Данилов Д. Стоики и другие пьесы. М.: АСТ, Редакцтя Елены Шубиной, 2026
Сразу предупреждаю: не рецензия!
И уж точно не рецензия, написанная театральным критиком. Меня интересует сознание, представленное автором семи пьес в «Стоиках» и одновременно управляющее автором при их создании и драматургическом сопровождении. Это сознание не только воплощается в скромных, лингвистически скупых диалогах, но и предшествует всему происходящему в тексте и потенциально – на сцене. Интрига вызова, который бросает писатель изображенному пустотному миру (продолжая и находиться в нем, и оберегать его от иных миров) представляется мне главной встречей, которая ждала в недавно изданной книге.
«Представьте себе, что это роман, который просто из диалогов состоит», - отрицает Данилов специальную драматургию свою пьес. Я соглашусь, что «Стоики и другие пьесы» можно воспринимать как прозу.
И все же это путь к сцене! Благодарен Дмитрию Данилову за книгу: значимый сборник современных пьес, авторские комментарии к их появлению, откровенная беседа о жизни и творчестве, искусстве и христианстве. Такое сочетание литературы и рефлексии аттестует «Стоиков» как состоявшийся жанровый эксперимент. Думаю, что он – в традициях новейшего театра: читки, обсуждения, общение актеров со зрителями, объяснение рычагов создания действия, вхождение в театральное пространство непрофессионалов забрасывают драматургию наших дней в мировоззренческие дали.
Как и эллинский театр Диониса, российский театр двух последних десятилетий хочет быть политикой и философией – катарсисом, рождающим действие.
Меня нельзя записать в его любители. Меня трудно отнести к поклонникам Данилова. Еще в «Горизонтальном положении» и в «Описании города» увидел и оценил этот «буддизм» нашей творческой постинтеллигенции, когда художественный мир строится на исключении большого события, на выходе из разных эпосов путем торможения, ради недеяния.
Однако в новом сборнике текстов для сцены есть не только обслуживание вялых инстинктов друзей «травм» и других методик глобалистской терапии маленьких, брошюрных душ. Есть и суд над ними – над жертвами модной чеховщины, у которых не хватает любой вертикали, чтобы признать себя жертвами ее отсутствия.
У Данилова классно получилось – организовать двусмысленный, с примечаниями, но – суд. Суд ещё интереснее оттого, что драматург и хорошо понимает этих людей, и сопереживает, и возмущается их присутствию, и чувствует их в себе. Иначе не превратил бы семь относительно коротких пьес в одну длинную историю.
Словно желает выбросить злых, неказистых духов из своего мира. Они не выбрасываются, лишь силой искусства получают особый статус фигур поучения – при встрече с теми, кому удалось загубить всё. Так происходит в «Человеке из Подольска», тот же сюжет суда в пьесе «Серёжа очень тупой». А разве в «Пути к сердцу» или в «Свидетельских показаниях» его нет?
Это необычный суд. На первом уровне Николая Фролова (историка, журналиста и музыканта) прессингуют готовые к нравственной атаке полицейские, тупого программиста Серёжу одолевают курьеры с объемными полномочиями. Господь? Ангелы? Религиозная стилизация смерти и необратимой встречи с истиной?
Я бы не сказал, что полностью исключены положительные ответы на эти вопросы. Однако на втором уровне (особенно в «Серёже») очевиднее другое: свободные от метафизики демоны скуки, пустоты и вялой иронии сближаются с подсудимым, уходят от результативности в сторону демонстрации угасшего мифа о Суде, о том, как этот Суд воскрешает давно замолчавшую историю – например, библейскую. Тут – не воскрешает.
Будь режиссёром я, подсудимыми оказались бы все: и гротескные силовики из «Подольска», и вышедшие из города Грязи курьеры («Серёжа очень тупой»). Не думаю, что моя трактовка совсем далека от плана Данилова.
