Образ представителя народа, его тёмной полузвериной стихии в перестроечные годы был выведен в фильме Владимира Бортко по повести Михаила Булгакова "Собачье сердце". Так происходила переоценка общественных ориентиров, системы ценностей. Необходимо было разобраться с тем самым гегемоном советской страны — человеком труда. И уже после, практически в наши дни, твердили: вот уйдёт последний "совок" — и заживём… Мешают только Шариковы и им подобные.
В том фильме была чётко противопоставлена в духе новой идеологии пара: Шариков — Преображенский. Первый — предельно отвратный, скотоподобный, второй — преисполненный обаяния и представляемый как моральный эталон. Лобовая сила внушения в картине не оставляла места вопросам и прочно закрепляла ценностную диспозицию, которой и будут спекулировать в перестройку: агрессивно-послушное большинство и одинокий смелый голос правды, истины и морального превосходства, действующий по принципу "не могу молчать".
Позднее этих Шариковых в избытке показывал в своей картине "Так жить нельзя" Станислав Говорухин, живописуя социальную и человеческую деградацию, будто бы ставшую результатом "эксперимента", проведённого советской властью.
Практически никто не обращал внимания на то, что в книге Булгакова, мягко говоря, иное и не совсем однозначное послание. Но общество впитало внушённые идеологемы, образы и до сих пор при разговоре о проявлении народной стихии вспоминает Шарикова, которого сыграл актёр Владимир Толоконников. Как ни крути, но ничего позитивного к нему не пришьёшь.
Либералы долгие годы твердили о стихии топора в русском человеке, которую необходимо запечатать, а лучше извести в духе нового эксперимента по евроинтеграции. Это стало отмашкой для бесчеловечных реформ девяностых — их вполне можно назвать и массовыми репрессиями по отношению к народу. Очень он мешал реформаторам, считался главной помехой в деле "торжества демократии".
Прогрессивная публика повторяла слова Михаила Гершензона из сборника "Вехи", что следует опасаться народа "пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ещё ограждает нас от ярости народной". Иллюстрацией этого тезиса стали московские события октября 1993 года и реакция на них либеральной интеллигенции, отметившейся истеричным посланием "Раздавить гадину!" Оно и дало отмашку новой культурной политике, очень напоминающей практики апартеида.
Последовательное навязывание соответствующего образа человека из народа происходило в культуре, полноправными хозяевами которой посчитали себя представители либеральной западнической интеллигенции. Собственно, они и произвели жёсткую культурную дифференциацию на высшую и низшую, лубочную. Последняя — понятно для кого предназначена, потому как утверждалось, что народ абсолютно не приспособлен ни для какой настоящей культуры, слеп и глух к ней. Не понимает, потому и хочет уничтожить. Вот и должен довольствоваться только эрзац-культурой, чтобы гоготать и прозябать, почёсывая пивное брюхо перед телевизором.
Шариковский образ человека из народа, например, последовательно представляли в своих фильмах Авдотья Смирнова и невероятно раскрученный режиссёр Андрей Звягинцев.
Так, в "Кококо" у Смирновой простой народ был представлен как нечто чужое, похожее на оккупантов, которые силятся разрушить нормальный человеческий мир. Таким же он был показан в фильме Звягинцева "Елена" — как клещи или крысы (сравнение с крысой присутствует и в "Кококо"), которые могут выживать в любых обстоятельствах, таят в себе агрессию и разрушительную стихию.
В "Кококо" Авдотья Смирнова представила пару: добрая, интеллигентная Лиза из Петербурга и наглая развратная хабалка с Урала Вика. Между ними гигантская пропасть, и любые потуги свести их отдают искусственностью, приводят к краху. Как в том самом эксперименте, в котором из замеса собаки с люмпеном пытаются сделать нормального человека. Всё как в фильме Бортко.
Лиза по своей интеллигентской наивности считает, что из Вики может что-то получиться, пытается её перевоспитать, ведомая чувством долга: дескать, у одних есть всё от рождения: хорошее воспитание, образование, стартовые возможности, а у других — ничего, поэтому надо попытаться поменять обстоятельства, и человек преобразится, обретёт себя настоящего. Но нет, в итоге подлая натура всё больше даёт о себе знать, причём Вика ещё и предъявляет претензии, укоряет. Выносится приговор, что исправить человека нельзя, он запечатан в низшей касте, как в своей естественной среде обитания.
Точка зрения, представленная Смирновой, была крайне распространена и растиражирована. Образ народа для деятелей культуры всё больше обретал негативные коннотации, становился средоточием всего мрачного, порочного, отсталого и неспособного к любым переменам. Этакие дикие, неразумные аборигены-варвары, за повадками которых можно разве что наблюдать, описывать их да быть готовыми дать отпор их припадкам звериной агрессии. Собственно, государство-Левиафан именно такой народ и усмиряет, превращаясь в проклятие для нормальных людей.
Всё это стало устойчивой идеологической константой, прочно закреплённой в сознании за годы постсоветской культурной переделки. Шариковы никуда не деваются, с ними ничего невозможно сделать, только укрощать и обучать простейшим командам. Поэтому так уж повелось, что для массовой аудитории у нас не поднимают планку, а стараются приспособиться к её повадкам, чтобы живописать дно. Образ этого дна очень дисциплинирует и предельно дидактически отвечает на все сомнения и вопросы: отчего одним всё, а у других…
Плоды той самой идеологической обработки, когда бывшего гегемона отождествили с люмпеном, широко представлены и на отечественном ТВ, на главных государственных каналах.
Матрёшка, водка, балалайка и медведи, в том числе внутренние. Как это ни удивительно, но именно эти стереотипы широко используются для отечественной аудитории при создании образа человека из народа.
