Аствацатуров А. Зеркала и паутина: роман. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2026.
«Зеркала и паутину» я прочитал как религиозный роман писателя и филолога, который не был замечен в особом внимании к теологическим проблемам.
Впрочем (начинаю спорить сам с собой), в «Пеликанах» (2019) при большом желании и специальном настрое можно увидеть Христа, тихо присутствующего в жизни русского университета. В любом случае, волевое эпическое начало в только что вышедшей книге на высоком уровне, всеобъемлющая «горизонталь» «Людей в голом» и «Скунскамеры» осталась позади.
Для меня эта рельефная фабульность, требующая вызвать из коридорной суеты и профессиональных анекдотов интригу сознания, очень важна. Ни на что ее – эту интригу – не заменить! Как и нигде в современной прозе не встретить аствацатуровский ум, рассыпающий перед нами столько архетипов, что с первых страниц начинают свой путь два сюжета.
В одном многословно царит и усиливает свой и всеобщий кризис литературовед-аутсайдер. В другом выстраивают нечто совместное Арахна, Одиссей, Сизиф, Тристан, Дионис, Иов и, наверное, христианский Бог.
Что на старте сюжета первого? Кириллу Богданову чуть за тридцать, ни жены, ни детей, ни друзей, недавно ушла девушка Ольга. Кирилл вяло ест гречку, с трудом отыскивает заблудившийся носок, хоть как-то держится с помощью тетрациклических антидепрессантов. Чтобы начать мутное восхождение по лестнице успешности, ему необходимо отдаться американо-российскому проекту, предать классическое образование и великого учителя Обухова, получить свои серебряники и зарубежные командировки. Потенциальный нравственный вектор сюжета вроде бы ясен сразу.
Да! Нельзя забывать, что весь роман, от первого до последнего слова, речь Кирилла Богданова. Бытие, время, события и речи поступают к нам после фильтрации в богдановском сознании. В котором, рискну предположить, идёт диалог Аствацатурова с самим собой. Возможно, идёт борьба.
Что там с архетипами? Сначала о ключевом образе: паук – паучок – паутина. Есть хотя бы страница без подобных слов? Как исключение. Через воспоминание героя об одном из приключений в шестом классе английской школы в роман входит Арахна. По предложению динамичного друга Кирилл принял участие в детском безобразии: у портретов советских политиков появились усы и другие детали. Миф об Арахне подсказал символическую траекторию воздаяния. Воздаяние за шалость с политическим уклоном не состоялось.
И вот тут надо допустить аналитическое занудство, оно позволит поднять один из ключей. В расширяющемся мифе об Арахне можно быть мухой, с которой часто сравнивает себя Кирилл. Собственно, необходимость антидепрессантов как раз и связана с усыплением данного насекомого. Можно быть мстительной, обиженной Арахной. В бешенстве (ещё одно состояние Кирилла) она безжалостно ищет новых жертв. Интереснее предстать Афиной, сопрягающей мудрость учителя с гневом карающего наставника, который не был услышать. Этот олимпийский уровень последним не является. Даже у греков. И уж точно в романе Аствацатурова, где над мифологической богиней можно увидеть Бога и Автора, которые повыше Афины будут.
Итак, я вижу в «Зеркалах и паутине» две интриги. Одна – попроще: предаст или нет Кирилл своего «божественного» (я не придумываю, так в речевых аттестациях) учителя Обухова? Вторая – посложнее: сумеет филолог Богданов перестать быть мухой, а также бешеной Арахной, ненавидящей всё, что рядом движется?
Можно сказать, что есть и третья интрига: как же интеллигенту научиться жить, не обращаясь к помощи утешающих таблеток?
Вопрос о вялом стоицизме гуманитария, о его сморщенном «Екклесиасте» представляется мне очень важным, уже не первое десятилетие – представляется. В «Зеркалах и паутине» этот вопрос гремит – да, гремит в подтексте, для посвященных, но – гремит.
