Сергей Шаргунов – одна из ключевых фигур в литературном процессе: и в его творческом, и особенно в организационном движении. Недавно опубликованный роман «Попович» грозит стать манифестом, может представить и зафиксировать идеал влиятельного крыла нашей новейшей словесности.
Поэтому здесь не буду торопиться. Нет задачи – оставить лаконичный знак собственного прочтения. Есть цель – разобраться, с чем имеем дело, с какой идейно-художественной силой встречаемся.
Критики готовились к появлению нового романа Шаргунова. Если несколько рецензий прочитать сразу, может появиться хоровой эффект безусловной поддержки «Поповича». Попробуем различить разные голоса.
«Роман «Попович» изумительно живописен, и помимо одноклассницы, отважно снимающей майку, здесь есть что описать. Повествование начинается в праздник Благовещения, восходит к Пасхе и оканчивается в Рождество, водит героя по деревенскому дому и московским улицам, забрасывает под Ростов-на-Дону и на Забайкалье. В романе горят дома, купаются лошади, стынут на речном льду автомобили, поп грозит герою баней с крапивой», - это Валерия Пустовая в «Коммерсанте».
Сергей Сызганцев на портале «Горький» хвалит так: «Попович» Сергея Шаргунова представляется увлекательным путешествием — с неожиданными поворотами, сомнительными попутчиками и четко выстроенным маршрутом: от веры к неверию, от ненависти к прощению, от потери к обретению. Финал у этого путешествия достаточно символичен и предсказуем, но в то же время — трогательный и примиряющий. Блудный сын смиренно возвращается домой, но уже став мудрее, степеннее, с поникшей гордостью, чуть несчастнее, чем был прежде, но зато — возвращается».
«На мой вкус - никому не навязываю - большая смелость сегодня написать именно традиционный роман: такое произведение, главное в котором именно качество. Качество повествования, качество героев и, разумеется, качество самой прозы. (…) Роман хорошо, зримо написан. По счастью, он не напоминает - как нынче случается - большое журналистское эссе. Нет, это хорошая литература», - считает Андрей Максимов («Российская газета»).
«Вещь глубоко интимная, исповедальная, пронзительная, местами шокирующая и даже, наверное, скандальная ввиду щепетильности поднятой темы. Но, ручаюсь, это лучшее, что на сегодняшний день написал Сергей Шаргунов, и в дальнейшем ему будет трудно преодолеть эту планку», - отмечает победу в том же издании Павел Басинский.
Возможно, в высказываниях Пустовой и Сызганцева вы почувствовали легкую и, конечно, не злую иронию. Думаю, заметите больше, если прочитаете все указанные рецензии целиком. Или достаточно услышать Галину Юзефович* на «Кинопоиске»: «Ни один сюжетный ход, включая, очевидно, мыслившиеся автором как неожиданные, едва ли хоть кого-то удивит по-настоящему. В сущности, финал книги предопределен ее отправной точкой, и все лежащее посередине при наличии известного читательского опыта может быть без труда просчитано заранее».
Вы думаете, Юзефович против Шаргунова? Вот однозначный ответ, благословение влиятельного лица: «Новый роман Сергея Шаргунова — это, безусловно, с большим запасом лучшее из написанного автором и по состоянию на конец мая самый яркий русский роман не слишком пока урожайного года».
