«Высшая честь, которая может быть оказана русскому князю, — доблестно сражаться за Россию», — это слова Александра Барятинского, военного деятеля, генерал-фельдмаршала, члена Государственного совета, почётного деятеля Николаевской военной академии Генерального штаба. Портрет Александра можно увидеть в экспозиции «Князья Барятинские. Искусство для наследников», что проходит в ГМИИ имени А.С. Пушкина. Перед нами – изысканный и при том брутальный офицер, красавец и честный службист, аристократ и герой, не искавший лёгких путей. Единственное, что мы поставили бы ему в вину, так это общение с Дантесом, но и тут князь поступил по совести – он остался верен дружбе, когда убийцу Пушкина возненавидел весь петербургский свет.
Выставка посвящена не лишь самим Барятинским, знатным Рюриковичам, что составляли цвет империи, но и коллекции живописи и рисунков, собранной представителями этого рода. На афишу вынесено знаменитое полотно Ангелики Кауфман, где изображена Екатерина Барятинская в окружении детей. Художница-немка, популярная во всей Европе, славилась реалистичным и одновременно – возвышенно-тонким почерком.
Вся знать Европы стремилась ей позировать. «Живописица преславна, / Кауфман, подруга муз! Если в кисть твою влиянна / Свыше живость, чувство, вкус!», - восклицал Гавриил Державин, обративший к фройляйн Ангелике целую оду. Коллективный портрет Барятинских – это сама атмосфера классицизма. Княгиня похожа на римскую матрону. Колонна, занавесь, античный бюст, полукруглый проём – всё это выписано с оглядкой на антики.
Среди экспонатов – автопортрет самой Кауфман в окружении муз – одна с палитрой, вторая – с нотами. Спутницы Аполлона манят и завлекают. Ангелика делает извинительный жест в отношении музыки и склоняется к живописи. Так художница рассказала о себе всю правду – способная девушка, она не могла решить, что для неё лучше и правильней. Итак, мольберт сильнее клавесина.
Великолепен портрет всё той же Екатерины Барятинской, написанный Жаном-Луи Вуалем. Французский живописец подвизался в Петербурге и оказался столь искусен, что Павел I назначил Вуаля придворным художником. Княгиня явлена в чёрном шёлке, с напудренной, завитой куафюрой – в конце XVIII столетия «корабли» и «фруктовые сады» вышли из моды, но причёски были по-прежнему пышны.
Чуть поодаль – портрет её супруга, Ивана Барятинского. Это копия с оригинала Пьетро-Антонио Ротари, ещё одного иноземца, работавшего в русской столице. Барятинский молод и округл – ему только предстоит сделаться дипломатом, посланником в Версаль, где все его звали не иначе, как le beau russe – красавец-русский.
Вот его сын – тоже Иван. Этот замечательный персонаж унаследовал чарующую внешность своих родителей и по праву считался Аполлоном средь патрициев. Он слыл англоманом, библиофилом и полиглотом. Два его портрета, представленные средь экспонатов, были заказаны Луизе-Элизабет Виже-Лебрен – популярнейшей художнице, вынужденной бежать из Франции. Любимице всего Версаля и самой Марии-Антуанетты пришлось бы нелегко в окружении санкюлотов, а Россия воспринималась оплотом спокойствия, благонравия и самодержавной власти. Император Павел с удовольствием приютил Виже-Лебрен, и она оставила после себя целую галерею уникальных картин. На одном из предложенных портретов Иван Барятинский одет в точности, как родоначальник дендизма – Джордж Браммелл.
Князь был так очарован британской культурой, что женился на мисс Френсис-Мэри Даттон. Её портрет с дочерью Елизаветой – по-домашнему Бетси – также есть на выставке. Счастье длилось недолго – англичанка умерла от очередных родов, а Барятинский вступил в новый брак – на этот раз с тевтонкой Марией фон Келлер из семьи прусского дипломата. В экспозиции мы видим её изображения – то в тюрбане а-ля тюрк, то в синем «патриотическом сарафане», сделавшимся актуальным после нападения Бонапарта.
Впрочем, тот всплеск придворно-салонного «русизма» ничуть не нарушал основных канонов ампирного стиля – те сарафаны имели всё ту же высокую талию и злачёное шитьё, а изысканные кокошники не отличались от тех псевдоримских диадем, какие носили парижские франтихи. Единственное, что подлинно роднит сие облачение с русским нарядом – это рубашка с вышивкой на рукавах. Мария Келлер была светской львицей и прекраснейшей дамой александровской эпохи. На одной из выставочных витрин есть чайная пара с изображением княгини – эту вещицу заказал муж фирме Даготи, одной из ведущих фарфоровых мануфактур начала XIX века.
В центре внимания – скульптура Марии Барятинской, выполненная Германом Вильгельмом Биссеном по оригиналу Бертеля Торвальдсена – достославного ваятеля ампирной вехи. Стройная княгиня подобна богине Олимпа и облачена в гиматий.
Иван Барятинский, помимо всего прочего, измыслил труд «Советы старшему сыну», где отмечал: «Внушение ему о правде и неправде следует делать с ранней поры. Ложь и неумеренность – главные пороки детства. Необходимо быть неумолимым в искоренении лжи, потому что она унижает человека». Этим старшеньким и был Александр, с упоминания которого и начато повествование.
