О Евгении Водолазкине мне надо говорить только хорошее. Как и он – доктор филологических наук, профессор, тридцать пять лет преподаю средневековую литературу, ценю Данте, Эко и Борхеса, привык размышлять о памяти и бессмертии, пытаюсь содействовать встречам христианства и литературы.
Когда в 2012 году вышел «Лавр» в сопровождении громких речей о «романе-житии», я обрадовался. Не одним «новым реализмом» жива новейшая русская литература!
Прочитав роман о герое с четырьмя именами, радость подрастерял. В любопытном оксюмороне, соединяющем роман с житием, акцент с романа и жития перенесся именно на оксюморон – и корректирующая ирония (эта обязательная сила постмодерна) обеспечила какое-то странное подмигивание. Вроде бы – для христиан современных. Однако глобалистская камера, превращающая всё серьёзное в кино и всепожирающую рефлексию, особо себя не скрывает. Значит – для современных, почему бы и не для – христиан.
В «Лавре» автор поклонился русской традиции, в «Авиаторе» - традиции антисоветской. И это не одна и та же традиция. Пока патриоты еще бегали с «Лавром», либералы уже превращали в знамя повествование о замороженном Платонове. То, что в «Авиаторе» выдается за христианство, мне настоящим христианством вообще не кажется.
Рай уставшего интеллигента приятен для релаксации, но слишком многое мешает признать его православным раем. Даже в неизбежно романном, свободном воплощении.
Христос Дачник – важный для диагностики нашего времени апокриф. Следы его присутствии и в «Брисбене», и в «Оправдании острова», и в «Чагине». Меня он не увлекает, лишь свидетельствует о частом стремлении современного человека объявить горизонталь вертикалью и подписать какой-то документ, чтобы от него отстали с вопросами о содержании именно этой вертикали.
Творчество Водолазкина очень удобно для студентов филологических факультетов. Они не без удовольствия пишут о нем курсовые и дипломные, переходят к диссертациям, ведь то, что мы называем интертекстуальностью, щедро предоставляется автором. Можно собирать и разбирать, есть смысл жонглировать мотивами и архетипами, радоваться подсказкам о ключевых темах и постоянных приемах.
Вот снова близнецы! Смотри, опять вмонтирована информация о «Божественной Комедии»! А вон женщина, похожая на женщину из прежних историй!
Года три подряд со студентами магистратуры мы рассматривали «Чагина». То после повести Антипина «Дядька», то после уэльбековского «Серотонина». И юные литературоведы иногда удивлялись: а почему у Водолазкина нет никакого отношения к современности, нет мировоззрения? Если под мировоззрением принять твердое мужское «да», преодолевающее финальное стремление Чагина избавиться от измучившей его памяти.
Анонсы романа «Последнее дело майора Чистова» ничего хорошего не обещали. Действительность оказалась еще печальнее.
… Зачем Евгений Водолазкин написал роман против самого себя? Для чего «Редакция Елены Шубиной» при издательстве АСТ опубликовала текст, вполне зримо и даже торжественно разоблачающий поэтику самой успешной книжной фабрики? Почему автор и его менеджеры подставили своих апологетов, утверждающих, что Водолазкин – главный русский писатель нашего времени? По какой причине дали козырные карты в руки критиков, уверенных, что Водолазкин – это имитация больших русских сюжетов, истребление отечественной художественной философии мягким постмодерном?
Продать и заработать? Да. Показать, что настолько всё схвачено и уже выиграно, что ничем победы не испортишь? Не без этого. Во весь голос заявить, что настоящий, многократно награжденный русский писатель (да еще и профессор древнерусской литературы) просто обязан быть смешным беллетристом? Мне положительный ответ на этот вопрос не представляется суетным.
Или всё проще и вообще задумываться не стоит? Разве литература не пустяк, не кратковременный дым с любопытными быстро исчезающим контурами и отсутствующим смыслом? Ведь так сейчас аттестуют литературу во всем цивилизованном мире мире, и лишь Россия еще упирается, строит разные гипотезы относительно превращения прозы в словесность, отвечающую за дидактику и состояние душ…
«Последнее дело майора Чистова» рекомендовано воспринимать как философский детектив. Есть два брата-близнеца: Гриша и Гоша, нейрофизиологи. Первый живет и работает в Петербурге, второй прибежал к Грише от криминала из Сочи. Перед нами труп застреленного Гоши. Возможно, его убил Гриша. Вскоре окажется, что родственники хотели выдать живого Гошу за Гошу убитого. Но на самом деле погиб Гриша. Теперь можно подумать, что его убил брат Гоша. Но к ближе к финалу окажется, что Гриша случайно убил себя сам. Правда, он действительно хотел застрелить брата Гошу и свою жену Галю, которая стала сожительствовать с Гошей. Ведь много лет назад Гоша и был первой любовью Гали, но невинность она потеряла с Гришей, а потом стала его женой. С тех пор всё и пошло наперекосяк.
