Нет, пожалуй, в русской литературе произведения, более пронизанного христианским духом, чем пушкинская «Капитанская дочка». Он присутствует во всем – начиная со вступительного эпиграфа и заканчивая финалом. Выражения, вроде: «я решил предать себя Божьей воле», встречаются в тексте повести с выверенной и всегда уместной частотностью. Предаться Божьей воле – это совсем не значит пассивно плыть по поверхности жизни, как по течению тихой гладкой реки. Это значит – слышать Божий голос, доверяться ему и поступать так, как Он подсказывает – часто вопреки создавшимся обстоятельствам.
Читая роман, нельзя не обратить внимание на какую-то интимную домашность жизни пушкинских персонажей, незлобивость при наличии мужества в самых критических, связанных с выбором между жизнью и смертью ситуациях, верность долгу в ущерб частной жизни. Впрочем, чувством долга определена и частная жизнь – так что, пожалуй, и нет здесь никакого противоречия.
Но главное – умение сознательно смирять себя перед Божьей Волей: черта вообще уж почти фантастическая, в особенности для современного человека, привыкшего руководствоваться собственными своевольными представлениями о жизни. Смирение и послушание определяют взаимоотношениях Петра Гринева с его родителями и с крепостным Савельичем. То же самое - между родителями Маши, да и вообще между всеми обитателями крепости, оно же пунктиром проходят через весь роман, начиная с первой его главы, а христианские представления, вошедшие в плоть и кровь, при различных обстоятельствах высказываются в поступках самых различных героев.
Вот сцена прощания матери и дочери Мироновых с главой семейства перед штурмом крепости пугачёвцами и предполагаемой смертью мужа:
«Василиса Егоровна, присмиревшая под пулями, взглянула на степь, где заметно было большое движение (отрядов восставших); потом оборотилась к мужу и сказала ему: «Иван Кузьмич, в животе и смерти Бог волен; благослови Машу. Маша, подойди к отцу».
Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузьмичу, стала на колени и поклонилась ему в землю. Старый комендант перекрестил ее трижды; потом поднял ее и, поцеловав, сказал ей изменившимся голосом: «Ну, Маша, будь счастлива. Молись Богу; Он тебя не оставит. Коли найдется добрый человек, дай Бог вам любовь да совет. Живите, как жили мы с Василисой Егоровной. Ну, прощай, Маша. Василиса Егоровна, уведи ее поскорее. (Маша кинулась ему на шею и зарыдала). – Поцелуемся ж и мы, - сказала заплаканная комендантша. – Прощай, мой Иван Кузьмич. Отпусти мне, коли в чем я тебе должна!» - «Прощай, прощай матушка! – сказал комендант, обняв свою старуху».
Вот реакция Маши на любовное признание Петра Гринева:
Разумеется, при первом же удобном случае я принялся за прерванное объяснение, и Марья Ивановна выслушала меня терпеливо. Она безо всякого жеманства призналась мне в сердечной склонности и сказала, что ее родители конечно рады будут ее счастию.
Во взаимном влечении и внимании друг к другу молодых людей нет, конечно, ничего удивительного; гораздо удивительнее то здравомыслие и понимание, которое они проявляют к возможным препятствиям со стороны родителей, что невозможно, кажется, даже представить в наши дни.
«Но подумай хорошенько, - прибавила она, - со стороны твоих родных не будет ли препятствия?»
Я задумался. В нежности матушкиной я не сомневался; но, зная нрав и образ мыслей моего отца, я чувствовал, что любовь моя не слишком его тронет, и что он будет на нее смотреть, как на блажь молодого человека. Я чистосердечно признался в том Марье Ивановне, и решился однако писать к батюшке как можно красноречивее, прося родительского благословения. Я показал письмо Марье Ивановне, которая нашла его столь убедительным и трогательным, что не сомневалась в успехе его, и предалась чувствам нежного сердца со всей доверчивостью молодости и любви».
Вот первое побуждение Петра Гринева по выздоровлении после пули, полученной на дуэли со Швабриным:
«Со Швабриным я помирился в первые дни моего выздоровления. Будучи от природы не злопамятен, я искренно простил ему и нашу ссору, и рану, от него полученную. В клевете его я видел досаду оскорбленного самолюбия и отвергнутой любви, и великодушно извинял своего несчастного соперника». Что более удивительно, Гринев не питает к столь много сделавшему ему зла противнику даже после того, как был оклеветан им и благодаря его усилиям очутился в каземате.