На портале «Pechorin.net» вижу отклик Андрея Рудалёва, давнего соратника Сергея Шаргунова по «новому реализму». Название рецензии – «Приключение колобка» - не дай бог! Однако на старте несколько абзацев одобрения, а ближе к финалу вот так: «Сюжетная основа книги — бегство 17-летнего Луки из семьи, где он ощущает себя все равно что в рабстве. (…) Колобок бежит. Но бег больше похож на движения сомнамбулы. И приводит то к одной ловушке, то к другой. (…)Бег — это правильно. Такой завет о беспрестанном беге оставлял еще Эдуард Лимонов. И, конечно, бежать надо от главного искушения — привыкания, когда смиряешься и становишься хладным. Юный Лука движется налегке. (…) Ранее в «Книге без фотографии» автор-герой смог преодолеть искушение, остался суверенным, собой. Исполнившим тот самый завет не предавать себя. Хочется верить, что следующий роман Сергея Шаргунова будет о другом возвращении. Не менее знаковом. Будем надеяться, что «лиса» или привыкание (помните завет Романа Сенчина «Не стать насекомым») не пожрет, не перемелет кости, не лишит воли и не парализует окончательно, оставив вместо человека лишь маску. Все-таки Шаргунов не про то, чтобы мимикрировать, соизмерять, приспосабливаться, примиряться и идти на сделку. А про действие, про волевой порыв и искренность, про битву за воздух свободы. Осталось вырваться из чулана, в который, заблудившись, закатился колобок. Вырваться на свет, на простор. Туда, где люди, а не тени и миражи».
Запомним про чулан, из которого надо выбраться.
Похожее построение высказывания встретил у Антона Осанова, на его телеграм-канале «Мохолит». Добрые слова, догоняющая сила иронии и тяжелый – хотя и не без загадочности – вывод: «Шаргунов безусловный мастер детали, но кроме прекрасных наблюдений в его романе ничего толком и нет, причём нет даже узора, который можно было бы различить, если сделать шажок назад. Детали пунктирны, не соединены. Тоже частая проблема тех, кто знает, как нужно писать, но не имеет перед собой идеи, освещённой факелом или фонарём. Навыка, усердия для писателя всё же недостаточно. Нужно что-то ещё. У Шаргунова этого нет».
Запомним про идею, которой нет.
Есть ещё одна причина, по которой я должен быть внимателен при анализе «Поповича». Как и его главный герой Лука, мой сын Владимир до тринадцати лет находится на домашнем обучении, занимается по программе Русской классической школы, воспитывается (тут моя жена Ольга гораздо сильнее меня) в православном духе, на субботних и воскресных богослужениях служит пономарем. И у моего сына начинается подростковое собеседование с плотью и бунтарским умом, с каждым днем растет желание общаться с ровесниками – больше, чем с нами.
Конечно, мне интересен путь, который приготовил автор для своего взрослеющего персонажа: усталость от церковной семейственности – попытка найти дружбу и любовь в среде одноклассников – тяжелая реакция на «тоталитаризм» отца-священника – яркое отречение от «душного» Бога и соответствующих родителей – бегство к донбасскому лжемонаху Авелю – бегство к забайкальскому иерею-простецу Демьяну – обнюхивание женской телесности в сопровождении острой влюбленности – рождественское возвращение в отчий дом.
Всё это логично и соответствует ожиданиям от романа воспитания. Но по указанным выше причинам (статус Шаргунова в литпроцессе и мой интерес к судьбе православного мальчика) важно разобраться и в эволюции сюжета, и в том, какое сознание отвечает здесь за стратегию и становится домом для всего происходящего с Лукой Артоболевским.
Это сознание важнее, чем фабула главного героя.
