Смерть!
Тяжёлое падение капли звука.
Смерть-страх: где я буду, когда меня не будет? А представить потустороннее, получить представление это в ощущениях, невозможно, судя по всему, сколько ни читай Сведенборга.
Смерть – при другом освещение: Прекраснокудрая подруга в миры иные поведёт.
Если сможешь прожить достойно, но обстоятельства, в которых запутывает неизвестная сила, всегда против тебя: гремят своею жестью, бьют по голове метафизическими палками.
И вот стихотворение Баратынского: лапидарное и компактное, красивое, как античный мрамор, восславляет смерть:
Смерть дщерью тьмы не назову я
И, раболепною мечтой
Гробовый остов ей даруя,
Не ополчу ее косой.
Он – мистик и сумрачный гений Баратынский – провидит свет за нею, коли дщерью тьмы не считает.
Его язык – двойственен, разные формулы использует: здесь и классицизм, и эра зарождающегося романтизма, а скорее всего – индивидуальный язык поэта, им воспринятый из небесных источников: из эфирных - откуда смерть:
О дочь верховного Эфира!
О светозарная краса!
В руке твоей олива мира,
А не губящая коса.
Когда возникнул мир цветущий
Из равновесья диких сил,
В твое храненье всемогущий
Его устройство поручил.
Он не боится её; воспевая её, он выступает, как своеобразный – самодумный, скорее, учёный, словно внутренним зрением охватывая «равновесье диких сил», из которого всё возникло.
Словно звучит токката ре минор Баха, вьются ленты-волокна таинственных звуков, представляющих творение мира.
Будто возникает в сознанье адажио Альбинони, и вселенная, закручиваясь грандиозными цветовыми спиралями даёт жизнь, ещё не знающую, во что ей предстоит развиться.
Мир написан языком математики, поэзии, музыки. Математическими, будто алгебру знал, выверено и стихотворение Баратынского, о музыке какого – говорить не приходится, надо вслушиваться просто.
И ты летаешь над твореньем,
Согласье прям его лия
И в нем прохладным дуновеньем
Смиряя буйство бытия.
Словно важнейшая функция смерти, с наличьем самой-то так трудно смириться! познана Баратынским всею глубиной дара и провидения: смирять буйство бытия.
О! оно неистово: разойдётся шарами и кругами Брейгеля, рассыплется карнавалами Рабле, заклубится потусторонним Босха.
Оно неистово.
Как смирить?
Летящая красавица-смерть способна на это.
Страшащая, летящая, великолепная, грозная, ласковая – таковой предстаёт – суммарно – у поэта.
Ты укрощаешь восстающий
В безумной силе ураган,
Ты, на брега свои бегущий,
Вспять возвращаешь океан.
Даешь пределы ты растенью,
Чтоб не покрыл гигантский лес
Земли губительною тенью,
Злак не восстал бы до небес.
Злак, адекватный лесу – своими объёмами: эффект абсурда, тяжёлая картина, и, чтоб не стала таковой реальность, работает мускульно смерть.
Смерть.
Падают тяжёлые капли.
Поэт ощущает ласку смерти:
Дружится праведной тобою
Людей недружная судьба:
Ласкаешь тою же рукою
Ты властелина и раба.
Недоуменье, принужденье –
Условье смутных наших дней,
Ты всех загадок разрешенье,
Ты разрешенье всех цепей.
Великий уравнитель – она.
А как там, в посмертье? Равны ли многие?
Баратынский не пишет об этом: образы Сведенборга чужды ему, недоступны, вне понимания…
Но силой своей, гранённым и отточенным совершенством, перл Баратынского, работая в современном сознанье, слишком отличном от тогдашнего, двухсотлетней давности, заставляет пересмотреть отношение к предельно скорбному рубежу, именуемому «смертью».