Водолазкин доверил детективно-философское повествование Егору Ведерникову, которого рассказываемое событие и событие рассказывания (поклонники Бахтина и теоретиков литературы из РГГУ поймут меня) интересуют с одинаковой силой. Создается ощущение, что лейтенант стремится использовать служебное положение, чтобы улизнуть из силовых органов в мир пишущей братии.
Есть в нем заметная доля нарциссизма: «Мне говорили неоднократно, что у меня красивый командный голос. Недавно Лера вот так же сказала. Я думал, что похвала, - ан нет! Посоветовала мне не привыкать к такому голосу. Я же галантно ей ответил, что для прекрасных дам у меня есть и другой голос. Бархатный».
Лейтенант в своей философии искусства редко расстается с банальностями: «Здесь мы подходим к одной из главных особенностей творчества: настоящее произведение создается не пером и кистью, а именно что душой».
Вряд ли можно сказать, что в своем исследовании души рассказчик приближается к платоновским прозрениям: «Он открыл покойнику рот и посвятил туда мобильником. Не знаю, что он ожидал там увидеть – душу Гущина? Если душам свойственно вылетать через рот наподобие облачка пара на морозе, то искать ее там было уже бессмысленно, поскольку рот усопшего был приоткрыт. Но кто сказал, что души вылетают именно через рот? Есть еще нос, уши… Решительным движением майор соединил нижнюю челюсть Гущина с верхней. Клацнули зубы».
В одном из значимых фрагментов повествования практически все герои оказались в одной машине и попали под выехавший на встречку КАМАЗ. Перемещение персонажей в реанимацию дает автору право оставить в покое телесные передряги и начать рассказывать о движениях душ. Но читатель должен знать: перед ним не мытарства блаженной Феодоры, не диалектика души русской классики, а то, что энтузиасты массовой литературы находят и ценят у Дэна Брауна, Вербера или Паоло Коэльо.
Именно у них может родиться такая самоаттестация водолазкинского лейтенанта: «Некоторые в этом пункте даже сравнивают меня с Данте. Я таких сравнений не поддерживаю. Ну, в самом деле, не поддерживаю. Но и не отвергаю. И если уж быть совсем откровенным, то упоминание великого флорентийца в связи с моей скромной персоной мне где-то приятно».
Вы можете сказать, что я не отличаю автора от героя. Что ж, скажите. Но учтите, что пафос этого очень странного романа (прекрасно раскрывающего суть поэтики Евгения Водолазкина) заключается в следующем: каждому мыслящему лицу следует отказаться от сложного пути из текста в жизнь, создания своей внетекстовой судьбы (это проповедь всей бессмертной классики) и пройти путь обратный – от жизни к тексту, к письму, к писательству, из полиции (тут подставьте, что хотите) – к поэтике, к литературному мастерству.
Я придумываю? Вряд ли. Возможно, самая заметная вершина данной истории обнаруживается вот здесь: Тоня, неудачно сожительствовавшая с подполковником Гущиным и нашедшая очень недолгое счастье с майором Чистовым, становится писателем и выступает на Петербургском книжном салоне. Если бы мне рассказали, что это написал автор «Лавра», я бы попытался не поверить. Но это написал он!
… Потому что нет ни войны, ни мира, ни русской тяжести, ни жуткой современности, ни растекающегося по Петербургу и окрестностям апокалипсиса. Есть только литература, и ее удивительный смысл – лишать событие внутренней формы и превращать всё в легкость необыкновенную, в катарсис освобождения от ответственности за то, что по-настоящему – сейчас.
Не Бармалей ли написал историю майора Чистова и двух братьев-близнецов? Бармалей – это искусственный интеллект «Иван Иваныч Бармалеев», разъезжающий по квартире Литвиных и заряженный на превращение психологической драмы в водевиль. Всё! Всё есть легкость! Данте и Гамлет (с ним связан тучный майор Чистов, которому везде видятся черепа) превращаются в малозначимые слова, ничего не отбирающие у повествования при возможном исключении.
Метод Водолазкина в этом романе меня поражает. Вот погиб под колесами авто подполковник Гущин. Вот майор Чистов стал получать от мёртвого Гущина предложения выйти на контакт, пообщаться на свежей могиле. Вот серьёзно отнесся Чистов к такой «метафизике» и в соприсутствии водки вошел в контакт и даже – оставаясь следователем – не усомнился в контакте с покойным начальником. Вот близко разоблачение, потому что менее доверчивым оказался лейтенант, который следил за сценой общения детектива с духами и понял подвох.
… Вот пойман субъект обмана, сейчас будет какая-то сложность или даже угрюмая философия. Оказалось, что имитировал присутствие иного мира непутевый брат Гущина Влад. Зачем? Зачем это сделал Влад? Зачем об этот написал Водолазкин?