Задумываюсь о нем не первый раз. Двенадцать лет назад, рассмотрев романы Сергея Шаргунова («1993») и Владимира Сорокина («Теллурия»), заметил странное сближение постмодерниста и автора манифеста нового реализма («Отрицание траура»). Рассказал об этом в журнале «Вопросы литературы», в статье «На разных полюсах?»:
«Читая роман влиятельного «нового реалиста», я нахожу иллюзорную цельность. Рассматривая текст знатного «постмодерниста», вижу обманчивую фрагментарность. Тут – признаюсь, что в моем сознании – и происходит встреча Сергея Шаргунова с Владимиром Сорокиным, которая в рамках литературного процесса кажется невозможной. (…) У автора «1993» жизнь души часто присутствует в грубых, зримых явлениях тела. Он – плотский писатель, в этом – его главная искренность. Тело действительно понятно Шаргунову. Сначала на наших глазах невинность теряет Лена (будущая жена главного героя) – с физкультурником Костей, напившись вина, ощутив, как лоно «обдает кипятком». Позже с девственностью расстается ее дочь Таня, добровольно оказавшись под сельским разбойником, сразу же зачав сына. Все это описано со страстью ума и сердца. Влечение плоти в романе - попытка согреть сердца. (…) В романе «1993» Елена Брянцева – главная женщина повествования – «просто самка». Нет, конечно, все сложнее: есть в ней и душевность, и нормальность материнства, и какие-то ответные чувства, бегущие навстречу порывам мужа Виктора. Но в романе именно Лена – главная виновница нестроений. Потеряв невинность до замужества, а позже впадая в измены, она лишила Виктора опоры, трансформировала светлого человека в шатуна, не знающего, где его Родина. Лена – Россия: вот она стала поститься, оказалась церковной женщиной, и вскоре – просто так – перестала ею быть. (…) В романе Шаргунова много разных голосов: националисты, ельцинисты, либералы и патриоты, сторонники Руцкого и боевики Баркашова. Много персонажей, речевых всплесков, эмоционально явленных идей, но нет никакой Идеи! Только стиль. Другой, нежели у Сорокина, но – стиль. (…) Сергей Шаргунов в «1993» категорически не хочет быть мыслителем, склоняясь в изображении экстремальных событий к образу странного журналиста, который никого не хочет обидеть. Владимир Сорокин – мыслитель, давно уставший от собственной мысли. (…) Оба – Шаргунов и Сорокин – не веруют. Я говорю не о религиозном чувстве, которое в романном жанре скорее исключение, чем правило. Они не веруют в глубинные, онтологические основы мира, который изображают, в присутствие здесь души, которой по силам совершить многое. И это многое будет связующим звеном между прошлым и будущим, художественным текстом и реальным читателем. Сорокин, правда, играет с верами, провоцируя экстаз в каждой отдельно взятой главе. В романе Шаргунова нет подобной игры: мысль и чувство никак не могут дойти до главной точки, где читатель, ошарашенный прозрением автора, бросит свое сидение, встанет и скажет: да! (…) В целостном историческом романе Шаргунова к читателю приходит печаль фрагментарности, вызванная отсутствием Идеи, консолидирующей бытийные векторы. Я говорю не об идеологизме. Необходима своя идея существования, без которой каждый писатель лишь претендент на победу, которой не суждено состояться».
С первых страниц «Поповича» оказываешься в зоне решения важного вопроса: как ребенку остаться в Церкви, сохранить любовь к Ней и Христу? Ведь происходящее в телефоне и мире резко не совпадает ни с сакральным календарем, ни с нравственными законами православной повседневности.
Столкнувшись с проблемой, сразу сообщил всем своим: Шаргунов – на актуальной волне, будем внимательны!
Стартовая позиция у сюжета прекрасна! 17-летний юноша между ортодоксальной семьей и возрастающей мужественностью. Сын священника, которого вся семья хочет послать в семинарию вопреки его желанию начать самостоятельную жизнь на филфаке. Лука между едва заметным лукавством приходского однообразия и гимназическим праздником разномыслия. С одной стороны, отец родной и духовный; с другой, отцом желает стать литература, которой церковный мальчик планирует посвятить жизнь.
Мир постов и молитв, отсутствующего Нового года и постоянно присутствующей исповеди – и просто мир, который представляет, например, одноклассница Леся с призывом начать нормальную любовь.
Это серьёзно! Так бывает! Но каждый, хоть как-то причастный к жизни храма, знает: бывает по-разному!
Разного в «Поповиче» нет, словно роман должен решить главную задачу – показать тяжелую неправду и вину церковной семьи перед цветущими гормонами сына.
«Душнила» отец Андрей «любой разговор превращает в проповедь». Мать Луки растворяется в воле и поступках мужа-иерея. Младший брат Тимоша усиливает эффект всеобщей слежки. Особую власть над домом и приходом получает помощница Надя, гордо несущая фарисейский флаг.
