«По рисункам моим и картинам можно видеть и слышать меня».
Анатолий Зверев
Иной раз полуграмотные авторы, наевшись либеральной дури, пишут, что при большевизме все ходили шеренгами и хором вопили: «Свободу Анджеле Дэвис!». Борзописцы ничего не знают о жизни в СССР. Особливо это смешно читать о 1960-1980-х годах, ибо возможность жить не в системе, а параллельно ей, принимая, некоторые правила игры — вот, что свойственно тем временам
Свободы имелось более, чем предостаточно. Доктора всяческих наук, желая постигнуть дзен или рассорившись с бездарным завкафедрой, уходили в истопники или сторожа. Туда же сбегали рок-идолы и гуру молодёжных течений. Власть требовала мало, и надо было очень насолить ей, чтобы началось реальное преследование. Сталинская эра ждала от человека не присутствия, а деятельного участия. Обязан полыхать и созидать. Затем стало можно полыхать для вида или не гореть вовсе.
Бытие, как в том анекдоте: могу копать/могу не копать. Могу вступать, могу не вступать - нежелание быть членом КПСС не каралось ничем, кроме, как провалом карьеры. Не хочешь идти вверх к сияющим вершинам? Сиди с подругой на продавленном диване и листай привозной альбом с инфернальщиной Марка Шагала. Также имеешь право наливать портвейн кубическим пуантилистам, слушать Би-Би-Си* и читать вирши белогвардейца Николая Гумилёва. Только тихо. Без воплей. Для себя и своих. Тебя не печатают и не берут на выставки? Но и не сажают, а если всё-таки посадили, то и это не беда, и как сказала Анна Ахматова об Иосифе Бродском: «Какую биографию делают нашему рыжему!»
В Москве и крупных городах существовали подпольные кружки, где люди пытались найти иную правду, вообще никак не связанную с политикой, но замешанную на христианстве и восточной мистике. Искали наощупь - не существовало доступных материалов. Нонконформизм не был официально разрешён, но и не стенал под запретом. В многослойном социуме рядом с передовиками производства спокойно умещались дао-дворники и бродячие мудрецы.
Умереть с голоду - не получится, и дело не в друзьях, что всегда пригреют и – подогреют. Государство заботилось даже о тех, кто не хотел ему служить. Сергей Довлатов посвятил большую часть своих творений именно этому кругу лиц, где и сам болтался. Юрий Мамлеев в «Московском гамбите» отмечал: «Компания была по-душевному светлая: девушки, добрые до слез, юноши, из христианских кругов, просто верующие, и два-три сомневающихся, но со стыдом. Было весело, и в меру хмельно, уютно, в деревянном домике, в низкой комнате, окна которой выходили на зеленый двор, с неизменным котом на подоконнике, и даже самоваром. Говорили на различные высокие темы, смотрели старинные книги, и на душе было чуть-чуть больно, но до невозможности хорошо».
Выдающийся художник XX века Анатолий Зверев и являлся тем, кто не вступал, не участвовал и не скандировал. Он воплощал собой антисистему, и это «анти» применимо к любому социуму – полагаю, что он сумел бы не заметить 1990-х, если бы дожил до «лихого» десятилетия. Есть мнение, что Зверев страдал психическим расстройством, однако, его произведения вызывают светлые эмоции. Безумцы творят преисподнюю, о чём повествуют рисунки обитателей спецлечебниц. Зверев же дарил людям солнце.
Он пил всё, что горит и писал всё, что видел. Носил какие-то рваные пиджаки и затрёпанные брюки. Спал, где придётся, и за гостеприимство расплачивался портретами. К зрелому возрасту лишился трети зубов. Бомж – это слово впервые появилось в милицейских протоколах 1970-х годов – так вот Зверев и был натуральным бомжом. И – гением, которого ценил Пабло Пикассо, ревнивый к чужому таланту. Эта похвала дорогого стоит.
На Руси бытовало понятие «юродивый» - человек, начисто презревший мирские ценности «Христа ради». Грязный и оборванный, он, тем не менее, был неким нравственным камертоном – изрекал истины, не боялся поношений, с равнодушием взирал на власть и её установки. Анатолий Зверев – типичный пример юродства в условно-атеистическом СССР.
Итак, в московском AZ-Музее сейчас проходит выставка «Открытое хранение», где представлены картины и графика, фильмы и книги. Собственно, эта арт-площадка и занимается изучением зверевского наследия. AZ – это инициалы мастера. Аз – это ещё и звучит, как первая буква нашего алфавита.
Анатолий Зверев – родом из народа, москвич, обитатель Сокольников и Свиблова. Рано проявив таланты, посещал художественные студии – юного Толика всегда выделяли. Он погружался в искусство, как в омут – с головой. Получил специальность маляра-альфрейщика - ремесленника, выполняющего декоративно-отделочные малярные работы для украшения зданий. Пытался учиться в заведении с пышным наименованием – Московское областное художественное училище изобразительных искусств памяти восстания 1905 года, но был исключён за богемно-расхлябанный modus vivendi, недостойный советского юношества.
Помешало ли это? Нет. Зверева уже знали, как автора нетривиальных картин. Пока его коллеги-нонконформисты подражали Джексону Поллаку и Жоану Миро или вымучивали «новое прочтение» супрематизма, Анатолий Зверев обрёл уникальнейший почерк – с ходу узнаваемый и чёткий. Это – самобытность и желание ходить нетореными тропами.