И, наконец, то, как ведет себя юноша-воин перед Пугачевым в минуту крайней опасности:
«Я смутился. Признать бродягу Государем был я не в состоянии: это казалось мне малодушеством непростительным. Я колебался. Наконец (и ещё ныне с самодовольством вспоминаю эту минуту) чувство долга восторжествовало во мне над слабостию человеческою. Я отвечал Пугачеву; «Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе Государя? Ты человек смышленный, ты сам увидел бы, что я лукавствую. Я природный дворянин; я присягал Государыне Императрице: тебе служить не могу. Коли ты в самом деле желаешь мне добра, так отпусти меня в Оренбург.
Пугачев задумался. «А коли отпущу, сказал он, - так обещаешься по крайней мере против меня не служить?»
- Как могу тебе в этом обещаться? – отвечал я. – Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя – пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник, сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится. Голова моя в твоей власти: отпустишь меня – спасибо; казнишь – Бог тебе судья; а я сказал тебе правду.
Моя искренность поразила Пугачева. «Так и быть, - сказал он, ударяя меня по плечу. Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на все четыре стороны и делай что хочешь».
Люди, проходящие перед нашими глазами в «Капитанской дочке», всякую минуту живут как христиане, и как христиане умирают. В особенности удивительны проблески христианских качеств в злодее Пугачеве. Ничем, кроме как вслушиванием в не могущий быть заглушенным Голос Божий, не может быть объяснен целый ряд его благородных (и иррациональных вместе с тем) поступков. В большинстве из эпизодов романа этот литературный, придуманный Пушкиным специально для его романа Пугачев словно бы знает, как именно нужно поступать в этих предложенных ему промыслом обстоятельствах, так как тогда ему приходит мысль о будущем облегчении его участи за гробом, где тысячам погубленным им или при его участии жизней будет противопоставлена молитва двух людей, им облагодетельствованных. И, может статься, именно этой мыслью порождено его великодушие, когда выходит на первый план не приобретенная злодейская, а богоданная человеческая природа, что отменно прочувствованно главным героем. «Слушай, - продолжал я, видя его доброе расположение. – Как тебя назвать не знаю, да и знать не хочу… Но Бог видит, что жизнию моею рад бы я заплатить за то, что ты для меня сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам Бог путь укажет. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобой не случилось, каждый день будем Бога молить о спасении грешной твоей души...
Казалось, суровая душа Пугачева была тронута. «Ин, быть по-твоему! Казнить так казнить, жаловать так жаловать: таков мой обычай. Возьми себе свою красавицу, вези ее, куда хочешь, и дай вам Бог любовь да совет».
А теперь о движениях, связывающих героев друг с другом, о точках, в которых соприкасаются орбиты таких разных, но время от времени сводимых Богом друг с другом людей – к вящей пользе обоих. Может показаться, конечно, что начальный посыл этим притяжениям задан подарком пресловутого заячьего тулупчика, однако даже не очень внимательный читатель заметит, что это далеко не так, потому что сближение, - нет, даже родство! - ещё до подарка тулупчика Пушкин дает предощутить Петру Гриневу посредством вещего его сна, называемого им самим пророческим, к которому, впрочем, он относится очень осторожно, по-христиански, оговариваясь вообще-то не присущим ему суеверием, что очень важно:
«Мне приснился сон, которого никогда не мог я забыть, и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни. Читатель извинит меня: ибо вероятно знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, несмотря на всевозможное презрение к предрассудкам.
Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ним в неясных видениях первосония. Мне казалось, буран ещё свирепствовал, и мы ещё блуждали по снежной пустыне… Вдруг увидел я ворота, и въехал в барский двор нашей усадьбы. Первой мыслию моею было опасение, чтобы батюшка не прогневался на меня за невольное возвращение под кровлю родительскую и не почел бы его умышленным ослушанием. Пораженный страхом, я иду за нею в спальню. Вижу, комната слабо освещена, у постели стоят люди с печальными лицами. Я тихонько подхожу к постели; матушка приподымает полог и говорит: «Андрей Петрович, Петруша приехал; он возвратился, узнав о твоей болезни; благослови его». Я стал на колени, и устремил глаза мои на больного. Что ж?.. Вместо отца моего, вижу в постели лежит мужик с черною бородою, весело на меня поглядывая. Я в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: «Что это значит? Это не батюшка. И с какой мне стати просить благословение у мужика?» – «Всё равно, Петруша, - отвечала мне матушка, - это твой отец; поцалуй у него ручку, и пусть он тебя благословит…» Я не соглашался. Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины и стал махать во все стороны. Я хотел бежать…и не мог; вся комната наполнилась мертвыми телами, я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах… Страшный мужик ласкаво меня кликал, говоря: «Не бойся, подойди под мое благословение…» Ужас и недоумение овладели мною…».
