«…Интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а…» Владимир Ленин в письме Алексею Горькому от 15 сентября 1919 года
У девяноста девяти процентов нашей интеллигенции (или псевдоинтеллигенции, если угодно) абсолютно нет собственного мнения. Есть некий коллективный ответ на тот или иной вопрос, и не дай Бог сказать что-нибудь поперёк – тут же заругают и выкинут из круга. Даже малограмотный сапиенс – и тот имеет больше свободы выражения, если речь идёт о литературе, живописи, кино. Его примитивное «нравится – не нравится» много ценнее, чем витиеватая словомешалка очередного долдона, выучившего термины «постимпрессионизм», «нарратив» и «предощущение».
В интеллигентствующей среде повсюду – штампы.
Так, принято любить фильмы Александра Сокурова и Лукино Висконти, поэзию Иосифа Бродского и Артюра Рембо, живопись Пабло Пикассо и тех нонконформистов, что устроили выставку, впоследствии названную Бульдозерной. Если скульптура – то Эрнст Неизвестный и Вадим Сидур. Но почти никогда не Микеланджело и уж точно не Генрих Манизер с Верой Мухиной! Это - стадное мышление, в котором около-интеллигенты привыкли обвинять так называемый «простой» народ.
И уж, конечно, следует обожать Марка Шагала. Благо, сейчас в Государственном Музее Изобразительных искусств имени А.С. Пушкина проходит выставка его творений. Ажиотаж и очереди, бронирование за две недели вперёд и экзальтированный шёпот близ синих невест, зелёных скрипачей и косых домишек.
Я впервые увидела репродукцию шагаловской вещи в пятом классе – в центре композиции было окно с откинутой белой занавеской. Вид – привычно-мирный – зелень берёз да цветочки, носящие по-латыни имя «лупинус». Справа – профили. Стол с кривовато написанной посудой. От картины веяло чем-то неприятно-чуждым, а люди смахивали на оживших мертвецов – такое я впоследствии наблюдала в хоррорах голливудской сборки. Потом были какие-то странные коровы из инопланетного бестиария, не менее весёлые козлы и автопортрет самого Шагала с белесовато-пустыми глазницами.
Время шло, я приняла и супрематизм с фовизмом, и хулиганство Машкова, и Башню Татлина, тогда как Шагал оставался непонятным и – запредельным. Чужим от и до. Более того – инфернальным.
Александр Бенуа отмечал: «Когда он берется за кисти и краски, на него что-то накатывается, и он делает то, что ему велит распоряжающееся им божество — так что выходит, что вина божества, если получается все одно и то же. Но только божество это, разумеется, не Аполлон. Самое прельстительное и безусловно прельстительное в Шагале, это — краски, и не только их сочетание, но самые колеры, каждый колер, взятый сам по себе. Прелестна эта манера класть краски, то, что называется фактурой. Но и эти красочные прелести отнюдь не аполлонического происхождения. Нет в них ни стройной мелодичности, ни налаженной гармонии, нет и какой-либо задачи, проведения какой-либо идеи. Все возникает как попало, и невозможно найти в этой сплошной импровизации каких-либо намерений и законов».
Фридрих Ницше говорил об аполлоническом и дионисийском началах в искусстве, но в шагаловском взгляде отсутствует и дионисийство. Какое божество вдохновляло художника? Не нахожу ответа. Вероятно, какое-нибудь хтоническое диво из первобытной праистории. Вместе с тем, отторжение – это не повод закрывать глаза на крупнейший проект сезона. Искусствознание вообще не терпит принципа «не читал, но осуждаю», а потому выставка в Пушкинском – нужна и важна.
Оформление – сказочное и со вкусом. Над зрителем парят гигантские скрипки и другие музыкальные инструменты, а надо всем – лиловая ткань, символизирующая полёт. Шагалу не откажешь в самобытности – ни на кого не похожий, он изобрёл своих летающих возлюбленных. Гостей экспозиции встречает «Прогулка», где мастер изобразил себя и Беллу Розенфельд, которую он обожал.
