Профессору филологии – относительно спокойно, литературному критику нервно – значительно чаще. Когда они совпадают в одном лице, близка – интрига.
Вот какой вопрос получил я от студентки филфака Виталины Мухиной: «Здравствуйте! Давно хотела спросить, и знаете – не только я. Вы не ставите нам двоек, не стремитесь навязывать свою позицию, с вами можно обсудить любую тему, не боясь в процессе обсуждения перейти на какой-нибудь сленг. Но что происходит с вами, когда пишите в разных изданиях о современной прозе? Просто не узнать! Невозможно поверить, что «Родная Кубань» или «Завтра» размещает именно ваши статьи! Вы постоянно находитесь в атаке! При этом атакуете не постмодернистов, не Елизарова с Сорокиным, чьи книги «содержат нецензурную брань», не жестокого Прилепина прессингуете, а тихих и спокойных словесников – похожих на вас. Вы набрасываетесь на Варламова, Водолазкина, Шаргунова, Басинского – на уважаемых людей с хорошим чувством языка и верностью гуманизму. Более того! Все они с филологическим образованием, авторы «Одсуна» и «Лавра» - доктора наук, профессора! Вы же из одного мира интеллигентных ценителей русского художественного слова! Почему вы написали злую статью «О нашей пипеточой литературе»? А тяжкий манифест «Большой стиль и маленький человек» обнародовали зачем? Уже этим летом разгромили «Майора Чистова» Водолазкина и шаргуновского «Поповича», похожего на исповедь! Почему вы ставите двойки лучшим на данный момент русским писателям?»
Обдумывая ответ Виталине, решил порыться в сети – нет ли там еще вопросов. И сразу – статья «Большой стиль и неотрадиционализм», написанная шеф-редактором «Года литературы» Михаилом Визелем, там же 16 мая 2026 года размещённая.
Автор сравнивает «два цельных концептуальных сочинения», которые вышли в финал премии «Слово» в номинации «Литературная критика» и были написаны докторами филологических наук с юга России. Это «Неотрадиционализм в современной русской поэзии: 15 поэтов-семидесятников» Владимира Козлова и моя книга «Большой стиль и русская проза 2020 – 2025 годов».
Материал оказался настолько музыкальным, что на время пришлось забыть о студентке: «Погружение в мир критических статей доктора филологических наук Алексея Татаринова можно уподобить посещению после долгого, с ранней юности, перерыва концерта хэви-металлистов. Яркий грим, театральный свет, картинные позы, выкрученная на максимум громкость – поначалу оглушает, но потом перестраиваешь слух и понимаешь: нет, пожалуй, эти ребята все-таки имеют что сказать. И даже умеют это делать – только по-своему. (…) Если отбросить все эти яркие метафоры, вполне, впрочем, в духе корпуса текстов, составленного из 26 глав, то можно сказать, что Алексей Татаринов посвятил свою критическую музу, или, если угодно, свою ферулу, борьбе с большой книгой – имея в виду как одноимённую премию, так и стоящую за ней концепцию частной и, по выражению автора, «пипеточной» литературы, которая, по убеждению Алексея Татаринова, расползается по русской словесности исключительно горизонтально, и борьбе за «большой стиль», который, опять-таки, по мнению рецензента, один способен забраться в горние выси духа. (…) Проблема в том, что, обрушиваясь на «большекнижную» литературу и ее персонализированных носителей, автор приводит в качестве образчиков для поругания произведения, которые снискали одобрение не только г.г. большекнижных академиков, но и читателей. А в качестве примеров для прославления «большого стиля» вынужден оперировать произведениями и авторами, которые, увы, широтой охвата за пределами узкотематических ресурсов и премий похвастаться не могут. «Кто знает Антипина с его народностью и подлинным сибирским экзистенциализмом?» – досадует автор…»
Сразу начинаешь переживать. Ну как же так! В моей книге нет главы об Андрее Антипине. Большой стиль в его живых интригах представляют писатели не с «узкотематических ресурсов»: Юрий Поляков, Александр Проханов, Александр Можаев, Платон Беседин, Дмитрий Филиппов, Алексей Шорохов, Анна Долгарева, Валерия Троицкая, Евгений Николаев, Дмитрий Артис, Захар Прилепин.
Странно, что Михаил Яковлевич не заметил такой серьёзный ряд.