«Отец мало соприкасался с чужими, окруженный плотным коконом верных, уж точно почитавших его волшебником», - магический компонент рвется на передний план. Он достигает кульминации в откровенно дурацком сюжете: церковные женщины хотят завладеть носовым платком, в который священник сморкался три дня и этим превратил его в предмет поклонения.
Православная семья душила Луку на домашнем обучении, а потом продолжила это делать в православной гимназии. Два года православной гимназии уместились на одной странице, от которой остается лишь «дебелый молодой иерей». Он пусто и тупо учил тому, что с детьми никогда случиться не может.
Православная семья совсем уж бездарно отреагировала на появление девочки Леси. Православная семья лишила сына выпускного вечера. Она сделала всё возможное, чтобы Лука не смог попасть на решающий экзамен в МГУ и остался ни с чем (Вы в это поверите?). Православная семья будто отреклась от исчезнувшего в Забайкалье сына.
Полностью ли прав я в предшествующих трех абзацах? Наверное, нет. Отец Андрей умеет прощать и просить прощение. Нет в нем никакого сребролюбия, любой доход готов отдать на нужды храма и общины. И читатель понимает, что автор не разделяет обвинение отца Андрея, которое прилетело ему от Луки: «Глаголете про любовь, а сами всех ненавидите!».
Думаю, Шаргунов разделяет другую истину героя: эта церковность – больная! Крёстная Луки сначала пропала в сектантстве, а жизнь завершила в сумасшедшем доме. Свечница Анна выбросилась из окна. Разрыв юноши со своей семьей и осквернение алтаря происходит после храмовой сцены изгнания бесов: «Кто-то заскрипел нутряно, как старое дерево, кто-то негромко завыл. Лука с ужасом почувствовал, что и в его горле набухает и просится вон крик».
Всё это – не вопрос реальности и правды. Это вопрос любви. Она или есть или нет. Любовь здесь отсутствует. Шаргунов в сюжете церковного детства напоминает мстителя или следователя, собирающего факты для какого-то «лютеранского» дела.
Кульминация следствия – обвинение священника Андрея Артоболевского в блуде с женщинами, зависимыми от него в храмовой жизни. Влюбленная Анна, соблазненная настоятелем, не просто впала в кризис или веру потеряла, а совершила самоубийство.
Субъект информации – человек ненадежный, донбасский монах Авель. Однако слово лжемонаха о дьявольском падении православного иерея «освещает» происходящее особым мраком.
Шаргунов поступает странно: то приближается к опровержению (но лишь приближается), то оставляет всё так, как построил Авель; то с отцом Андреем этого никогда не может случиться, то ничего иного от батюшки и ждать нельзя. «Авель правду говорит: вокруг папы полно баб», - одна из заметных максим Луки.
Критики радуются: роман – исповедь Сергея Шаргунова. Не меньше роман – проповедь! Это хорошо видно в касании темы Донбасса. Время действия – вторая половина 2014-го года. Вот главный герой на границе Ростовской области – в поисках спасителя от душной церковной семьи. Ни одной мысли – ни у юноши, ни у рассказчика о проблемах Донбасса не появляется.
Почему там опасно? Что происходит совсем рядом и кто сражается? О чём разрастающаяся война? Есть же простая, почти житейская историософия, которая вполне помещается даже в 17-летней голове. Но только не в этой! Важнее сказать о «теплом и наглом запахе беляшей».
Акцент сделан на принципиальных пустяках: «Возле киоска Лука подкрепился кофейком из пластикового стаканчика и слойкой с ветчиной и сыром. (…) Он стоял под жарящим солнцем с полным мочевым пузырём. (…) В туалете Лука встал над самым дальним писсуаром, пописал в чью-то мочу (…) Эта дымка, как соус бессмыслицы, отравила всё, и теперь ему не хватало дыхания от самого вида и шума приграничной суеты».
«Давить из себя жидкое дерьмо» и «облегчаться в смутно различимую дыру» - такие действия не хотят покидать романный кадр. Мысли – не хотят входить.