Да и я – как автор спектакля – оказался бы в этом ряду. Я – злой? Дело не в этом. Просто все герои, прошедшие через семь пьес – одна и та же душа или то, что от неё осталось. Вы можете открыть любой текст «Стоиков»: везде один и тот же человек! Он может быть дизайнером, филологом, преподавателем, музыкантом, программистом, писателем, субъектом современного искусства, важным блогером с нулём подписчиков, спортивным журналистом в границах стоической философии – это всегда он, съеденный Никем достаточно воспитанный и предсказуемый Никто!
Кстати, а настоящие судьи кто? Вот это вопрос! Есть ли вообще хоть что-то и где-то, откуда судьи могут прийти? И хочет ли Данилов суда? Или характерное для его пьес финальное снижение напряжения – сигнал о толерантности, слово о невозможности Суда?
Будто кричит Данилов: «Повесточные негодники! Загубившие жизнь уроды, покайтесь! Пока не поздно, запустите механизмы самовоскрешения!». А когда адресаты таких экспрессивных сообщений с гневом (нет, гнев для бледнолицых психопатов – недопустимый внутренний абьюз) и недоумением оборачиваются, Данилов поднимает руки, улыбается им, идет навстречу и – вместо апокалиптической немой сцены все спокойно расходятся по домам.
«Сейчас мне, и как автору, и как зрителю, и как читателю, кажется важным именно почувствовать нашу безнадёжность, испорченность нашего бытия, нашей жизни. И это та испорченность, которую мы не можем починить, исправить. Мир испорчен. И искусство, как бы хорошо мы ни ели-пили, должно об этом постоянно напоминать», - находим в беседе Дмитрия Данилова с Надей Алексеевой, которая завершает книгу. «Мне интересны герои, которым не может помочь никто. Мне интересны безнадёжные», - да, это хорошо. Они (не мы ли – они?) интересны и нам.
Приступая к книге и мало представляя себе Данилова-драматурга, я готовился встретить здесь мягкий вариант Дмитрия Глуховского*, который в романе «Текст» и за его пределами осуществляет суд над государством. Пошлость Глуховского не в том, что он обвиняет государство и систему. Пошлость – в лёгкости превращения глуховского невроза в акцию и концепцию, в выгоде – от этой легкости. Глуховского у Данилова нет.
А есть ли Вакх? Нет ли запланированной иронии в заголовке «Данилов и Дионис», ведь никаких страстей и вакхической энергии в «Человеке из Подольска» и других сюжетах не наблюдается? Алкоголь может присутствовать, песни поют, танцевать пробуют. Иронии в заголовке нет, но Диониса (каким он строил античный театр), тоже нет. Тому, кто читал, это и без меня понятно.
Специалисты подсказывают, что все даниловские персонажи пребывают в состоянии, очень напоминающем похмелье. В пьесе «Серёжа очень тупой» приход и воцарение курьеров будто жестокое сновидение несчастного, пытающегося выйти из запоя. «Второй курьер достает из той же большой сумки футляр с хирургическими орудиями угрожающего вида», - эта великолепная фраза должна быть знакома наркологам, которые выслушивают страшные исповеди алкоголиков. Что ж, похмелье без пьянства – не самый последний симптом нашей эпохи.
Мне не понравилось, как Данилов в завершающей книгу беседе понимает античный театр: «Древнегреческая драма была довольно утилитарна, часть государственной жизни». Правда, выше и я признал, что политическая рациональность в афинской трагедии присутствовала.
Но насколько же выше и ярче Дионис! Что такое социальная прагматика перед работой мифа, перед сложной и дорогостоящей встречей с яростным бытием! Переживая страдания Агамемнона и Антигоны, Эдипа, Медеи или Прометея с Аяксом, эллинские аристократы оказывались в страстной школе. Гибель и возрождение Диониса в лучших богоподобных героях заставляет зрителей увидеть свои беды и стрессы в зеркале высочайших страданий. Одна из ключевых дионисийских максим – «Лучший удел человека не родиться вовсе, а если родился, быстрее сойти в ворота Аида, солнца не видеть лучей» - в разных формах присутствия поднимает грека над «горизонтальным положением» и не транслирует пессимизм, не сопрягает человека с буквальным смыслом максимы, а возвращает радость в поражении пустоты, в исцелении от неё трагической причастностью к совершенству – не к долголетию и житейской защищенности, а к интуиции бессмертия.