Тулупчик, подаренный Пугачеву, становиться таким образом не посылом к дальнейшему развитию событий, но только необходимой деталью, жестом, навеянным чувством, которым определялся только что увиденный сон и в котором сплелось настоящее, прошедшее и будущее. И здесь важно сказать вот что.
Промысл сопровождает героев на протяжении всего романа, и он же определяет все обстоятельства их судеб, а главный герой Петр Гринев в некоторых местах его приобретает черты провидца, предощущающего эти взаимосвязи: Пушкин в нескольких местах повести влагает в его уста слова уверенности в то, что ему с Машей суждено быть вместе; несколько раз Гринев высказывает догадки о собственной участи и о будущей участи Пугачева.
В этот же ряд укладывается и его сон о Пугачеве. Так что, учитывая значимость этого сна, можно сказать, что знакомство Пугачева с Гриневым было предопределено свыше. Не для того ли, чтобы в Пугачеве на время умолкал живущий внутри его зверь, и пробуждалось то чисто человеческое, которое было заложено в него Богом и одновременно намечались некие потенциальные нравственные ориентиры, которые могли бы служить его перерождению?
Но есть ведь ещё и обратная связь – не менее благотворное влияние Пугачева на Гринева, содействующее нравственному возрастанию последнего. О том, насколько он это осознавал, свидетельствует последняя сцена ХI главы, очень, на мой взгляд, значимая в замысле Пушкина.
Я думал также и о том человеке, в чьих руках находилась моя судьба, и который по странному стечению обстоятельств таинственно был со мною связан. Я вспоминал об опрометчивой жестокости, о кровожадных привычках того, кто вызвался быть избавителем моей любезной!
Вдруг Пугачев прервал мои размышления, обратясь ко мне с вопросом:
- О чем, Ваше Благородие, изволил задуматься?
- Как не задуматься, - отвечал я ему. – Я офицер и дворянин; вчера ещё дрался противу тебя, а сегодня еду с тобою в одной кибитке, и счастие всей моей жизни зависит от тебя.
- Что ж? – спросил Пугачев. – Страшно тебе?
Я отвечал, что, быв однажды уже им помилованным, я надеялся не только на его пощаду, но и на его помощь.
- И ты прав, ей Богу прав! – сказал самозванец. – Ты видел, что мои ребята смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал на том, что ты шпион, и что надобно тебя пытать и повесить; но я не согласился, - прибавил он, понизив голос, чтобы Савельич и татарин не могли его услышать, - помня твой стакан вина и твой тулуп. Ты видишь, что я не такой ещё кровопийца, как говорит обо мне ваша братия.
«…»
- То-то, - сказал я Пугачеву. – Не лучше ли тебе отстать от них самому, заблоговременно, да прибегнуть к милосердию Государыни?
Пугачев горько усмехнулся. «Нет, - отвечал он; - поздно мне каяться. Для меня не будет помилования. Буду продолжать как начал. Как знать? Авось и удастся! Гришка Отрепьев ведь поцарствовал же над Москвою».
Далее следует сказка о вороне, питающимся мертвечиной, и потому живущем триста лет, и об орле, пьющем живую кровь и потому живущем тридцать три года, с каким-то диким, по замечанию Гринева, вдохновением, рассказанная Пугачевым, с финальным заключением: «чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что Бог даст». А вся сцена завершается вопросом Пугачева, обращенным к Гриневу: «Какова калмыцкая сказка?», на что тот дает ответ, заставляющий Пугачева посмотреть на себя с неожиданной стороны, о чем часто забывают, с одной стороны, толкователи-марксисты, видящие в предводителе разбойников сознательного борца за народные права, с другой – одержимые пиитической экзальтацией поэты вроде Марины Цветаевой, посвятившей, как известно, большое, безудержно-восторженное, по ее обыкновению, эссе с воспеванием неконтролируемой разрушительной стихии, воплощенной в Пугачёве:
- Затейлива! – отвечал я ему. - Но жить убийством и разбоем значит, по мне, клевать мертвечину.
Пугачев посмотрел на меня с удивлением и ничего не отвечал. Оба мы замолчали, погрузясь каждый в свои размышления».
