый: кто-то больше, кто-то меньше, — запачкан. Будущие апостолы были обычными людьми. И потому, наверное, Христос указал всем им: идите обратным путём, возвращайтесь в детство, чистя души от того, что налипло.

Я был ребёнком вихревым. Бедокурил. Но и мастерил. Скворечники, шалаши, аппараты летательные, крепости снежные… Мастерил — просто так. Храм же я строю ещё не как ребенок. Не просто так, а с мыслью: вот доделаю всё-всё, как задумано, — что-то во мне переменится, буду с радостью засыпать, с радостью просыпаться …

Он всё-всё доделал, как задумал, в канун Пасхи следующей весны. Зарегистрировал храм в какой-то не входящей в Московский патриархат церкви. В ней получил чин иерея. Службу первую провёл в ночь со Страстной субботы.

Той ночью я успел попасть в Локоть и до конца службы ступил в его храм вместе с Николаем. Нас при входе встретила огромная — во всю стену — Икона Калужской Богоматери. Безупречно написанная. Остальные иконы и фрески также казались мне безупречными. Ничто в убранстве храма не досаждало глазу.

Тихо пел хор женщин в ослепительно белых одеяниях. На Викторе Николаевиче было классическое облачение православного священника — тоже белое, но с золотистыми узорами. Я смотрел на него — узнавал и не узнавал одновременно.

Перемена в нём произошла капитальная. Лицом и движениями он совсем не походил на знакомого мне мирского человека. В день первой с ним встречи меня поразила его неуёмная телесная мощь, теперь — сила абсолютного внутреннего спокойствия. Сила, которая не настораживала, а нравилась, сила с которой хотелось соприкоснуться. Передо мной был служитель религии, годный искать связь с Небом. И, выбрав момент, я подошёл к нему испросить благословения.

По дороге из храма в машине Николая мне пришла идея: а не напроситься ли как-нибудь в помощники к Чвикову? Чтоб побыть с ним рядом на подхвате, послушать больных, понаблюдать его исключительное лечение. А потом обо всём написать. Это ему как-то может быть полезно, уйме читателей интересно. Не важно, что его опыт вряд ли кому-то удастся повторить. Важно о нём знать. Сведения о неведомых человеческих возможностях никому не во вред.

Идею свою я выложил Николаю. С вопросом: как думаешь, пустит меня Чвиков на его сеансы с больными?

Николай кивнул:

— Думаю, пустит. Из желания не порисоваться, а в себе разобраться. Он, если я не ошибаюсь, сильно сейчас обновляется и правдивый взгляд со стороны на его возможности ему совсем не помешает.

Пасхальным утром, где-то около десяти часова, к дому Николая подкатил мой двоюродный брат Александр. С ним я побывал на могилах родственников в селе Столбово и в гостях в деревне, где вырос, — в Нижних Авчухах. Привёз он меня обратно во второй половине дня. Николая и его жену Валентину я застал в настроении далеко не праздничном. С лихим смятением на лицах. Полчаса назад Николаю позвонил его одноклассник, мэр Локтя Хотеенков:

— Умер Виктор Николаевич Чвиков.

На похороны я не остался. Дело в Москве обязало меня уехать — как раз перед тем, как воспламенился сам по себе и сгорел в кузове грузовика гроб, который везли для тела Чвикова из Брянска в Локоть.

Удивлял Виктор Николаевич при жизни. Удивление вызвала его смерть — сразу после открытия им в полном здравии храма. Удивительное случилось и с гробом, ему заказанным.

Загадкам Чвикова дают в Локте противоположные объяснения.

Точка зрения первая. Он питался токами бесов. Но вышел из-под их повиновения. Обратился через возведение православного храма к Богу. Бесы отвернулись от него. А без подпитки нечистых ему жить уже было не суждено. Самовозгорание же гроба — это торжество бесов: кто с ними повязался, тот не должен своевольничать: иначе — конец.

Точка зрения вторая. Даром сверхъестественным Чвиков награждён был Божественными силами за искреннее стремление сослужить людям. Он, получив дар, не был чистым праведником, понимал это и шёл к умалению грехов, возводя храм. Спасение души им было достигнуто, и потому именно на Пасху Господь прибрал его для жизни вечной, возвестив о том огнём, спалившим гроб.

Так чьей же силой творил чудеса Виктор Николаевич Чвиков? Очевидно лишь то, что он шагнул в запредельное, соприкоснулся с могучей энергией мира духовного, а какого — ныне здравствующим вряд ли можно понять.

Вспомнив Чвикова на берегу Индийского океана, я не мог здесь не вспомнить красивый и уютный храм, подаренный им Локтю. В нём теперь ведёт службу зять Виктора Николаевича и в нём по-прежнему по праздникам поёт хор женщин в белом.

От прорыва Чвикова в запредельный мир никто не пострадал. Число же тех, кому он хоть какое-то благо принёс — обильно. Так предосудительны ли вообще попытки выходить за пределы обычного разума и искать энергию мира духовного?

Я глядел на сидящих передо мной в океанском кафе Льюиса с Ири и не чувствовал неприязни к ним за их непонятные для меня упражнения в магии. Я специально прилетел в диковатое место, чтобы встретиться с мистером Свами — явным контактёром с мистическими силами. Я подозревал, что за интерес к сверхъестественному буду осуждён знакомыми мне православными священниками. Но сам себя пока осудить не умудрялся. Настроение моё перед походом к мистеру Свами было радужным — уж больно интригующими выглядели изумительные его таланты.

Он так же, как и Чвиков, исцелял больных. Но, в отличие от Виктора Николаевича, — не от разных телесных недугов. Мистер Свами возвращал к нормальной жизни тех, кто тронулся умом и страдал от беспрестанных нервных истерик. Ему, пережившему растительное состояние, открылся выход на Читрагупту — божественную энергию, в которой запечатлены поступки, помыслы и эмоциональные состояния живых существ. Он стал видеть прошлое каждого отдельного человека и каждого народа в целом. Если писавшие об этом не врали, то при его расположении ко мне, я мог получить уникальный шанс. Взглянуть через мистера Свами на подлинные картины русской истории, отражённые в тонком мире Небес.

На фото: США, акция "Оккупай Уолл-Стрит!", 2011 год

*соцсеть компании Мета, признанной экстремистской и запрещённой в РФ

**признан иностранным агентом в РФ