Ты можешь с помощью коррупции, шустрых проектов и грантов вознестись на финансовую вершину, но там ты обретёшь только новую встречу с психиатром и очередной грустный рецепт. Гораздо честнее по-настоящему, в полном согласии с логикой и преподавательской этикой, обратиться ко «многой мудрости», стать университетским Соломоном – да что толку в этой юдоли многосюжетной печали? Разумеется, на очереди женская любовь, попытки Кирилла укутаться в совместность, но – «горше смерти женщина…»
Я сейчас говорю не о дельцах или пустоголовых крепышах, которых хватает на территории российского высшего образования. Я веду речь о потенциально сильных, поэтому – думаю, вслед за Аствацатуровым – вспоминаю Ницше. В одном из своих набросков («Мы, филологи») Ницше решил спросить, чем отличаются филологи от греков.
Ницше мыслит и гневается примерно так: «Ты всю жизнь изучаешь Гомера? Так почему вообще не похож на Ахиллеса? Ты разбираешь по смыслам, рифмам и лексемам стихи Феогнида, а где твое собственное мужество, где ты потерял трагический пессимизм? Почему ты – готовый цитировать любой большой памятник словесности – такой мелкий, плюгавый, сонный и хилый?»
Или, как почти кричал Сергей Небольсин в адрес Сергея Аверинцева: «Почему он, занимаясь эллинами и мощными византийцами, полностью лишен внешней силы и энергии?»
Это было в 2006 году в Армавире на конференции, посвященной Вадиму Кожинову. Я с Небольсиным не согласен, но дело не во мне. А проблему сформулировал бы так: почему мы, весьма усердно изучая поэтику, так фальшивы в отношениях с рождаемой в ней дидактикой? Как перейти от классификации всех «повествовательных инстанций» к поэтике жизни – когда учёный и преподаватель должен стать эпицентром реальных, а не текстовых энергий?
Думаю, что у романного Кирилла есть что ответить: «Изучаю западный модернизм, преподаю западный модернизм, живу – как модернист». Тут трудно поспорить. Спорит сама книга, показывая Кирилла отчаянно несчастным. Кирилл купил собачью миску, регулярно меняет в ней корм, но саму собаку – не купил.
Нет собаки! А ведь нужна живая собака! Роман Аствацатурова – путь к её обретению.
На идеального университетского гуманитария в романе похож Николай Петрович Обухов. Судя по всему, ему около шестидесяти, находится на поистине симфонической высоте, преподает только высокое – например, историю культуры Средних веков и Возрождения.
«Помню, он целых две лекции вдохновенно рассказывал об утрате религиозного чувства у живописцев, архитекторов, литераторов, о том, как сильный жест художника, однажды предъявленный, обратился вскоре в немощное усилие, расщепленное на чувство и мысль. О том, как эпос деградировал в лирику…», - заявляет Кирилл, которого Обухов не взял к себе на кафедру. Причин не объяснил. Однако ласковые обращения «мой мальчик», «мой дорогой» сохранил.
Культ Обухова – университетская религия, приписанная практически всем героям романа: «слушать его можно до бесконечности», «глаза всегда выдавали нездешний степной покой», диссертации у него пишут о «всемирной цепи бытия в искусстве барокко», он «наш кумир, наш святой», «великий учитель и воспитатель», «глубоко порядочный человек с безупречной репутацией», Обухов противостоит замене русского образования на глобалистское, Обухов – жрец вне действий административной и другой прагматической суеты.
Нет у него ни жены, ни детей, ни связей со студентками. Нет алкоголизма, нет даже столь уместного у профессоров бытового пьянства. Отсутствует зависимость от домашних животных и депрессий. Не фиксируется ирония с сарказмом, огонь профессора тих и устойчив, жар от него – в мягкости какой-то особой редукции.
Во всех комплиментах Обухову и его возвышениях я сразу почувствовал подвох, сигналы о грядущем иконоборчестве. Не сдержусь, скажу уже здесь. Богданов узнает, а в архиве и раскопает, что в 1984 году Николай Петрович был главой приёмной комиссии (святых не ставят на столь фарисейские позиции!), выполнял приказы корыстного декана, экзаменатору по английскому дал поручение завалить до «тройки» замечательного мальчика Володю Шишмарёва. Абитуриент не выдержал несправедливости, исчез в самоубийстве.