Взять, к примеру, ток-шоу "Мужское / Женское", которое выходит на Первом канале с сентября 2014 года. Фиксируем дату: именно тогда духоподъёмную Русскую Весну принялись облачать в сбрую Минских соглашений, пытаясь стреножить.
Это одно из многих на нашем ТВ ток-шоу, где в избытке — истерики, страсти, буйные эмоции и грязное бельё. Но эта программа, в отличие от других, в основном ориентирована на показ бестиария семейных взаимоотношений. Здесь нет звёзд, персон высшего света, а только люди из народа.
Их укротители, Александр Гордон и Юлия Барановская, будто в назидание зрителям, демонстрируют во всей неприглядности самые тёмные стороны своих персонажей.
У ведущих высокомерный допрашивающий тон. По ним сразу видно, что это люди совершенно другого измерения и порядка, менторы. Они снисходят со своих высот, чтобы исполнить тяжёлую роль общественных обвинителей. С другой стороны — неизменно крикливый голос обвиняемых, которые вылезают в студию со своего дна и транслируют пороки. Есть и своеобразный суд присяжных из приглашённых экспертов, которые, морщась, пытаются отыскать в "героях" передачи что-то отдалённо напоминающее человеческое, объяснить их поведенческие реакции. Всё по законам жанра.
В основном живописуется распад семьи. Пьянки, гулянки, мужики да ходки. Частотен образ разбитной и систематически пьющей матери. Отец семейства — схожего пошиба: он либо алкоовощ, либо абьюзер, либо давно его след простыл. Страдают от подобных семейных уз дети. Их бесконечно жаль, но уже присутствует определённая печать наследственности, которая, скорее всего, будет проявляться всё ярче, и в конце концов гены возьмут своё. Такая обречённость.
— Я болею!
— Чем?
— Алкоголизмом! — кричит, заламывая руки, одна из героинь шоу.
Вот, к примеру, один из мартовских выпусков под названием "Мать, от которой хочу убежать". Женщина из Челябинска собирается оформить опекунство над детьми-подростками. В своё время была в браке с их дядей, вот до сих пор и помогает. Утверждает, что родная мать годами систематически пьёт. Фигурирует и сожитель, из-за которого дети убежали. На программу он пришёл хмельной или с бодуна. Представлен в последней переходной стадии из человека в зомби.
Отец одного ребёнка ушёл из жизни, отец другого лечится от наркомании. Сейчас дети в реабилитационном центре. Мать с опухшим лицом алкоголички. Своё жильё ею было утрачено, зато куплена меховая шапка на рынке. Мол, хочу и могу!
В финале ей предлагают лечение в московской клинике. Эксперты с пафосом убеждают, мол, таких денег, каких это стоит, она в своей жизни никогда не видела, а тут предлагают бесплатно. Широкий жест. Но та говорит, что подумает. И всем становится понятно, что думать не будет, ибо не может.
Или вот анонс другого сюжета: "Светлана Новичкова из подмосковной Лобни просит помочь её дочери Диане избавиться от алкогольной зависимости, в противном случае двое её детей могут оказаться в детском доме. По словам Светланы, дочь не работает, детские пособия пропивает, ведёт разгульный образ жизни и держит в страхе всю семью". Сама же Диана говорит о себе как о прекрасной матери. Вот только близкие её не понимают.
В другой программе 18-летняя девушка требует лишить свою мать родительских прав в отношении младших детей. Дескать, та ведёт разгульный образ жизни и оставляет их одних. Позже нарисовался отец одного из малышей.
Сейчас активно используется и тематика, связанная с СВО. Например, погиб молодой парень. На выплаты претендуют тётя (которая утверждает, что занималась воспитанием) и отец. У того давно новая семья, с сыном практически не общался. Чья корысть корыстней?
Весь этот и подобный ему трэш-контент вызывает жуткое отвращение, но разбор семейных дрязг затягивает, будто трясина. Дело не в ханжестве. Но возникает вполне резонный вопрос: зачем?
Ради рейтингов? А трэш — рейтинговое зрелище. Общество давно уже разучилось воспринимать подлинных героев и героику, видя во всём обман, а тут, мол, настоящее. Демонстрация уродств, шоу уродов — давняя человеческая забава. Пипл хавает. Так сейчас не говорят, но это подразумевается.
Для чего? Ради дидактического посыла, чтобы показать исправление? Излечение через шок и отвращение к самим себе? Сомнительно. Скорее, чтобы зафиксировать тот самый образ человеческого дна и накрыть его железобетонной плитой, из-под которой не выбраться. Лишить надежды.
У нас много говорят о семейных ценностях, но тут на каждом шагу семья-аномалия, семья-ужас. Так и возникает подспудно вопрос из девяностых: зачем плодить нищету? Опять же мы помним про демографию, про демографическую яму, или катастрофу. Но как транслируемый телевизионный посыл, систематически облучающий широкую аудиторию, на это работает? Ума не приложу.
Впрочем, думается, всё это вторично. Семья, демография и так далее. Первичен всё тот же идеологический посыл, лежащий в основании постсоветской реальности, объясняющий и легитимирующий её. Концепция жёсткой дифференциации общества. Разделение на активное, действующее, прогрессивное меньшинство — элиту, которая имеет положенное, в том числе по генетическому праву. Это попросту лучший человеческий материал. А с другой стороны — народ, который вывели из резервации в советские годы и который, как нам доходчиво рассказали, тут же стал устилать свой путь трупами и строить ГУЛАГ.
Вот и поддерживается главный постсоветский нарратив, устанавливающий общественный статус-кво. Для этого и нужна бесконечная демонстрация человеческого бестиария. Чтобы простой человек знал свой шесток и не претендовал на большее, не помышлял о справедливом обществе и не замечал увечности существующего. В конце концов, он во всём виноват.