Для него она была героиней «Песни песней» и потому жаль, что у персонажей столь гадостные физиономии. Себя мсье Марк изобразил похожим на улыбающегося чёрта, Беллочку – дьяволицей с остановившимся взглядом, а родной Витебск – зеленым, кособоким и неприютным, хотя общеизвестно, что Шагал с теплотой относился к этому городу. Да и небеса – пустые, без намёка на высший смысл. Зато как изящно выписаны шелка взлетающей Беллы – филигранные переливы материи, воздух, свежесть. Писал бы ткани, ан нет.
О своей первой встрече с Беллой он говорил так: «С ней должен быть я — вдруг озаряет меня! Она молчит, я тоже. Она смотрит — о, её глаза! — я тоже. Как будто мы давным-давно знакомы, и она знает обо мне всё: моё детство, мою теперешнюю жизнь, и что со мной будет; как будто всегда наблюдала за мной, была где-то рядом, хотя я видел её в первый раз. И я понял: это моя жена. На бледном лице сияют глаза. Большие, выпуклые, чёрные! Это мои глаза, моя душа». Она – дочь богатого ювелира. Он – безвестный художник. Марк плюс Белла – поразительная история любви, редкая для богемно-творческой среды.
Одно из центральных мест отведено знаковому полотну «Над городом», где снова – полёт Марка и его красавицы. Увы, их лица – безжизненно-серы, очи – мертвы, а общее впечатление жутковатое – словно бы нечистая сила спешит на региональный шабаш. Помимо этого, внизу, около забора присел мужичок, справляющий физиологическую нужду. Зачем художник явил нам сие непотребное зрелище, кроме как для того, чтобы потешить дьявола? Кстати, на репродукциях эта сюжетная изюминка всегда обрезана.
Жутковато смотрится и «Венчание» - то же зловеще-серый колер и пугающие лица. Разумеется, представлено «Окно на даче. Заольшье» - то самое, что смутило меня в отрочестве. Это – своеобразное описание медового месяца четы Шагалов. «Это был наш свадебный месяц с Беллой в Заольшье. У нас был не только медовый, но и молочный месяц. Неподалёку паслось армейское стадо, и мы покупали у солдат молоко вёдрами», - вспоминал художник. Нельзя не отметить интенсивно-зелёный цвет природы – картину лучше всего видеть в реале, ибо ни одна репродукция не передаёт ликующий оттенок. Из той же серии – пейзаж «Дача», где мы созерцаем ту же местность, но уже с другого ракурса. Поскольку здесь отсутствуют люди, картина не лишена очарования.
Мотив окна у Шагала встречается в каждом из циклов. Подробно и безо всяких вывертов написан «Вид из окна. Витебск» - жилые дома, заборы, храмы. На полотне «Часы», где основным «персонажем» является громадный часовой механизм, имеется и окошко, за которым – пронзительная синяя ночь, переходящая в чёрный бархат небес. Цветовые акценты – главнейший козырь Шагала и жалко, что художник часто скатывался в обморочно-серую и томительно-коричневую инфернальщину.
Примечательно, что, став гражданином мира, он всё равно оставался бытописателем штетла – таково родственное притяжение, ибо кровь – не водица. Марк Шагал прочно и глубоко национален, как и писатель Шолом Алейхем. «Дом в местечке Лиозно», «Аптека», «Лавка», «Парикмахерская» — это гимн малой родине. В своих мемуарах он перечислял: «Молодые и старые евреи всех мастей трутся, снуют, суетятся. Спешит домой нищий, степенно вышагивает богач. Мальчишка бежит из хедера. И мой папа идет домой. В те времена еще не было кино. Люди ходили только домой или в лавку».
