"ЗАВТРА". Николай Михайлович, сегодня мы поговорим о наших выдающихся разведчиках, Героях России Моррисе и Леонтине Коэн. Каковы истоки их жизненного пути?
Николай ДОЛГОПОЛОВ. Моррис Коэн родился в Нью-Йорке, его родители покинули Украину ещё до его рождения, поэтому Морриса можно считать настоящим ньюйоркцем. Жизнь Леонтины складывалась иначе: она была этнической полькой, её родители жили в той части страны, которая переживала тяжёлые времена, — не хватало еды и средств, население подвергалось притеснениям. А потому, как и многие в начале XX века, они приняли решение эмигрировать в США.
Если родители Морриса были людьми мягкими и доброжелательными, то у Леонтины ситуация оказалась сложнее: она не общалась с отцом и просила не упоминать о нём, с матерью отношения также оставались напряжёнными. Уже в тринадцать лет она ушла из дома, стараясь самостоятельно обеспечивать своё существование.
Моррис и Леонтина были убеждёнными коммунистами. Сегодня об этом нередко говорят с иронией, но в ту эпоху их выбор воспринимался иначе, поскольку мир уже был разделён на два лагеря: с одной стороны, наступала нацистская Германия, с другой — предлагалась коммунистическая альтернатива, и люди определялись, к какой стороне примкнуть.
"ЗАВТРА". Существовал и капиталистический путь, но многие всё же склонялись к красному лагерю.
Николай ДОЛГОПОЛОВ. Речь шла не столько о выборе лагеря, сколько о стремлении поддержать Советский Союз, независимо от идеологической окраски. Коэны познакомились на коммунистическом митинге, и Моррис пригласил Леонтину в кафе. Вскоре товарищи по партии призвали его отправиться в Испанию, и он, давно к этому стремившийся, согласился. Он был активным участником коммунистического движения, распространял партийную прессу, участвовал в создании Лиги молодых коммунистов США, затем вступил в компартию. Таких людей в США было немного: компартия не пользовалась особой поддержкой, её члены старались не афишировать свою принадлежность к ней, однако Коэн находился на виду и скрыть этого не мог. Леонтина разделяла его взгляды и также состояла в партии.
Когда началась война в Испании, которую ряд историков рассматривает как преддверие Второй мировой, противостояние уже носило международный характер: Германия и её союзники поддерживали франкистов, Советский Союз и сторонники республиканцев выступали на другой стороне. Коэн счёл невозможным оставаться в стороне, Леонтина также хотела поехать, однако в Испанию отправился только он. В то время американцам было крайне сложно выехать в зону боевых действий, поскольку законодательство запрещало участие в независимых военных формированиях, поэтому приходилось менять фамилии. Первой фамилией, которую взял Коэн, стала Альтман — она принадлежала его другу, такому же еврею и коммунисту, одолжившему ему документы. По ним Коэн долгим и сложным путём добирался до Испании вместе с группой американских коммунистов. Ночью, рискуя сорваться со скал, они перешли границу и оказались в Испании. Военные сборы были недолгими: уже через несколько дней их отправили на фронт. Здесь Коэн проявил себя смелым и принципиальным человеком: он стрелял из старинной винтовки российского производства в то время, когда немцы уже были вооружены автоматами. Республиканцы терпели поражение, и Коэн болезненно это переживал, многие его друзья погибли, сам он оказался тяжело ранен.
Он рассказывал, что тогда его впервые вытащили из беды русские. Во время одного из сражений республиканцы могли вытеснить франкистов из ряда стратегических пунктов, но этого не произошло: они отступали, на поле боя осталось множество раненых и убитых. Тяжелораненого Коэна положили среди погибших. И тут произошло почти чудо: подоспел советский танк. Многие наши машины были сожжены франкистами, у которых имелось более современное вооружение, но этот уцелел, а вместе с ним выжил Моррис Коэн. Его положили на броню, он рассказывал, что очнулся и цеплялся за неё из последних сил. Люди падали, оставаясь на поле боя, а он удержался.
Когда его доставили в госпиталь под Барселоной, было решено, что из-за тяжёлых ранений ног необходима ампутация. Однако один врач предложил попытаться его спасти, хотя остальные считали это невозможным, и в итоге была сделана сложнейшая операция, сохранившая Моррису ноги. Он лежал на каких-то кирпичах с настилом и смотрел, как люди умирали или выздоравливали, уступая место другим. Выбор был прост: либо умереть, либо выбраться. Коэн выбрался, и его сразу приметила советская разведка: он был человеком убеждённым, коммунистических взглядов и не был склонен к унынию.
Коэн рассказывал мне об одном эпизоде, который у многих моих коллег вызывает сомнения. По его словам, в советскую разведывательную школу, находившуюся в нескольких десятках километров от госпиталя, их везли лежащими в кузове грузовика, совершавшего челночные рейсы.
Я спросил, сколько человек было привлечено, он ответил, что это были люди, которых разведка сочла подходящими, разговор вёлся прямо, многие отказывались, тогда как он согласился сразу, с первого же вопроса.