Как жить и к чему стремиться литературному критику в эпоху войны, закономерной цензуры, усиления клановой политики и становления нового олигархата в словесности?
Нет! Такая постановка лишь усиливает стресс и настраивает на борьбу еще до прояснения портрета оппонентов. Поэтому использую давнюю версию вопроса – «Каковы современные задачи литературной критики?». С таким докладом выступил на X Кожиновских чтениях. Они состоялись в Армавире в 2013 году. Участникам конференции и тогда время не казалось мирным. Тринадцать лет назад на обсуждение вынес следующие тезисы.
Восстание критика против отдельного текста возможно и даже необходимо, сетование и плач о «погибшей литературе» недопустимы.
Критику стоит воспринимать литературу как симптом, как возможность диагностики и радоваться «болезням» в пространстве словесности.
Следить за становлением современных архетипов!
Критик – тот, кто способен остановить быструю смерть современных произведений, прежде всего – достойных жизни.
Критик – тот, кто создает литературный процесс как единый сюжет.
Единый сюжет рубежа тысячелетий – сложные встречи с небытием.
Критика должна быть эпосом нашего времени.
Критика может быть символической автобиографией критика.
Михаил Визель иронизирует над Большим стилем, он представляется редактору «Года литературы» устаревшей музыкой пожилых металлистов. Но Большой стиль не роскошь, а попытка противостоять либеральному провинциализму, превращению новейшей литературы в однодневный риторический хлам. Управляемого шума вокруг него много, внутренний резонанс – смешон и опасен, экспортный эффект – нулевой. Общая эффективность может быть измерена одним тезисом: «Русская литература, которая когда-то была нужна миру, кончилась!».
Вот поэтому – Большой стиль, который в течение двух лет был программой обновленного Союза писателей. «Какой бы сейчас ни была художественная словесность, критика и литературоведение должны воссоздать – на ее вершинах или руинах – эпос нашего времени», - такова цель Большого стиля. Союз писателей – при очередном маневре – от него отказался. Это не значит, что Большой стиль возьмет и – погаснет.
Но пора вернуться к вопросам, которые задала Виталина Мухина. Какой демон заставил написать статьи «Что нам делать с «Одсуном»?», «Большая книга – большое зло?», «О сложных контекстах нашего Большого стиля», «Зачем?» (О романе «Последнее дело майора Чистова»), «Как усмирить поддельную литературу?», «Русский роман и экспортный комикс»?
«Виталина! Все, о ком вы спрашиваете, превращают русскую прозу в комнатный цветок, который надо в нужные часы поливать, пока не поймешь, что цветок – искусственный!», – если просто, я бы ответил так. Однако буду сложнее.
Высшей точкой поэтики в общении произведения с читателем является дидактика: она непредсказуема, однако – прогнозируема, в соответствии с законами созданного текста. Михаил Визель считает, что я выступаю против поэтики и дидактики премии «Большая книга». Сложнее, но временно – пойдёт.
Не так давно лицами этого масштабного проекта были Дмитрий Быков*, Александр Иличевский, Людмила Улицкая*, Леонид Юзефович, Михаил Шишкин*, Владимир Сорокин. Сейчас, вспоминая «Большую книгу», чаще говорят об Алексее Варламове, Евгении Водолазкине, Сергее Шаргунове, Павле Басинском. Этот список можно дополнить Романом Сенчиным, Андреем Рубановым, Эдуардом Веркиным. Можно дополнить еще, но и так – достаточно.
Каждый из перечисленных прозаиков готов предложить цельную историю, она без проблем остается в памяти. Уровень языка – не провальный, в большинстве случаев соответствует филологическому статусу носителей. Профессиональные навыки, отсутствие молодости и судьба состоявшихся писателей позволяют предположить, что графоманов здесь быть не может. Курсовые, дипломные работы, кандидатские и докторские диссертации по ним писались или пишутся – легко.
Так что мне не нравится?
Я не в восторге от символического человека, который рождается здесь при встрече повествователей, героев, читателей – под управлением автора, хорошо осведомленного о своей работе.
Этот человек не желает видеть и понимать современную войну, словно она лишь досадная помеха центральному действию – погружению в самого себя. А когда война попадает в сюжет и начинает вращать ненавистное колесо сансары (как в романе Варламова «Одсун»), «перестроечная» мысль о вине России, о значительной жертве мягкого интеллигента, о суетности истории легко подавляет иные идеи и предложения.