Далее идут портреты, написанные Кристиной Робертсон – шотландки, прославившейся и в Британии, и во всей Европе. Николай I пригласил умелую мастерицу для создания картин, отображающих блеск его правления. И сам государь, и его родственники позировали Кристине, а столичная знать торопилась зазвать её в свои чертоги. Барятинские – в том числе. Чарующ портрет Ольги Давыдовой, урождённой Барятинской – она в белом атласном платье и с полупрозрачной накидкой на волосах, убранных в причёску а-ля Изабо де Бавьер – с косами, уложенными вдоль щёк.
Писал Барятинских и Франц-Ксавьер Винтерхальтер с его карамельно-ванильной лестью. Все его заказчицы, мало того, что невыразимо волшебны, так ещё и похожи друг на друга. Дамы выглядели этакими героинями поэм и любовных романов. Смущало ли это женщин? Вовсе нет. Винтерхальтер ловко отрисовывал банты, ленты, цветочные гирлянды, аграфы и эгреты. Леонилла - дочь Ивана Барятинского и Мари Келлер – взирает томно и слегка устало. Очи – с поволокой. На декольтированных плечах – чёрное кружево. К слову, Леонилла прожила так долго, что …застала советскую власть и умерла на сто втором году бытия.
Любопытна картина Робера Лефевра – наполеоновского живописца, преуспевшего и при восстановленных Бурбонах. Его клиентами были многие русские нобили. Портрет Анны Толстой, урожденной Барятинской, с сыном Эммануилом написан в конце 1810-х. Он решён в фантазийной манере и носит название «Благословение рыцаря». В те лета царил культ готических легенд и благородных принцев, облачённых в доспехи. Одним из направлений архитектуры сделалась неоготика. Забавно то, что стрельчатые окна и витражи на полотне Лефевра сочетаются с костюмами 1620-1630-х годов, и они явно списаны у Антониса ван Дейка.
Квинтэссенция образов – картина «Жатва» итало-швейцарца Антонио Бароффио, которого в России величали Антоном Бруни. Он изобразил поместье Барятинских, господ и крестьян, как некую вселенную, где у каждого человека – своё место. Примечательно, что князья и их крепостные идут навстречу друг другу. Барятинские были душевными хозяевами и тиранств за ними не водилось.
При взгляде на эти портреты, возникает глобальный вывод: Российская Империя считалась невероятно привлекательной для иностранцев - и в материальном, и в социально-духовном плане. Они плодотворно работали, а заодно и спасались от тех «социальных экспериментов», что потрясали Европу.
Галерея княжеских образов – это первая часть экспозиции. Следом пойдёт речь о коллекции Барятинских, изначально созданной в подражание Екатерине Великой - царица активно собирала картины и прочие диковинки, сообразуясь с мнением своего приятеля Дени Дидро. Русские аристократы часто выезжали в Европу – людей посмотреть да себя показать. И – приобрести нечто ценное, нетривиальное.
Основу любой коллекции составляли картины религиозного содержания, а поэтому здесь есть и Благовещения, написанные в разных стилях, и святые, и мадонны. Французские отличались лёгкостью, испанские – суровым духом, итальянские – восторгом, смешанным с тёплыми чувствами. Итальянцы вообще относятся к Божьей Матери как к всеобщей маменьке – доброй и понимающей.
Волновали картины старых мастеров – например, в конце XVIII – начале XIX века все дружно вспомнили о Малых Голландцах и их фламандских современниках. Хорош натюрморт Адриана де Грейфа «Битая дичь» - распространённый голландский сюжет с охотничьими трофеями – зайцем и птицами, а заодно и с домашним любимцем – собакой. Тему охоты продолжает диптих с фазанами Александра-Франсуа Депорта – французского живописца, подражавшего нидерландским коллегам, но привносившего в свои творения толику галльского изящества.
Cтрасть к путешествиям породила особый поджанр пейзажа – ведуту от итальянского veduta— увиденная, вид, картинка, точка зрения. Ведута представляла собой полотно, рисунок или гравюру с детальным отображением памятников архитектуры. Характерной особенностью являлась предельная точность - вплоть до мельчайших нюансов. Ведута была предтечей фотографии, а потому исчерпала себя уже к 1850-м годам. В коллекции Барятинских тех ведут предостаточно – тут и римские развалины, и венецианские каналы, и немецкие храмы. Любовью заказчиков пользовался вид Форума, повествующий об ушедшей славе города, куда вели все дороги. В собрании, конечно же, есть «Вид Форума» Джованни Паоло Паннини, знакового рисовальщика и архитектора XVIII столетия. Его ведуты высоко оценивались, как современниками, так и будущими поколениями эстетов.
Роскошен портрет английской королевы Софии Шарлотты, урожденной принцессы Мекленбург-Стрелицкой. В парадном платье и горностаевой мантии, она была запечатлена Алланом Рэмзи, придворным мастером Георга III. Будучи разносторонним человеком, Рэмзи писал трактаты о живописи – в частности, «Диалог о вкусе», а, утратив здоровье, он посвятил себя литературе. Портреты его кисти – это умелая техника плюс благоразумная сервильность. А как иначе при дворе?
Поведать обо всех чудесах и открытиях выставки – невозможно. Экспозиция обширна и, к тому же, разнопланова – здесь и биография господ Барятинских, и их интересы в области искусств. Такие проекты служат расширению наших пониманий о русском мире и его достойных представителях.
двойной клик - редактировать галерею