Зачем в романе это приближение к Донбассу с одновременно усиливающейся брезгливостью ко всему, что с войной связано? Если бы Лука, поссорившийся с отцом, улетел в Читу, мы бы признали в «Поповиче» «реализм» и сказали (учитывая антиклерикализм и пацифизм): Шаргунов идет дорогой Льва Толстого, желая создать высокое правдоподобие.
Но история, связанная с Авелем (быстро выметенным из сюжета) – это несвоевременный декаданс, это «Арцыбашев» и «Зинаида Гиппиус», превращение романа воспитания в модернистский комикс о роковой встрече с ужасным и роковым.
Смешно – не обращение к декадансу. Странно, что автор не замечает своего переключения с одной системы на другую и начинает нагнетать мотив преступного Авеля (с миссией разоблачения отца Луки), который оказался Каином и стал лицом романного Донбасса.
Оказывается, Авель прибыл в Москву, чтобы отомстить отцу Андрею за развращение своей сестры Анны и доведение несчастной девушки до суицида. Авель сыграл роль священнослужителя, втерся в доверие семьи Артоболевских, дабы сжечь их дачный дом и заманить – для мести! – на свою территорию Луку. Лука почему-то взял и приехал, оказался в авелевых лапах, почти погиб, но пьяный убийца в решающий момент утратил равновесие, потерял сознание и позволил обреченному мальчику не только бежать, но быстро оказаться в Чите.
Если это в соответствующем жанре нарисовать красками – нормально! Но написанное пером выглядит значительно хуже.
Почему я позволяю себе назвать «Поповича» не только романом, но и экспортным комиксом? Много поводов.
Вот герой с отцом Демьяном оказался в Нерчинске. Пока батюшка пошел по своим делам, Лука, атакованный голодом, решил найти место для разговения. Его путь зафиксирован автором как цепь однозначных картинок: на читателя смотрит старинное здание с уродливо обнаженными кирпичами – расколотый асфальт достоин отдельного упоминания – «там и тут лежали свежие и старые кучки конского дерьма» - из-за некрашеного забора «ревёт блатняк» - мужик возится с разбитым жигулём – надпись на заборе «Я лох Миша» рождает мысль о случившемся насилии. После всей этой нерчинской одиссеи Лука обретает сытость в кафе «Русская душа».
«Мухи» - главное слово забайкальских глав «Поповича». Я пытался подсчитать, но бросил. Мухи не только «выигрывают сражения, отупляют наши души, терзают тела» (Блез Паскаль), они в романе вытесняют мысли. Это частый ход Шаргунова – телесное длится, предметное торжествует, занимая место размышлений.
«Он стал прихлёбывать чай, стараясь отвлечься от мух на девушек», - замечательная фраза, характеризующая состояние поповича. Порою присутствие мух становится научной и невротической проблемой одновременно: «Вдобавок ему представилось, что перец может дезинфицировать кал, частички которого мухи оставляют повсюду».
Как в горьковском романе «Мать» герои регулярно пьют чай (наблюдение Андрея Синявского), так в прозе нового реализма слишком часто отправляются по нужде, с физиологическими и гастрономическими подробностями едят и сражаются с насекомыми.
Думаю, в этом сближении реализма нового и социалистического (особенно по отношению к христианству) скрывается больше, чем я сейчас успею сказать.
Низовая тема телесной презентации не оставляет автора, а в забайкальской части достигает вершины. Даже не знаю, смеяться или восхищаться данной художественностью, просто процитирую – решайте сами:
«Ночью он пробудился и побрёл в туалет с медленной осторожностью. (…) Лука разглядел, как одно животное громоздится на другое, словно бы в темноте возникло чудище, какой-то мифологический гибрид. (…) Подождав, сжал зубы и кулаки, вышел из туалета и сразу наткнулся на него – он ждал, серый, блестя внимательным глазом, подняв свои длинные и широкие уши. «Осёл!» - мгновенное опознание. Так они стояли, наблюдая друг друга и ни на что не решаясь. Внезапно осёл, не отрывая взгляда, начал издавать мучительный звук, в ритме которого подтягивал выпуклый живот, как если бы кто-то выдавливал пустую клизму».