«Не могу изъяснить, что я чувствовал, расставаясь с этим ужасным человеком, извергом, злодеем для всех, кроме меня одного, - признается Гринев после того, как при содействии Пугачева соединился с невестой и получил от него пропуск через все повстанческие заставы. «В эту минуту сильное сочувствие влекло меня к нему. Я пламенно желал вырвать его из среды злодеев, которыми он предводительствовал, и спасти его голову, пока ещё было время. Швабрин и народ, толпившийся около нас, помешали мне высказать всё, чем исполнено было мое сердце. Мы расстались дружески».
В этом эпизоде, на мой взгляд, христианское средостение романа, центр, соединивший предыдущие движения героев в круге христианского единения, пускай и кратковременного и непродолжительного, и своеобразный мост, соединяющий берега реки, по течению которой движется самоформирующаяся, а заодно и форматирующая их судьбы жизнь.
В центре этих движений – капитанская дочка Маша Миронова, которая представлена нравственным мерилом всего происходящего. От ее личности, как от центра, расходятся лучи, определяющие нравственные побуждения, а вслед за этим и поступки героев, в том числе и злодея Пугачева, и она же - главная, хотя и не всем заметная точка, вокруг которой вращается явные и подспудные течения романа – недаром же он и озаглавлен по ее имени. Многие ль из нас задумывались, почему это именно так, а не как-нибудь иначе, «Приключения Петра Гринева», к примеру, или как-то ещё в этом же роде? А ведь потому и озаглавлен, что довольно редкие появления героини в сюжете или даже упоминания о ней задают тон поступкам не только молодому ее возлюбленному, но и почти не знающему ее Пугачеву и даже самой российской императрице. Маша служит своеобразным катализатором, выводящим на поверхность лучшие душевные качества хотя бы краем соприкоснувшихся с нею по жизни людей. Наиболее прямо, конечно, это влияние отражено в эпизоде приема Маши стариками Гриневыми, которые « видели благодать Божию в том, что имели случай приютить и обласкать бедную сироту. Вскоре они к ней искренне привязались, потому что нельзя было ее узнать и не полюбить». «Моя любовь уже не казалась батюшке пустою блажью, - добавляет далее молодой Гринев, - и матушка только того и желала, чтобы ее Петруша женился на милой капитанской дочке». Сходное впечатление производит Маша и на Савельича, да и, как можно догадываться, на Швабрина, который, не забудем, являясь, как никак, бывшим столичным жителем, недаром прилагает столько усилий, чтобы завоевать ее расположение.
Чем можно объяснить это производимое на людей впечатление бедной, неприметной девушкой? Чтобы понять это, мы отметим и выстроим в некое подобие системы эти относительно редкие появления ее в сюжете, а заодно попытаемся цитатно подтвердить эти наши покамест голословные утверждения о ней, как об образце русской женщины. И, по возможности, поэтапно проследим эволюцию этого простого и цельного характера в смысле его созревания, точнее - довольно неожиданного перехода от юной неопытной девушки, почти девочки, к женщине, настойчиво борющейся за жизнь и честь своего жениха, будущего мужа, ибо слишком много в этом переходе заложено. При этом я не буду давать никаких комментариев, так как, при всём пушкинском лаконизме при обрисовке Маши Мироновой, всё, как я надеюсь, ясно и без того. Поэтому я лишь выделю эпизоды с ее участием, дополняя их в редких случаях собственными замечаниями.
Первый эпизод – Маша глазами Петра Гринева при первой их встрече:
Тут вошла девушка лет осьмнадцати, круглолицая, румяная, с светлорусыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые у ней так и горели. С первого взгляда она не очень мне понравилась. Я смотрел на нее с предубеждением: Швабрин описал мне Машу, капитанскую дочку, совершенною дурочкою.
Этой характеристике не противоречит, казалось бы, и разговор, состоявшийся между Гриневым и Машей после несостоявшейся дуэли со Швабриным. Но далее мы обнаруживаем в Маше нечто новое, подтверждающее, впрочем, ранее проскользнувшее наблюдение Гринева: «Я в ней нашел благоразумную и чувствительную девушку». Эта характеристика в реальных, так сказать, действиях, не раз подтверждается далее, например - тем, как реагирует Маша на отказ родителей Гринева дать благословение на их брак.
И, наконец, эпизод, который должен потрясти, или же, напротив, насмешить современного человека (это уж в зависимости от его готовности к восприятию подобных вещей): Гринев, получив письмо от родителей с их отказом в благословении на брак, идет к Маше, чтобы сообщить ей об этом.