Картины, связанные с бытностью «местечка» столь же монструозны, как и витебские сюжеты. «Красный еврей» - некий старик с алой бородой и на полыхающем фоне. Лицо – искажено. Кисти рук – разного цвета. Одна из них – зелёная. Что-то мёртвое, но при том – беспокойное. Красное – не заря и не свежесть новизны, а сполохи преисподней.
«Мясник» - ещё один персонаж из фильма ужасов. Рубщик мяса – разве это хоррор? Но нет - он смотрится, как потрошитель человечины. Ничем не лучше «Музыка» - тут зеленолицый вурдалак играет на скрипке, да ещё и лихо пританцовывает. Он вызывает оторопь – его зрачки, сдвинутый набок рот, руки-щупальца. Нормальная фабула – виртуоз, наигрывающий клезмер, традиционную мелодию восточноевропейских евреев, но этот скрипач представляется слугой тёмных сил. Неужели художник так видел свой народ?!
В экспозиции – ряд картин, посвящённых семейству Шагал. Здесь портреты матери, брата, отца с бабушкой – к сожалению, все лица изуродованы креативностью и невозможно понять, как же эти люди выглядели в натуре. Шагал признавался: «Если мое искусство не играло никакой роли в жизни моих родных, то их жизнь и их поступки, напротив, сильно повлияли на мое искусство». Домочадцы не понимали такой манеры живописи, и это вовсе неудивительно - синий брат, бледно-коричневая мама, желтушная бабушка. Единственный родственник, кто считал Марка художником, а не тунеядцем, был дядя Зюся, парикмахер из Лиозно. Да и тут не всё складно: «Когда я написал его портрет и подарил ему, он взглянул на холст, потом в зеркало, подумал и сказал: “Нет уж, оставь себе!”».
Впрочем, автопортрет в грязно-жёлтых оттенках также не даёт представления о наружности Шагала, а на фотографиях он – мужчина приятный во всех отношениях. Что же заставляло его так искажать формы и очертания? На мизантропа не похож – даже внешне, а книга воспоминаний «Моя жизнь» читается легко и выдаёт, скорее, доброту, честность, открытость автора. Что выделяет его – чёткая узнаваемость. Достаточно двух-трёх картин, чтобы потом знать шагаловский почерк. Его не спутаешь. Никому не подражая, он выработал свою «кошмарную» линию.
В экспозиции представлено гигантское панно «Введение в новый национальный театр», созданное в 1920 году для Государственного Еврейского Камерного театра в Москве. Советская власть поощряла цивилизационные достижения всех народов – будь то малороссы, узбеки, немцы Поволжья и обитатели Чукотского полуострова. Транслировалось, что «имперский шовинизм» не давал развиваться окраинам, которые испытывали двойной гнёт, как со стороны царей, так и со стороны своих богатеев. Евреи не были исключением, потому-то и возник театр под руководством режиссёра Алексея Грановского. Декорировать помещение пригласили Марка Шагала. По этому поводу он сказал: «Наконец-то я смогу развернуться и здесь, на стенах, выразить то, что считаю необходимым для возрождения национального театра». Развернулся. Однако же креативы с перекошенными фигурами, буйной геометрией и зелёным козлом руководство не оценило. Шагалу даже не заплатили! Сейчас этими панно принято восторгаться, чему я и была свидетелем.
Выставка небезынтересна, особенно, если не тупо пялиться, как это делает самоназначенные интеллектуалы, а читать строки самого Шагала и чувствовать эпоху. Воспоминания его – роскошны. «Дорогие мои, родные мои звёзды, они провожали меня в школу и ждали на улице, пока я пойду обратно. Простите меня, мои бедные. Я оставил вас одних на такой страшной вышине! Мой грустный и весёлый город», - этак поэтично выскажется не каждый лирик. Шагал мог бы стать виртуозом пера, но сделался дутым гением якобы-высоколобой прослойки, чьё коллективное «ах!» - ничто рядом с честностью парикмахера дяди Зюси. А вы дошагали до Шагала?
двойной клик - редактировать галерею