Я неслучайно вспоминал Владимира Сорокина. У него подобными сценами управляет сарказм, гностический холод и то, что мы привыкли называть постмодернизмом. Вроде у Сергея Шаргунова иные установки.
Неожиданным и постоянным методом движения в «Поповиче» является эвакуация. Это значит, что одна история психологически не дорабатывается, художественно не исчерпывается, а быстро, автоматически сменяется другой историей. Первая эвакуация – из класса и школьной жизни. Вторая – из семьи, с которой теряется даже телефонная связь. Третья (самая театральная!) – из плена у Авеля, который собирался совершить над сыном своего обидчика грех Каина. Четвертая – из Забайкалья: мгновенное изъятие героя у о. Демьяна и переселение в Москву. Пятая – эвакуация Луки из общей драмы взросления, она заменяется рождественским финалом.
Читинский отец Демьян уж точно не худший образ «Поповича»: принципиально не московский и не византийский, далекий от столиц и парадных ритуалов, брошенный женой, окруженный своими и приемными детьми, сам управляющий машиной и способный вести хозяйство, выше богослужения ставящий помощь нравственную и особенно житейски конкретную, заменяющий словесную дидактику на погружение в общее дело, читающий Брэдбери и Толкина со Льюисом, знающий о бесполезности «ругать людей».
О. Демьян органично «паясничает при молитве» и вообще по-крестьянски прост в риторике («У нас девки обгуляли кобыл ишаком. Недавно кобылица от осла родила»). Он удостаивается от рассказчика поистине сильного комплимента: «Вера отца Демьяна была простой, но понятной, далекой от догматов и богословия, и строилась на чем-то природном и магическом, как у жреца африканского племени».
На этом парадоксы вокруг «языческого» священника Демьяна не завершаются. У него есть духовное чадо – конюх и каратистка Христина, в которую опрометчиво влюбляется Лука («Боевая девка. Ей десантник нужен», - четко определяет батюшка).
Всего две цитаты – из многих, посвященных любопытной народности сильной девушки. Первая – из обычной для романа сферы преувеличенных чувств: «Христина зачарованно зажмурилась, она вскинула руки, будто собирается полететь или чувствует себя распятой посреди этой божественной природы». Вторая еще интереснее: «Такая может что угодно – обвязаться взрывчаткой и войти в толпу, если духовник благословит». Как мощно понимает рассказчик миссию православного духовника – научить обвязаться и взорваться!
Но и третья цитата – вдогонку: «В ней плескался степной воздух, она была естественна и груба, как сама здешняя жизнь». Ух! Честно, не пойму: красота или банальность?
То, что священник Демьян укор и альтернатива священнику Андрею, понятно и без меня. В этом противостоянии с папой Луки у читинского батюшки в соратниках – учитель литературы из элитной московской гимназии. Зовут его Аркадий Ильич. Я сразу не догадался, но подсказала рецензия Андрея Рудалёва: школьный наставник Луки – Дмитрий Быков*.
«Сучка не захочет – кобель не вскочет», - кричит один из учеников на уроке по «Тихому Дону». Аркадий Ильич, позволяющий старшеклассникам всё, кроме нудного официоза, подхватывает и развивает: «Лучшего рекламного слогана, объясняющего роман, не сыскать. (…) Жить без любви вообще гораздо проще. В этом метафора всего романа: мир, закосневший в притворстве и запретах, обречён на крах, притягивает к себе ужасный и очистительный пожар. (…) Он про что, Христос? Он не про партию, род, народ, славные доходы и даже защиту от супостата. Он про личность человека, единственного и неповторимого, он про любовь и священное право выбора. Так и литература, милый мой, про человека, человека. (…) Вот этой страсти я от вас и добивался».