Падение Обухова будет подробно обсуждаться в романе (явится к нам в речи Богданова), но я рискну сказать, что дело не в нем. Конечно, конечно… И в нём, в должностном преступлении, в доведении до самоубийства!
Но кажется мне, что роман подводит к обсуждению иного греха «святого Обухова». Определить его значительно сложнее. Эпос и антиэпос Николая Петровича уже понятен. Надо бы разобраться с его химией, с состоянием крови и души, с протяженностью присутствия.
А не лучше было поставить вместо Обухова «критика Топорова», который появится в одной из объёмных сцен? Ярчайший, чуждый вежливости, смирения, способный через классику наносить дзэн-удары? Топоров напоминает «мудрого спутника радостного языческого бога». Но у Аствацатурова романный Топоров страдает от избытка Лукиана. Предпочитает анекдоты и эпиграммы: «Старый Обухов стучит обухом».
Перед тем как представить ещё двух героев, выскажу две претензии. Первая – про отсутствие студентов среди полноценных персонажей. Можно, конечно, объяснить отсутствие мизантропией протагониста. Кирилл не просто рад, когда студенты сбегают с пары. Он останавливает на студентах внимание лишь в кульминациях их вполне понятного идиотизма: говорят о «канализации» вместо «колонизации», есть и другие ошибки – много анекдотов.
Снова я бегу к концептуализации: античные мифы и эпосы в сознании Кирилла Богданова попадают в «постмодернистский» мир Лукиана. Студенты с их феерическими «оговорками» весьма кстати. Всем, кто читал раннюю прозу Аствацатурова, подобный «университетский Лукиан» хорошо знаком.
Теперь претензия вторая. Андрей Аствацатуров перенёс действие романа в 2002-2003 годы. Это более-менее соответствует эпохе организации факультета свободных искусств, против которого выступает Обухов. Всё равно надо было иначе! Надо было – в наши дни, туда – где спецоперация, когда крыши и репутации сносит новое соотношение войны и мира. Вот тут бы Обухов, Богданов и Зуев раскрылись в изумительной полноте, преодолевая неизбежную камерность «университетского романа»!
Думаю, это понимает и сам Аствацатуров. Вот что слышит начинающий прозаик Кирилл от опытного мастера: «Настоящий писатель должен хотя бы раз пережить то, что переживает мужчина на войне. (…) Понимаете, война с её нечеловеческим ужасом отменяет всё. Отменяет всю вашу филологию, все художественные решения, метафоры, метонимии, эпитета, знаки препинания. Она отменяет человека как такового, превращая его в ноль, в абсолютное ничто. (…) Пережить ужас разрушения, достигнуть дна, а потом воскреснуть в новой оболочке…».
… Или происходящее в «Зеркалах и паутине» - парафраз войны?
Кто такой Петр Зуев? Это главный «сатана» «Зеркал и паутины», а присутствие сатаны – чёткий перевод античного мышления в мышление монотеистическое. У эллинов сатаны нет. Зуев – враг духа, классики и Обухова. Зуев должен обеспечить победу либерального образования, заменив целостное изучение гуманитарных систем произвольным выбором фрагментарных предметов, маленьких периферий великих смыслов. Зуев должен завербовать Богданова и всех его друзей-товарищей, Зуеву это удается. Разумеется, поиск изъяна в биографии Обухова – его затея.
Презирая людей, любя деньги, ценя проекты-провокации, Зуев, словно Инквизитор из «Братьев Карамазовых», лепит нечто бронебойное из сочетания пафосной утопии и совсем уж бренной дистопии. Обещая развитие личности через выбор куцых предметов, координатор «свободных искусств» мечтает о власти тех немногих, кто получил настоящее образование, над теми, кто обманут осколками и фрагментами. Слишком откровенно Зуев вещает о запланированным либералами убийстве личности – как раз теми методиками, в которых личность чаще всего превозносится.
Есть и более странные высказывания, которые я хочу привести для постановки проблемы хорошего профессора Николая Петровича: «Все эти наши Обуховы, эти гении доморощенные, я вам скажу, попросту ампутируют человеческую личность. Они болтают о своей науке, о традиции, об авторитетах. А знаете ради чего? Ради чего Обухов это делает? Так я вам скажу. Ради того, чтобы все поклонялись его башке лысой, чтоб прыгали вокруг него, как лягушки, и квакали во всю глотку: гений, великий ученый и так далее (…) Две тысячи лет мы ходим ослепленными ослами и шарахаемся от всего, что не есть дух. А ведь в человеческом теле разума куда больше, братец мой, чем в любой мудрости…».