Этот человек страшно монологичен, даже при наличии антагонистов и длинных диалогов координируемый автором монолог – закон. Варламовский Славик – отличный пример захвата повествования сознанием аутсайдера. Он способен превратить исповедь в проповедь о благом исходе из всех возможных государств в нирвану приятной печали.
А разве в новом романе Шаргунова «Попович» дело обстоит иначе? Формально – автобиографическая исповедь повзрослевшего «нового реалиста». По-настоящему – рассказ о вине душной московской Византии перед либеральными стратегиями воспитания, повествование о поражении архаичного церковного языка, который проигрывает – даже не другому языку, а телу и его инстинктивной правде.
Конечно, никто здесь не антихристианин, резкостям – не бывать. Христос в «Большой книги» особенный – управляет апокрифом о гениальном человеке. Он настолько неповторим в своих чувствах и движениях ума, что любая соборность или коллективизм воспринимаются как тяжесть, отсутствие истины и призывание Александра Македонского. Ведь как только интеллигентный творец начинает погружение в своё Я, ему обязательно захочет помешать тоталитарист с Буцефалом.
Для данного героя Советский Союз – беда и преступление. Это понятно, это всегда, к этому привыкли, тут обожглись – но как бы забыли. Раздражает, что идеалом такой литературы становится сама литература. Вместо любого, пусть самого неказистого, прыжка в жизнь символический герой (это не персонаж книги, а планируемая автором совместность всех участников, включая читателя) превращается в субъекта, готового подтвердить движение к очередным курсам литературного письма.
Удивил недавний роман Водолазкина о майоре Чистове. Здесь все – следователи, полицейские, сыщики, братья погибших подполковников, вдовы силовиков, ИИ на колесах – все хотят заниматься литературой, все болеют придуманной сюжетностью, будто стремясь захватить еще здорового человека и соблазнить его литературоцентризмом.
Мне не нравится западничество нашей «большекнижной» прозы.
А Михаилу Визелю не нравится, что в этом «грехе» признается заведующий кафедрой зарубежной литературы: «Профессор Татаринов, последовательно отстаивающий «большой стиль» и обрушивающий на обобщённый «Запад» самые яростные и прямолинейные публицистические инвективы, включая архаичный риторический жанр «воображаемого диалога учителя с учеником», «в миру» при этом много лет заведует университетской кафедрой зарубежной – то есть, прямо скажем, западной, а отнюдь не африканской – литературы, о чем сам прямо упоминает».
Интересно, что в данной логике Визель совпадает с моим прошлогодним оппонентом – рациональным патриотом Петром Ткаченко, который рассуждал так: если Татаринов преподает студентам произведения европейские и английские, он должен быть агентом западной культуры, проще – предателем (статья «Апология литературы или иноагентов?»). Моя реакция была яростной, не такой скромной – как сейчас (материал «Как фабрикуются обвинительные приговоры? Ответ на атаку Петра Ткаченко»).
Тридцать пять лет преподаю студентам Кубанского университета библейскую словесность, античную, средневековую и ренессансные литературы, рассказываю о разных Барнсах и Уэльбеках. Сюжеты классического Запада интересны и сами по себе, и как сложно работающая часть Русской идеи. Я написал об этом три книги («Власть апокрифа. Библейский сюжет и кризисное богословие художественного текста» (2008), «Дионис и декаданс». Поэтика депрессивного сознания» (2010), «Библия и зарубежная литература Средневековья и Ренессанса» (2024)), но уж точно не обещал быть на стороне Европы и Америки в этой расширяющейся войне.
И когда заведующий кафедрой зарубежной литературы становится участником современного литературного процесса, он выглядит несколько иначе, чем на лекции о шекспировских трагедиях. Ни Визель, ни Ткаченко не хотят понять этого простого правила. Может быть, им стоит посмотреть мою статью «Нужна ли нам западная литература?».
Думаю, Михаил Визель не посмотрит: «Большой стиль» Татаринова вреден, а «неотрадиционализм» Владимира Козлова хорош. Визель не анализирует мою книгу, он быстро обнаруживает в ней определенную проповедь и бросает аргументы против нее. Его не волнует сложность, он уловил чуждый дух.