«Аркадий Ильич» (явившийся на выпускной в шортах и майке) важен и в сигнальной системе романа, объединяющей либерально настроенных читателей, и с точки зрения ключевой темы воспитания писателя. Быков* в «Поповиче» - популярный словесник, мастер шоковой терапии в дидактической работе с учениками, провокатор - ради уничтожения школьного (и не только) канона.
Когда Шаргунов заставляет Луку воровать исповеди прихожан из комнаты отца и смаковать запретные детали, он говорит о пути писателя, о переходе из мира церковного в мир литературный. «Попович» вполне может быть прочитан как гимн литературе, как апология поэтики - в противовес «неподвижной» византийско-московской церковности.
Литература в «Поповиче» не просто гениальность или профессионализм, а дорога состоявшегося человека. Любопытно, что такая история и в новом романе Евгения Водолазкина «Последнее дело майора Чистова». Мы (возможно, еще советские) привыкли, что художественный текст должен вести читателя от литературы к жизни. В нашей новейшей словесности ценится иной путь: роман должен творить литератора, литература – форма самообеспечения творческой элиты.
В этом контексте рождественское возвращение Луки в церковную семью не должно вводить в заблуждение. Впереди у молодого человека – литературный процесс как четкая альтернатива пути семинариста.
Быков* в образе Аркадия Ильича еще и шпилька. Ясно, в чье тело и сознание она втыкается, чьи восторги вызывает. Таких шпилек в «Поповиче» немало. То ее получает покойный священник Дмитрий Смирнов, то противники «храмовых» танцев феминистской панк-группы. Всё это и складывается в комикс – именно экспортный.
Слышу с разных сторон: «Что ты, словно не в курсе, привязался! Большинству из простых очень понравится. Легко читается, запросто пересказывается. Премию автору дадут, на западные языки переведут как пример передовой русской прозы, кино по книге сделают. Для этого и написано. Не усложняй!».
Но я усложнять – буду. В отличие от тех, кто увяз в похвалах.
Смотрите, как начинает рецензию в «Литературной газете» Иван Родионов: «Попович» Сергея Шаргунова – определённо большой русский роман. Это книга, которую при желании можно прочесть совершенно по-разному, и разные же прочтения и интерпретации будут одинаково верными».
Вот это да! Всё будет «одинаково верно».
Родионов приводит десять (почему не восемь или одиннадцать?) интерпретаций, доказывающих мощь «Поповича»! Приведу лишь первую: «Это современная притча о блудном сыне – такова наиболее очевидная трактовка книги. И действительно: главный герой, юноша по имени Лука, сын православного священника, сбегает из дома, всячески грешит (по меркам светского человека – пустяшно, но для человека воцерковленного – почти фатально), едет то на Донбасс, то в Забайкалье и, наконец, возвращается к отцу, который его прощает. Параллели, что называется, жирные – автор будто подталкивает читателя именно к такой интерпретации. Наивно-обиженные реплики благочестивого, «правильного» брата Луки точь-в-точь повторяют досаду старшего брата героя евангельской притчи, да и тучный телец-барашек, пусть и с некоторым фальстартом, в честь возвращения также был заколот (что характерно, с символическим описанием усекновения бараньей мошонки)».
Вчитайтесь! Не буду комментировать. Только напомню слова Андрея Рудалёва о чулане, который есть, и мысль Антона Осанова об идее, которой нет. «Жирные параллели» (яркое высказывание Ивана Родионова) помогут студентам написать курсовые и дипломные работы о месте евангельской притчи в «Поповиче». Но не всё, что помогает создавать курсовые, делает роман сильнее.
А не слишком ли я злой? Объясню свою страстность.
Сергей Шаргунов не только писатель, но и стратег литературного процесса – из группы управленцев, которые хотят взять на себя ответственность за будущее нашей словесности. Они считают, что литературной критики – как кризисного диалога и борьбы за смысл – быть не должно. Критика препятствует официальному единомыслию, столь важному для обозначения канона и контролю над ним. Критики говорят лишнее. Лишнее мешает правильно издавать и раздавать, экранизировать и вручать.
У меня совершенно иная позиция.
___________
*признаны в РФ иностранными агентами