Я пошел объявить обо всем Марье Ивановне. Она встретила меня на крыльце. «Что с вами сделалось? – сказала она, увидев меня. – Как вы бледны!» - «Всё кончено!» – отвечал я, и отдал ей батюшкино письмо. Она побледнела в свою очередь. Прочитав, она возвратила мне письмо дрожащею рукою и сказала дрожащим голосом: «Видно мне не судьба… Родные ваши не хотят меня в свою семью. Буди во всём Воля Господня! Бог лучше нашего знает, что нам надобно. Делать нечего, Петр Андреевич, будьте хоть вы счастливы…» - «Этому не бывать! – вскричал я, схватив ее за руку; - ты меня любишь; я готов на всё! Пойдем, кинемся в ноги твоим родителям; они люди простые, не жестокосердые гордецы… Они нас благословят, мы обвенчаемся… а там, со временем, я уверен, мы умолим отца моего; матушка будет за нас; он меня простит…» - «Нет, Петр Андреич, - отвечала Маша, - я не выйду за тебя без благословения твоих родителей. Без их благословения не будет тебе счастия. Покоримся Воле Божией. Коли найдешь себе суженную, коли полюбишь другую – Бог с тобою, Петр Андреич; а я за вас обоих…» тут она заплакала и ушла от меня; я хотел было войти за нею в комнату, но чувствовал, что не в состоянии владеть собою и возвратился домой.
Ещё далее, спустя страницу, нечто ещё более важное, показывающее, что великодушный и явно нелегко давшийся ей отказ был не просто мгновенным порывом, но твердым убеждением. «С той поры положение мое переменилось, - свидетельствует Гринев. - Марья Ивановна почти со мною не говорила, и всячески старалась избегать меня».
Вслед за нею и Гринев поневоле, не без труда, но смиряется с немилой ему данностью: «Мало по малу приучился я сидеть один у себя дома. Любовь моя разгоралась в уединении и час от часу становилась мне тягостнее. Дух мой упал. Я боялся сойти с ума или удариться в распутство». Не ударился, не помышлял, но именно боялся. Как знать, боялся бы он этого, если бы не Маша?
Следующий эпизод – отправка Гриневым Маши из Оренбурга к своим родителям:
«У ней не было на свете ни одного родного человека. Я предложил ей ехать в деревню к моим родителям. Она сначала колебалась: известное ей нерасположение моего отца ее пугало. Я ее успокоил. Я знал, что отец почтет за счастье и вменит себе в обязанность принять дочь заслуженного воина, погибшего за отечество. – «Милая Марья Ивановна! – сказал я ей наконец. – я почитаю тебя своей женою. Чудные обстоятельства соединили нас неразрывно; ничто на свете не может нас разлучить». – Марья Ивановна выслушала меня просто, без затейливых оговорок. Она чувствовала, что судьба ее соединена была с моею. Но она повторила, что не иначе будет моей женою, как с согласия моих родителей. Я ей не противоречил. Мы поцеловались горячо, искренно – и таким образом всё между нами было решено».
Отметим, как незаметно, тонко и ненавязчиво от сцены к сцене Пушкин открывает новые черты Марьи Ивановны, пока вовсе уж не ошеломит читателя в последней главе, где особенно отмеченная в предыдущем отрывке уверенность в Божьем промысле, навек соединившему их друг с другом, помогает робкой провинциальной сироте самостоятельно предпринять путешествие в Петербург с целью положительного разрешения участи возлюбленного посредством хлопот перед ни кем иным, как самой императрицей.
В этой главе в прежде слабой девушке до конца проявляются черты христианской твердости и мужества, сочетаемые с терпением и настойчивостью, которые прежде можно было, конечно, предугадать, но они до поры оставались где-то на заднем плане. Теперь же, в конце повести, от их реализации зависит то самое честное имя Петра Гринева, на которое намекал эпиграф, и не только оно: легко представить себе дальнейшую участь его убитых горем родителей в случае неудачи поездки в Петербург, предпринятой Марьей Ивановной Мироновой, которая в финале выступает, наконец, на первый план и занимает по праву приличествующее ей место главной героини. Не случайно именно ее усилиями разрешается весь сюжет, а заодно и участь ее жениха и восстановление его репутации в глазах родителей.
Есть в этой последней главе, в сцене встречи Маши с императрицей фраза, которую я считаю необходимой напоследок привести, а именно: «я приехала просить милости, а не правосудия». Ибо для сознания русского человека именно милость, а не суд способна разрешить самую запутанную, неразрешимую ситуацию, в том числе и в историческом, столь важном для творчества Пушкина масштабе – и очень часто это происходит посредством скромных незаметных людей, чьи имена, как правило, редко остаются в анналах истории, но чьи заслуги перед будущими поколениями видит Бог.