И главное о Зуеве. По его мнению, «человек зачат в грехе, в мерзости». Человек есть прах, человек есть моль, человек – червь. «Люди как вши», - замечает как-то главный герой. Тут он с Зуевым совпадает.
Если есть так рассуждающий сатана, может быть, Иов тоже здесь? Кирилл Богданов – в реакции на самоубийство Володи Шишмарёва: «Жизнь продолжается. Чужая, равнодушная, безо всяких истин и такая глупая, что хочется воззвать к Вседержителю: «Господи! Есть ли во всем этом смысл? Хоть какой-то? Хоть самый ничтожный?»
«Я подумал, что Господь, расточающий эстетическую щедрость на никому не нужных птиц, мог бы почаще заниматься делами человеческими и хотя бы изредка наводить в них порядок», - думает Кирилл, увидев мертвого голубя на пиру дикой чайки.
«Мир, сказал я, отпивая из бокала, организован Богом, который специально сочиняет несоответствия, чтобы человек не загордился, поэтому наши желания никогда не исполняются», - ещё одна деталь из «богословия» Богданова.
«Нам кажется, что мы на земле главные, правда? Но ведь это не так! Все эти жучки, паучки, разные животные значат для природы гораздо больше…», - «сатанинское» слово американского профессора советского происхождения приводит Богданова в бешенство.
Все эти Иов-речения – из последней части («Институт») романа. Они будто отрицают прежнее искушение главного героя, настигшее его в кабинете начальника: «Мне внезапно приходит в голову, что если Господь спустится к нам вновь, то не в рубище, как прежде, не с чудесами в рукаве, а гладко, по-генеральски выбритый, в строгом офисном костюме и с распоряжением, заверенном печатью».
Теперь о «рыцарском сюжете» в «Зеркалах и паутине». На корабле, который везет на экскурсию «по святым местам», Кирилл и его подруга Оля отождествляют себя с Тристаном и Изольдой. Игра в разгаре, и тут появляется пьяный «амбал в красной рубахе», который требует девушку к танцу. Должно состояться ещё одно поражение героя, но он неожиданно предстает Тристаном-хитрецом, Тристаном-юродивым. Загоняет «здоровенного лысого» в словесную ловушку, хватает «его кошелек и со всей силой швыряет в центр зала, прямо под ноги танцующим». Этого оказалось достаточно, чтобы свести атаку на нет, а дальше ещё одна хитрость Богданова позволила избежать встречи со стриптизом в корабельном ресторане.
Полифония личности героя рыцарского романа (воин-охотник-трубадур-актер-мученик) не для современного романа, но вряд ли автор совершенно случайно сделал Кирилла именно таким Тристаном.
Поделюсь совсем уж странной идеей. Королем Марком в этом символическом сюжете является профессор Обухов. Нет, никакого любовного треугольника нет, Николай Петрович вне эротических коллизий! Однако то преступление, которое совершает в отношении Обухова (почти отца, не меньше, чем родного дяди!) Кирилл, может быть соотнесено с интригой, связавшей Тристана с Марком.
Тристан изменяет Марку – как родственнику и королю. Тристан спит с женой Марка. Тристан настолько виноват, что должен быть казнен. Но даже Бог (это особенно видно в реконструкции медиевиста Жозефа Бедье) помогает Тристану спастись и дорасти до полемической рыцарской святости, стать (как замечательно сказала на экзамене ничего не прочитавшая филологиня-заочница) «Тризольдой»! А Марк, при всей своей правильности (очень похоже на Обухова) остается не лучшей частью любовного треугольника и уж точно не главным героем. В «Тризольде» Марку нет места, он лишь подталкивает к новаторской инициативе.
А если и с Николаем Петровичем Обуховым дело обстоит так? И его нет в ядерной части «Зеркал и паутины»?
