«После череды правительств Биньямина Нетаньяху, войны в Газе, иранских атак, а также более чем полувековой оккупации и по меньшей мере 300 миллиардов долларов американской помощи, я не могу вспомнить времени, когда быть причисленным к сионистам казалось бы таким неловким среди американских либералов», - пишет профессор государственного управления в Дартмутском колледже Бернард Авишай в The New York Times* (19. 10. 2026).
В 2024 году исследовательский центр Pew сообщил, что среди респондентов моложе 30 лет, поддерживающих демократов и склоняющихся к ним, 47 процентов заявили, что их симпатии больше на стороне палестинцев, и лишь 7 процентов — на стороне израильтян. Кандидаты от Демократической партии, которые отказываются использовать термины «апартеид» или «геноцид» при обсуждении Израиля, проваливают вступительный экзамен прогрессивного крыла. В 2025 году, как сообщается, листовка, распространенная местной группой активистов, обвиняла «сионистских белых расистов» в повышении арендной платы в Краун-Хайтс.
Обычно Авишай не склонен защищать сионизм как движение. Не потому, что он отвергает его историю и достижения. А потому, что как движение он давно уже анахроничен. Пятьдесят лет назад Авишай уже утверждал, что мы живем в «постсионистскую» эпоху — что Израиль превратился в многообразную, состоявшуюся страну со своими собственными культурными войнами и не нуждается в едином фронте, как если бы он все еще добивался, скажем, признания от администрации Трумана.
И всё же дискуссия о сионизме в Америке сейчас кажется неизбежной, особенно учитывая, что некоторые израильские лидеры, похоже, не могут отказаться от этого термина. Сионизм, как выразился писатель А. Б. Йехошуа, — это «кетчуп, вылитый на каждую тарелку». В нынешней израильской избирательной кампании даже центристские лидеры, выступающие против Нетаньяху, обещают сионистское правительство — их опосредованный термин для коалиции, не зависящей от арабских израильских партий для получения большинства, по крайней мере, в военное время. В более общем плане, они говорят, что хотят еврейского и демократического государства, но при этом чувствуют необходимость дать понять, что не пожертвуют первым ради второго. Что именно они подразумевают под демократией, если сотрудничество с арабскими партиями исключено, они оставляют на наше воображение.
Это подводит нас к главному вопросу. Самые объективные критики сионизма задают вопрос:
Может ли какое-либо еврейское государство, какой-либо продукт сионизма, быть страной, достойной демократического либерализма, за который борются прогрессисты в Америке? Является ли еврейское и демократическое государство противоречием? Видные критики сионизма — в том числе и еврейские — настаивают на том, что американцы должны выступать за равенство граждан в любом государстве, независимо от этнической принадлежности, религии и расы, в то время как сионизм, кажется, предполагает некое еврейское превосходство. Разве гротескные правительства Нетаньяху в этом контексте не являются скорее следствием сионистской идеологии, чем причиной её деградации?
В некотором смысле — да, а в другом — нет. В доисторические времена в Израиле существовали три различных сионистских идеологии — политическая, религиозная и культурная, — которые оставили свой след в мышлении нынешних политических лидеров страны. Каждая из этих идеологий определяет отдельный исторический кризис, каждая предлагает отдельное решение и каждая имеет последствия для того, каким может быть государство Израиль.
Первый вид сионизма, политический, абсолютно несовместим с демократической жизнью; второй, религиозный сионизм, бесспорно, тоже. Однако третий, культурный, совместим с демократией. Его последователи — светские израильские либералы, составляющие самую обеспеченную, образованную и ориентированную на международное сотрудничество треть страны, — ведут многопоколенческую борьбу за будущее своей страны. Им бы пригодилась поддержка американских прогрессистов, а не полное отрицание самого существования Израиля, что, как ни парадоксально, только играет на руку израильским правым популистам и теократам.
Первый сионизм наиболее известен. Проблема, которую он якобы пытался решить, заключалась в непрекращающихся преследованиях евреев и психологической травме бессилия. Удачи в попытках ассимилироваться в западных странах; Холокост — это окончательное доказательство того, что эта надежда тщетна, сказали бы политические сионисты. Отвержение Израиля арабским миром попало в ту же категорию. В этой рубрике неповиновение также является массовой терапией. Гражданство в еврейском государстве закреплено в Законе о возвращении: евреев преследовали по расовому признаку, и поэтому их государство включает и предоставляет привилегии любому, у кого есть хотя бы один еврейский дедушка или бабушка. Пока Израиль поддерживает еврейское большинство и предоставляет гражданские права меньшинствам, он достаточно демократичен для Ближнего Востока. Хотя политические сионисты часто являются светскими, они также могут склоняться перед ортодоксальным благочестием, чтобы укрепить национальную солидарность.