К чему я это? Дионис – двигатель театра. Он – первосознание драмы. Дионис может изменяться до полной неузнаваемости. Но его в театре не может не быть. Значит, у Дмитрия Данилова многим управляет Дионис Скучный. Не Данилов – скучный, а серое, скучное, бесчеловечное ничто приходит через Данилова на сцену, чтобы стать побеждённым или – увиденным и познанным.
«Ну как можно сравнивать готический собор с какой-то подольской церквушкой? Это же несопоставимо! (…) В Амстердаме жить хочется! Дышать! Радоваться! (…) А у нас что? Серость это все, унылость. Церкви эти все ваши, усадьбы – все унылое, кривое. Люди серые, толпы эти…», - «исповедуется» Николай Фролов, тот самый человек из Подольска. «Жизнь проходит мимо тебя. Ты фактически живешь как животное. Понимаешь? Ты – животное. Животные тоже живут на автомате. Но самое смешное – это то, что ты животное, сочиняющее электронную музыку», - наставляет задержанного журналиста Женщина-Полицейский, с которой трудно не согласиться.
«Она было ко всему равнодушна. (…) Смотреть неподвижно в стену – более осмысленное занятие, чем выставки и концерты», - это вокруг закадровой героини пьесы «Путь к сердцу».
Но оцените, как пьеса появилась, какое задание получил Данилов! «Это должна быть одноактная моноопера для полноформатного симфонического оркестра. Один артист, мужской голос. За время пребывания на сцене главный и единственный герой должен физически, своими руками приготовить для своей возлюбленной (её нет на сцене, и её голос мы не слышим) три блюда итальянской кухни – салат капрезе, пасту карбонару и десерт панна-котта. В либретто должны присутствовать рецепты всех этих блюд», - пишет Данилов о старте творческого процесса.
Просто обалдеть, из чего растёт театр!
Когда я читал «Путь к сердцу», из соседней комнаты донесся голос жены: «Всякую фигню раздувают до онтологии». Сказано было о совершенно иной истории, никак не связанной с литературой! Но я задумался о неожиданном контакте быта со словесностью.
В «Свидетельских показаниях» всякая серость вроде исключена, идет расследование самоубийства. Всё острее и напряженнее с каждой страницей: оказывается, не средний менеджер свел счеты с жизнью, а богатый, загадочный человек – монстр массовой литературы, погибший при написании серьезного романа!
Но в финале (да, это один из двух вариантов финала!) самоубийца вновь нащупывает Диониса Серого, чтобы построить ещё один «бобок»: «Вообще, теперь интересно это все наблюдать. Вернее, как… Нет, не особо интересно. (…) Знаете, скучно это все. Вот люди думают разное о загробной жизни, а это все на самом деле дико скучно. Ничего не происходит, и тебе все равно. Скука, скука. И я уже понимаю, что и дальше будет только сплошная скука. (…) Что скука пожирает нас всех. Что скука пожрала меня. Просто скучно очень стало всё, и всё… (…) Даже, знаете, я вам так скажу, и самоубийства не было, ничего вообще не было. Просто вот не было вообще ничего. Мне сейчас трудно это вам объяснить, но просто вот, знаете… ничего не было. Ничего. И ничего нет и не будет. Да, как-то вот так».
Из-за воцарения этой опасной, поганой силы у автора исчезает воля к определённости. Это я, прежде всего, об инсценировке романа «Саша, привет!» Ни героя оправдать, ни систему рельефно обвинить энергии не хватает. Понимаю, что эта двойственность вмонтирована в замысел. Догадываюсь, что это приём, раскрепощающий режиссёра. И всё равно – печально.
«Когда я выходила за тебя замуж, я думала о тебе, что ты кто-то типа Хармса, Введенского, Друскина, Липавского, Мандельштама хотя бы! А ты? Ты кто?», - спрашивает почти вдова Света у приговорённого мужа Серёжи. Но ясно же видит Данилов, что весь этот список (только Пастернака с Цветаевой и Рубинштейном не хватает!), ставший собранием идолов для очень скучной тусовки, надо как-то менять.