Сейчас будет что-то. Но на вопрос, зачем проделана такая трудная работа по техническому присутствию «иных миров», Влад дает ответ: «Прикольно же…». Я не поверил и стал искать иной ответ. Но его нет в романе. Оказалось, что «прикольно!» вполне достаточно.
Прикольно – сделать майора студентом театрального училища. Прикольно – превратить всех боевых полицейских в литераторов. Прикольно – устроить карнавал с умными близнецами в присутствии искусственного интеллекта. Прикольно – подключить к детективу двух гастарбайтеров, напоминающих близнецов. Прикольно – заставлять героинь перебегать от Грише к Гоше, от подполковника к майору, от всех (это о говорливой проститутке Жанне) ко всем. Прикольно отправить всех под фуру, чтобы сделать душами. Прикольно, когда главным выводом становится превращение одной из героинь в литераторшу, напоминающую выпускницу очередных курсов бессмертной прозы.
Прикольно – дать за это очередную большую премию. Такова сейчас наша литература.
«Случается, мой литературный наставник Прохлада спрашивает меня, как я отношусь к той или иной негативной рецензии. Я же ему отвечаю, что никак: это критики не обо мне пишут. Это они, Филипп Семенович, о себе пишут».
Нет, Евгений Германович, не о себе! Наша критика почти уничтожена – как класс. Но если исчезнут последние, и «премиальные» писатели останутся наедине со своей хилой успешностью, нашей литературе – хана! Впрочем, эта стадия давно уже наступила, но все-таки есть еще шанс…
Я не сомневаюсь, что Водолазкин – мастер поэтики: сюжет, композиция, аллюзии, интертекст, монологи, диалоги, синонимия – всё на своем месте, лучше всех. Но для меня это лишь поэтика формы, мастерство литературного творца. Для многих поклонников Водолазкина поэтика – это как: сделано!
Для меня поэтика – это личность, предшествующая тексту и неизбежно воплощенная в нем: прожито! Поэтика (вспомните хотя бы Бахтина о Достоевском или Аверинцева о византийской литературе) – не приемчики и прикольчики, а масштаб сознания, способного через повествование собрать личность в соборе идей и образов.
В одном из фрагментов «Последнего дела майора Чистова» игриво сопоставляются полнота Леры (подруги рассказывающего лейтенанта) и полнота истины. Такая поэтика – провальна. Как и бесконечная игра – в близнецов. Жуткая факультативность глобалистского слова! Будто кто-то невидимый стоит за кадром и диктует «июньскую метафизику». Я бы не стал про метафизику, но это слово слишком часто появляется в романе, события которого происходят в июне.
«Ф.С. Прохлада не уставал повторять своим ученикам: трагическое не должно быть ужасным», - читаю в «Чистове». Нет тут трагического. И в «Брисбене», и в «Чагине», и в «Оправдании острова» - нету! Возможно, тут один из важнейших знаков поэтики Водолазкина: многозначительность есть, трагедия – невозможна! Даже в «Лавре» - исчезает, как только начинается заигрывание с современностью.
Цель русской классической литературы – преодолеть относительность аристократии. Цель литературы советской – стать выше двух диктатур: всезнающей интеллигенции и как бы правящего пролетариата. И там, и там – движение к народу: русскому и советскому. В нашей новейшей прозе (а Водолазкин, возможно, ее самое заметное лицо) – апология глобалистской постинтеллигенции, касты несчастной, развращенной и провальной, склонной к исходу из России – даже тогда, когда ее риторика напоминает патриотизм.
***
Владимир Ростиславович! (это я к Мединскому). Союз писателей, возглавляемый Вами, крепнет с каждым днем. Он может всё – даже выдавать премию «Слово» «Литературной газете», которая не могла ее получить и в Воландовом театре. Союз крепнет так, что в провинции не всегда заметны его словесные высоты. А новое чиновничество на почве словесности заметно вполне. Ведь литература для нас – это не собрания и конференции, не проекты и офисы, не московские ярмарки и премиальные заседания, а жизнь произведений – создающих из читателей народ. Водолазкин и Рубанов, Варламов и Басинский, Иванов и Юзефович, Шаргунов и Сенчин, Сальников и даже Захар Прилепин пробьются. За ними – издательства, и не только – они.
Намного хуже тем русским писателям, за которыми нет – литературного олигархата. Давайте я назову семь повестей и романов, которые без стыда за нас смогут читать наши потомки и которые уже сейчас можно изучать в школе:
повесть Андрея Антипина «Дядька»,
книга Платона Беседина «Как исчезает дым»,
роман Веры Галактионовой «Спящие от печали»,
роман Петра Краснова «Заполье»,
роман Александра Можаева «За чертой»,
повесть Михаила Тарковского «Полёт совы»,
повесть Алексея Шорохова «Бранная слава».
Спросите у своих помощников: какие премии они получили? Эти книги можно купить в российских магазинах? И уж совсем фатально – почему их не издает гиперуспешная АСТовская «Редакция Елены Шубиной»?