Да. Да, да… Да и я – в определенной прямолинейности – похож на автора статьи «Большой стиль и неотрадиционализм». Ухожу от разных эстетических изысков и вижу в «пипеточниках» (жуткое, упрощающее определение!) проводников губительной для России западнической идеи, уж точно не в петровском изводе. В условиях, когда фаза войны горячая, не кабинетно-интеллектуальная. Только говорю об этом прямо, а оппоненты что-то про рок-концерты…
Михаил Визель – критик с художественным мышлением. Играя с датами рождения и южной дислокацией – моей и Козлова (1967 и 1980, Краснодар и Ростов), – он допускает, что Владимир Иванович был моим студентом. Сразу готов вывод: «ученик превзошел учителя».
Пусть меня превзойдут даже те «студенты», которых никогда не видел и не думал узнать. Но Козлов – вообще не про то, о чём пишу я. В татариновской книге: Проханов, Пелевин, Прилепин, Сорокин, Шорохов, Басинский, Беседин, Рубанов. В козловской: Рейн, Кушнер, Высоцкий, Бродский, Айзенберг, Ермакова. Сам же Визель констатирует, что Козлов занимается «15-ю поэтами, чей пик творчества пришёлся на 70-е годы».
А литературная критика тут при чём?
Статьи Владимира Козлова милы Визелю и тем, что не имеют непосредственного отношения к современной борьбе. И когда шеф-редактор «Года литературы» сообщает, что «вот такая критика нам нужна», он сигналит об ином: актуальной критики быть не должно.
«Подобно тому, как Алексей Татаринов на разные лады отстаивает ту идею, что роман есть современный эпос, или, во всяком случае, должен им быть, Владимир Козлов не устает повторять, что главный жанр неотрадиционалистской поэзии – баллада. Герой которой непременно должен «выходить за границы». Очень любопытен в этом смысле разбор под выбранным углом зрения наследия Высоцкого, казалось бы, многажды уже разобранного…», – пишет Михаил Визель.
Прекрасно! Чем чаще публикуются, рекламируются и продвигаются избранники большого либерального жюри, тем глубже мы должны погружаться в миры Высоцкого. Моя ирония – не в адрес Владимира Козлова.
Всё!
Всё?
Нет!
Спокойным шагом продвигался к финалу статьи, но тут в «Литературной России» вышло интервью с Вадимом Чекуновым, под названием «Каторжное клеймо критика».
Я не собирался включаться и реагировать, у него свой ответ на вопрос «Как быть критику?». Я не собирался включаться еще и потому, что Чекунов (действительно заметный мастер языка) отличается такой формой литературно-критической гордыни, что ее трудно пропустить и забанить никуда не уходящим смехом.
Не сдерживаешься, начинаешь комментировать, и многосубъектный сетевой лай (в котором ты не последний участник) отвлекает и от быта, и от бытия. Потом, когда докусаешь последних из всегда предсказуемых церберов, думаешь: зачем? Для чего тратишь время на эту резню?
Я бы и сейчас не стал – но позиция Чекунова напомнила мне о собственных грехах. Откровенные «наезды» на авторитетных прозаиков начинают восприниматься как пародия на твою собственную борьбу.
Увидел себя в неожиданном зеркале, где осуждение – способ усиления звука: «Водолазкин вне всяких сомнений – графоман по призванию. Он им всегда был и навсегда им останется. Ибо стабильность – признак мастерства. Но он графоман особого подвида, не такой сирый и убогий, как Яхина или какой-нибудь, простите, Служитель, которого тоже в РЕШ издают. Водолазкин – графоман филологический».
Зачем автор в явной гротескной избыточности охраняет того, которого вроде атакует? Я хорошо знаю: чуть пережмешь, и уже не критик – а хитрый апологет. Или Вадим Чекунов не подозревает об этом? Или он любит творца «Авиатора»?
На семь строчек три «графомана», все имеют непосредственное отношение к Водолазкину. Какой он графоман? Что за аттестация перекаченного профессионала, который создает свои книги от избытка книжной словесности, когда весь процесс – обнаружение сюжета с композицией, проработка внешних и внутренних конфликтов, тяжелые шаги не слабой интертекстуальности – находится под контролем литературоведа, никак не связанного с эмоциональным миром субъекта, одержимого письмом? Графомания здесь – где?