Интересные они поэты и литераторы. Но как же обречены их хилые поклонники! Но хотя бы противопоставьте «вертикального» Введенского зажатому «горизонталью» Хармсу. Больше шансов будет остаться человеком! Нет! Всё на своем гиблом месте.
Выбросьте кумиров, если жить хотите!
Не исключаю, что я не прав в следующем суждении: Данилов нащупывает и называет силу, что губит поколение – и сам не замечает названное!
Сила эта – стоицизм, уж точно не античный. Данилов прекрасно показывает, как данная «философия» работает: «Я тоже думаю, что смысла никакого нет. Но вот со стороны мамы все время этот запрос – А что мы планируем? – Ничего. Я занимаюсь ничем. – Сделаем еще одно бессмысленное действие. – Ну, вот это – «делай, что должен, и будь что будет». Делать-то и нечего. Ничего не должен. – Значит, ничего не делать, и будь что будет» (пьеса «Стоики»)
Тезисы «Стоицизм – наше всё» и «Все разумные люди – последователи стоицизма» коллективно и чуть по-разному отстаивают Парень и Девушка, Мать/Жена и Муж/Отчим. Здесь дело не в Сенеке, Марке Аврелии или Эпиктете. Дело в ином, например, в следующем согласии участников драмы, давшей название всей книге: «Сейчас везде рвануло», но – «Смысла нет особого следить. Что мы сделаем?»
Человек, выведенный Даниловым на сцену, весьма актуален. Он настолько внимательно следит за собственными границами, что давно превратил всех «не-себя» в потенциальных агрессоров. Прокаченный всякой психологической дрянью, он всё знает о ценности персональных, только своих желаний. Да вот беда! Никаких желаний и не осталось. К любви не имеет никакого отношения, и когда соблазненная студентка спрашивает о ней преподавателя Серёжу («Саша, привет!»), он даже не знает, что ответить и как быть. Скучно ему! Формально погибая за любовь (смертная казнь – за порочную связь!), погибнуть Серёжа сможет, а любить – нет!
После чтения даниловской книги одолевает мысль: на Россию наступает не жестокий Запад, а многомиллионная армия собственных «тормозов», уверенных в правильности и даже философичности «горизонтального положения». Отстаивая толерантность, оберегая все личные недеяния, отрицая в комплексе все кризисные фабулы мировой истории, они порвут любого инакомыслящего – каждого, кто что-то вякнет об эпосах, о необходимости связать свою кондицируемую комнатность с воздухом более объёмного мироздания.
Они несчастливы. Но попробуй, скажи им об этом. Данилов пробует, и это хорошо.
… И снова ищет новые сигналы для самоуничтожающихся в «стоицизме». В беседе с Надей Алексеевой Данилов неожиданно для меня начинает говорить о православии, о Церкви, о причастии, о том (а вот это ожидаемо), что любимый святой – Нил Сорский, а нелюбимый – Иосиф Волоцкий: «К сожалению, победили иосифляне. С XV века на Руси так всё и пошло…». «Мне не нужно никакой зависимости, никакой власти, не дай бог», - приближается писатель к финалу значительного разговора.
Но тогда «стоицизм» непобедим.
Боже сохрани касаться веры Данилова, выносить о ней суждения. Однако когда русский интеллигент говорит, что он за Нила Сорского и против Иосифа Волоцкого, это – не совсем о христианстве, это об интеллигентском «буддизме». Не всегда, но часто. Такова простая семиотика либерализма, когда он хочет приблизиться к религии.
В самом конце вернусь к Дионису. Главное достижение Дмитрия Данилова в том, что собранное им в «Стоиках и других пьесах» силою нескучных повторов обозначает и даже оформляет миф о состоявшейся смерти страсти и духовного ума, о близости гибели мира – который в новых людях не способен создавать будущее. Ведь будущее всегда требует жертвы, а жертвовать ничем не хочется, да и жить даниловским героям хочется – не очень.
*признан в РФ иноагентом