Это поднимает вопрос о втором виде сионизма, который американским либералам проще всего презирать. Назовем его культовым сионизмом, чтобы не принижать само слово «религиозный». Культовые сионисты хотят еврейского — или, точнее, «еврейского» — государства, весьма похожего на исламистские теократии: обетованная земля, священный город, священный закон, совершенные (или, по крайней мере, превосходящие) заповеди, лежащие в основе этики, метаистория царств и мессианских проекций, искаженная археология, превращающая иудейские артефакты в ирредентистские притязания. Раввинские суды и галахическое право должны заменить гражданские суды. О роли женщин или правах гомосексуалов лучше вообще ничего не говорить.
Однако третье направление сионизма, то, которое построило страну, смотрело на вещи совершенно иначе: культурный сионизм, который с 1905 года трансформировался в трудовой сионистский проект заселения территорий. Он был сосредоточен на принятии и развитии современного иврита, а также на социалистической политической экономии, которая позволила ивриту распространиться как язык труда и саморефлексии в первых внутренних колониях.
Кадры культурного сионизма — это порождения еврейского Просвещения XVIII и XIX веков, или Хаскалы, в Европе, которые считали светскую современную культуру неизбежной и привлекательной. Раввинский авторитет, по их мнению, по праву должен быть вытеснен либеральными нормами и эволюционной наукой. Однако они также видели себя хранителями литургического иврита, сказочных текстов, правовых предписаний и пророческих идеалов, не связанных талмудическими рамками, музыкальных форм и поэтического величия — всего этого, что может быть преобразовано в материал для индивидуальных художественных нововведений.
Проблема, которую стремился решить культурный сионизм, заключалась не в невозможности ассимиляции, а в её неизбежности — то есть в западных либеральных странах, таких как Соединенные Штаты и страны Западной Европы, где самобытная еврейская жизнь растворялась бы в языках и культурах принимающих стран и, следовательно, сводилась бы к синагогам и китчу. Целью культурных сионистов был светский и самобытный еврейский национальный дом, столь же непринужденно и инклюзивно либеральный, как Франция, собственно, французская.
К 1925 году трудовые сионисты-культуралисты, обосновавшиеся в коллективах на землях, выкупленных у отсутствующих землевладельцев, начали выселять тысячи палестинских арендаторов, способствуя разжиганию ожесточенного конфликта, известного нам сегодня. Но эти поселенцы считали, что их земли составят лишь небольшой клочок Аравии и что модернизирующееся ивритоязычное гражданское общество, получив государственность, сможет ассимилировать арабов и друзов в качестве полноправных граждан.
Как эти различные формы сионизма воспринимаются в Америке? Первые две, политический и религиозный сионизм, хотя и вызывают неоднозначную реакцию у американских либералов, им легче понять. Это потому, что они рассматривают Израиль через призму американского еврейского опыта: сказочный дворец религиозной тоски и этнической солидарности перед лицом нетерпимости — большая синагога с военно-воздушными силами.
Напротив, немногие американцы — или американские евреи, если уж на то пошло, — способны воспринимать, не говоря уже о том, чтобы ценить израильскую идентичность или культурный сионизм, существующий в еврейском государстве. Они обычно не сидят в кафе на бульваре Ротшильда в Тель-Авиве, не ходят на концерты Шалома Ханоха и не читают стихотворения Леи Гольдберг. Они не посещают больницы Хадассы, где их лечит, исключительно на иврите, интегрированная команда израильских врачей, медсестер и фармацевтов, состоящая из евреев и арабов. Короче говоря, они не видят, что демократическая Еврейская Республика, хотя и еще не полностью реализована, вполне осуществима, или что израильтяне, продвигающие политические и религиозные сионистские идеи, к которым американцы склонны по умолчанию, продолжают препятствовать ее созданию.
Трагедия такого непонимания культурного сионизма заключается в том, что вместо того, чтобы выражать сочувствие израильским прогрессистам, они считают, что последние, из-за своего сионизма, не могут существовать. Поэтому они устраивают бойкоты израильских технологических стартапов, новостных организаций, киноинститутов, научных лабораторий и университетов — тех самых институтов, которые взращивают израильский либерализм и которые Нетаньяху и так с радостью готов заморить голодом. Более того, их бойкоты, похоже, оправдывают израильские правые стереотипы о том, что евреев обречены ненавидеть.
Поскольку здесь на кону американские симпатии, Авишай спешит добавить, что «симпатии к палестинцам возможны и в Израиле, и особенно к палестинским лидерам, которые достаточно отзывчивы, чтобы предпочесть общее будущее борьбе до последнего. В конце концов, палестинцам израильские либералы нужны так же, как и американские. Израильтяне, палестинцы и американцы могут смело считать моральный авторитет исторического сионизма несущественным. Но ни в одной стране свобода не защищает себя сама. Американцам следует понимать, что израильским либералам они тоже нужны в этой борьбе».