Два слова о романной Ольге. Она скучна и помогает ставить диагнозы. Оставила первого мужа, спала с Кириллом, потом начала спать с его товарищем Капитоновым, далее организовала общую постель с начальником Зуевым. Достаточно умна, чтобы писать сложную диссертацию, достаточно пуста, чтобы даже не держать в уме мысль о спасении очередного мужчины. Прекрасно место ее подработки – возле Казанского собора в стилизованном костюме XVIII века склоняет туристов к платным фотографиям.
Эта «фальшивая императрица» замечательно выявляет одну из самых частых интенций интеллигентской «химии» - тяготение к формально умной даме, которая всю жизнь нянчит свое «ничто», без особых эмоций и страданий гуляет по жизням разных, вроде бы интересных персон. При этом пуста так, что никакому Богданову подобную пустоту повторить невозможно. Вот только в антидепрессантах она не нуждается!
Короче говоря, Изольды (по замыслу Аствацатурова) здесь быть не может. Настоящего эроса героям не хватает, поэтому часто возникает идея сходить на стриптиз или включается порнофильм «Новые язычники». Именно так! Старые (античные) язычники кончились!
Будем двигаться к финалу. Я не буду раскрывать всех карт, роман только что вышел – прочитайте. Особенно внимательно – самую последнюю страницу. Там мои вопросы станут ещё более насущными: Кирилл Богданов – мерзкий предатель (Иуда!) святого учителя или рыцарь (Тристан!), неизбежно оставивший позади все-таки второстепенного короля? А как с Обуховым? Он – гениальный преподаватель, однажды оступившийся, или с ним – как-то иначе, будто химия его крови и души вели к главному поражению?
А он ведь сдулся, узнав, что его подлость в статусе главы приемной комиссии известна ученикам! Не понёс свой крест! Или не сдулся? И лишь в истерической агрессии Богданова представлен таким?
Да как-то и вокруг все сдулись. Особенно ученик Капитонов, решивший что если Обухова-праведника нет, то теперь действительно всё позволено! Перед интеллигентом в кризисе быстро появляется зеркало, где он легко и фатально отражается «горбатым пауком». Ещё один привет автора Фёдору Михайловичу! Происходящее в «Карамазовых», их внутренние Христос с Иовом и Инквизитором тут важны!
Вспомним про мифологию и религию. «Мифы – сказки, в которых живут настоящие герои», - говорила бабушка маленькому Кириллу.
«А что, если тебя со всех сторон обступают идолы? Что тогда? (…) Если вокруг идолы, то нужно сделаться Дионисом, трикстером, клоуном, хамом. Или ребёнком», - произносит Кирилл Богданов (какая фамилия дана предателю!) за несколько страниц до конца.
И совсем уж итоговое познание смерти несчастного Володи Шишмарёва: «И тут меня внезапно осеняет. Володя погиб не потому, что держал перед глазами мраморных античных идолов, отца, кого-то там еще, и не потому, что мир нагло ухмыльнулся ему в лицо. Плевать он хотел на идолов, на отца, на подонка Шейнина, на Обухова, если бы тот даже перед ним объявился. Володя доверял только своему мутному отражению в зеркале, пауку, который всегда в нем сидел, сочинял за него стихи и любовался античными развалинами. Володя всегда был один, он побеждал в одиночку, и это его вдохновляло. И когда он остался в пустоте и мраке, но теперь уже с порванным знаменем, тогда страшная мысль о смерти вошла в него, как жало».
Не оставаться с пауком и быть Дионисом? С Дионисом в модерне – понятно. Ницше стал Ницше, когда «убил» своего учителя Шопенгауэра, сильно изменив химию своего духа, выйдя на другие эпосы – лишенные страховки.
Но я отвечу в границах своего прочтения «Зеркал и паутины». Надо не стать Володей, который перечеркнул будущее прыжком с высокого этажа. Хорошо бы стать Иовом, способным вознестись и над сатаной, и над фарисействующими друзьями, и над паутиной с зеркалом. Хорошо это и для Кирилла Богданова, и для Николая Петровича Обухова – хорошо.
Преодолевая относительного «бога Обухова» и «сатану Зуева» - куда-то ввысь? Может быть. Роман позволяет прочитать его так.