В экспозиции представлены его рисунки 1950-х годов и сразу ясно, что у Зверева была твёрдая рука и отменная техника. С автопортрета, созданного в 1959 году, на нас глядит худой, небритый человек с пронзительными глазами. Другой автопортрет – уже в шляпе. Животные из серии «Зоопарк» - несколько штрихов и – готово. Но эти быстрые линии выверены до миллиметра. Зверев умел зреть объект в целом, не отвлекаясь на частности. Несмотря на свою пугающую расхристанность, а порой и чумазость, Анатолий Зверев нравился женщинам – потому-то на выставке, как и во всём его творчестве, много дамских портретов. Акцент на дивные очи – зеркало души.
Среди картин – изображения Лили Костаки, дочери знаменитого коллекционера Георгия Костаки. Этой семье Зверев и был обязан своей известностью. А Лиля - она прекрасна той южной красотой, что присуща гречанкам – миндалевидные глаза, прямой крупноватый нос, решительный и при том изящный подбородок. В ней проглядывало что-то античное, но не от Афродиты – скорее, от Афины, богини мудрости.
Зверев, влюблённый дочь покровителя, писал её то в накинутом платке, то с распущенными волосами, то с модной причёской. На автопортрете с Лилей он – на втором плане, словно бы выглядывая. Её взгляд – надменен, его – шаловлив. В источниках, например, в книге «Анатолий Зверев в воспоминаниях современников» Натальи Шмельковой, Саввы Ямщикова, проскальзывает информация о том, что Зверев хотел жениться на Лиле, но мессир Костаки отказал, снисходительно молвив: «Толечка, ты — необыкновенный, ты — гениальный, в тебе масса плюсов, но ещё больше минусов, особенно для семейной жизни».
Впрочем, Зверев сумел жениться на милой девчонке Людмиле Назаровой, никак не связанной с богемной тусовкой. Обзавёлся детьми и, вроде бы «одомашнился». Некоторые женские портреты в экспозиции напоминают Людмилу – он рисовал и писал её довольно часто. К сожалению, тот союз распался – художник не слыл домоседом, а Назарова оказалась не готова к поприщу музы. Зверев не проявился и в качестве отца – он практически не виделся с детьми, которые также не стремились к общению.
Увы, среди экспонатов отсутствуют портреты Оксаны Асеевой, вдовы поэта Николая Асеева, посвящавшего ей изысканные вирши: «Мне даже синий небесный свод / Кажется каменным без тебя». В младые лета она была изумительной красавицей, дружила с Владимиром Маяковским, Велимиром Хлебниковым и Борисом Пастернаком. Со Зверевым её познакомил Дмитрий Плавлинский, ещё один гуру неофициального искусства. Меж пожилой дамой и скандальным художником вспыхнула платоническая любовь, да ещё такой силы, что это сделалось городской легендой. Зверев писал Осееву такой, как её чувствовал – прекрасной, двадцатилетней, с золотыми волосами.
Немалая часть экспозиции посвящена автопортретам. Себя Зверев изображал постоянно – весёлым, грустным, страшным, растерянным. То в зелёной шляпе, то в синей. Наиболее выразителен автопортрет в ушанке – заинтересованно-хитрый взгляд, как у настоящего русского мужичка. На одном из изображений Зверев напоминает Иисуса Христа – узкое лицо, дума, бесконечность. Иногда художник позировал себе в тельняшке – то были воспоминания о службе на флоте.
Зверевские картины – одновременно хаос и гармония. В этой пестроте линий всегда угадывается лицо. На портрете актрисы Людмилы Шагаловой мы тут же узнаём все её характерные черты – опущенные уголки глаз, крохотный рот, приподнятые брови. Примечательно и то, что со Зверевым охотно знались представители «официальной» интеллигенции – та же Шагалова имела Сталинскую премию за роль Вали Борц в «Молодой гвардии», а на момент знакомства с художником имела звание Заслуженной артистки РСФСР.
Прелюбопытна история с портретом заокеанского саксофониста Джерри Маллигана, который побывал в СССР в конце 1960-х годов – московские джазмены умудрились зазвать американского корифея в кафе «Молодёжное», где он играл весь вечер. Малиган был не на гастролях, а сопровождал одну из голливудских звёзд на Московский Кинофестиваль. Картина Зверева – это сплав красок, музыки и ощущений, словно бы нас обволакивает нежно-томительный джаз, а всё вокруг колышется в такт мелодиям.
Представлены пейзажи и натюрморты. Надо сказать, что свежий букет у Зверева – прекрасен, «Бутылка и палитра» смотрится забавно, а вот в качестве пейзажиста художник был слаб. Не природа, а какое-то месиво. Не все мастера сильны в жанровом разнообразии. По факту Зверев - уникальный портретист – душевед и душелюб. Не включённый в глобальные задачи советского общества, он являлся его частью, изображая своих современников, так не похожих друг на друга. Работы Зверева – лишнее подтверждение тому, что в СССР наличествовало всякое и – всякие. В том числе художники, чьим местом жительства была Вселенная.
Экспозиция широка и познавательна. Единственное, что спорно – это оформление. Кураторы сыграли в креативность и разместили произведения в том формате, как они находятся в хранилищах – на решётчатых панелях. Однако смотрится это как тюрьма – не все гости выставки знают музейно-искусствоведческие тонкости. Но эти казусы не мешают. Главное – это сердце Анатолия Зверева, его солнечные дары. Он умер от излишеств и беспорядочности, но разве мы ценим художников за здоровую печень?
двойной клик - редактировать галерею