Странное действие речей Чекунова (или он этого желает?) – Водолазкина теперь хочется защищать. Если такой огненный публицист угрожает и бравирует «каторжным клеймом критика», может, писатель вообще всегда прав?
С трудом отрываясь от Водолазкина («Он довольно матёрый графоман, исправно выдающий продукцию, лучшим определением которой будет такое: «буквенная гидропоника»), Чекунов переходит к оскорблению еще одного питерского словесника: «Другое дело, что филологическое образование вовсе не гарантирует художественного дара – и яркий тому пример другой филолог, замечательный литературовед и столь же замечательный графоман Андрей Аствацатуров. Зачем над этим доверчивым человеком глумятся его друзья и близкие, называют его «писателем» и подталкивают к ваянию очередного буквенного позорища в виде «художественной прозы» – для меня загадка».
Для кого это написано? Для ранних сетевых бабулек, которым рельефное мужское слово навевает романтические мысли о стержневом присутствии прекрасного? Зачем глумиться, делая вид, что ничего не понимаешь в возможности разных жанров, в рождении сюжета – из иного,
совершенно не твоего опыта, в закономерности эволюции от «Людей в голом» к «Зеркалам и паутине»?
Но если ты близко не стоял там, где живет и пишет Аствацатуров, для чего пытаешься топтать?
Панк-критика (раз уж Визель подсказал музыкальное) – в действии. Речевые мускулы напряжены, в этой подворотне нет шансов на компромиссы. Стиль доминирует над мыслью, частный случай (у того же Водолазкина Чекунов вгрызся в «гнусную сервильную повестушку» «Близкие друзья») без авторских сомнений заменяет хоть какой-то комплекс аналитических усилий.
Прилепин («Евгений «Захар» Николаевич») – главное зло русской литературы. Всё это в одном потоке с Яхиной. Барского жеста удостаиваются избранные: Рубанов, Туленков, Шорохов, Филиппов. Тексты у них, судя по замечанию Чекунова, не очень, зато эти писатели смиренно реагируют на удары самого Чекунова. Думаю, что жеста одобрения не дождались бы – но Рубанов и Туленков «сидели», а Шорохов и Филиппов воевали. Это не я придумал, так поясняет сам критик.
Часто Чекунов точен и интересен. Но всё действительно важное (о бездарной редактуре, о мстительном характере модных литераторов и т.д.) тонет в надоедливой «крутизне». Только ты хочень обрадоваться верной критической силе, и вот тебе гордо сообщают, что «Садулаев – инкурабельный графоман»! Вадим Чекунов до специального и, конечно, контролируемого хамства – несправедлив!
Попробую быть справедливым по отношению к его несправедливости, кратко.
Не всегда понимаю, за кого он сражается, кроме себя.
Нет никакой идеи, кроме кувалды филологического опыта, позволяющего вращать габаритный предмет в разные стороны.
Только не надо вот этого – инспекционного: «мне и моим соратникам важно качество текста, а не его «конфессиональная» принадлежность».
Чтобы оценивать «качество текста», желательно иметь внятное представление о разных поэтиках; близко этого нет!
Публикации Чекунова крайне неприятны и депрессивны для отдельных авторов, они могут притащить инфаркт; для системы – безопасны.
Мягкость литкритиков в «Российской» или «Литературной газете» и жестокость Чекунова ближе друг к другу, чем кажутся на первый взгляд.
В обоих случаях литературный процесс не нужен тем, кто шепчет смиренно или кричит страшно.
Литературная критика у Вадима Чекунова становится «эпосом самого себя», а лучше быть – эпосом нашего времени.
Наверное, вторая часть последней фразы и есть самый краткий ответ на вопрос в заголовке моей статьи. Если писатели слабы, а ты силён – твори из относительного материала безусловно ценный аналитический сюжет; не зависай на черных аттестациях отдельных миров! Это и есть Большой стиль, от которого бегут столь разные Михаил Визель и Вадим Чекунов.
… Ладно, завершаем, не так – как планировал.
Виталина – собирательный образ, такой студентки не существует.
Всё остальное (включая вопросы Мухиной) – плоть, кровь, душа и борьба за смысл.
*лица, признанные в Рф иностранными агентами