Здесь, по сути, начинается настоящая разведка, потому что стало очевидно: республиканцы проиграли не только на поле боя, но и идеологически; начались внутренние распри, выяснения, кто прав и кто главный. И, как вспоминал Коэн, на это уходило слишком много сил и времени. Он и его товарищи откликнулись на призыв Долорес Ибаррури, которая обратилась к бойцам Интернациональных бригад (в их рядах был и Коэн) со словами благодарности и просьбой возвращаться домой. В действительности домой вернулись лишь немногие, значительная часть американцев погибла.
У Морриса был предмет, который он называл вещественным паролем, — обычная расчёска, разломленная пополам: ему дали одну половину и объяснили, что в Нью-Йорке его найдёт человек с другой половиной, и это станет знаком для доверительного разговора. Некоторое время Коэн не мог устроиться на работу, и в итоге его вместе с товарищем по партии с трудом приняли на должность, схожую с работой вахтёра, в советском павильоне Всемирной выставки в Нью-Йорке.
Однажды к нему подошёл молодой человек, студент, и предложил пообедать или поужинать. Коэн согласился, не понимая, что происходит: он не знал, кто это, но юноша произвёл приятное впечатление. Оперативный псевдоним у него был Твен — это был Семён Маркович Семёнов, наш разведчик. Во время встречи он показал вторую половину расчёски, и обе части совпали.
Коэн начал работать сначала в одиночку, затем собрал группу товарищей, в основном коммунистов (хотя, насколько можно судить, был и один сочувствующий). Они стали собирать важные для советской разведки сведения об американской военной промышленности, причём многие из них действительно работали на оборонных заводах.
На одном из таких предприятий работала и Леонтина. Моррис, получив разрешение у советских товарищей, решил рассказать Леонтине о своей деятельности и привлечь её к работе. Это было не столько вербовкой, сколько вовлечением человека, искренне разделявшего идеи социализма. Леонтина согласилась, и её приняли в группу. Позднее эта группа получила название "Волонтёры". Это происходило накануне войны. До 1942 года Морриса не призывали в армию, считая неблагонадёжным из-за политических взглядов, однако затем передумали, и с ним произошёл ещё один примечательный эпизод. Его направили на Аляску, где он работал рядом с советскими специалистами: лётчики и механики перегоняли самолёты из США в Советский Союз, а местный аэродром служил перевалочным пунктом.
"ЗАВТРА". Расскажите о работе Коэнов вместе с Абелем и Соколовым.
Николай ДОЛГОПОЛОВ. Абель был одним из лучших. Будучи аналитиком, он направлял Морриса на верный путь, обучая искусству разведки. Всё строилось на личном примере: он показывал, как уходить от наблюдения, как приходить на явку, как организовывать встречу, и Коэн, учась на ходу, вскоре стал очень хорошим учеником. Здесь Абель был сменён другим человеком, очень мне близким и хорошо знакомым, — Юрием Сергеевичем Соколовым.
Соколов с Коэнами подружился, они многое сделали вместе. Был случай, когда он, нарушив правила конспирации, пришёл к ним домой без предупреждения, застав Леонтину и Морриса в пижамах, чтобы срочно сообщить: им необходимо бежать из Америки. Лона была поражена, а Моррис, оставаясь недовольным, говорил, что они могут, перейдя на нелегальное положение, быть полезными своей стране — Советскому Союзу.
Но делать этого было нельзя: они, возможно, уже были засвечены, поэтому им пришлось выезжать сложным маршрутом, получая с помощью Соколова документы, подгоняя их под свои личности, исправляя данные и переклеивая фотографии. Это была сложная работа. Их вывезли в Мексику, а затем в Европу, откуда они с огромными трудностями добирались в Советский Союз.
В 1950-е годы американцам нужна была специальная виза в паспорт для того, чтобы попасть в социалистическую страну. Она выдавалась только в американских представительствах — либо в США, либо в посольствах на территории других стран. Казалось бы, сложностей нет: Коэны были настоящими американцами с настоящими паспортами, хоть они и сменили несколько фамилий в пути. Возник вопрос, как действовать, ведь лететь на самолёте было невозможно: контроль в аэропорту был очень строгим.
На железной дороге и на переправах можно было попытаться избежать строгого контроля, поэтому они решили ехать в сторону Чехословакии поездом. Они успешно пересекли Швейцарию, но затем их остановили немецкие пограничники при въезде в Западную Германию. Ситуация была такой, что они оказалась на грани провала: американцев на границе не было, а задержавшие их немцы сообщили, что с ними будут работать их соотечественники. Лона устроила скандал, требуя объяснений и заявляя, что они американская делегация. У них была фиктивная бумага о поездке на конгресс. Было видно, что это подделка, которая могла навредить, однако они всё равно её предъявили.
Тогда вызвали американского сержанта, который стал звонить в консульство, — это было опасно, поскольку их могли искать и появление там означало бы конец их путешествия. К счастью, была суббота и консульство не работало. Утром сержант снова звонил и даже связался с высоким начальством, и в этот момент стало ясно, что ситуация приобретает критический характер. Генерал, который должен был принять решение, уехал на выходной. И тогда кто-то вдруг предложил выпить.
Они пили вино "Молоко любимой женщины" (которое было популярно и у нас), и, как рассказывал Моррис, бутылки опустошались одна за другой. Немцы напились, сержант спешил (его ждала женщина), и он всё-таки решился посадить их на поезд. Через два дня они были уже в Праге, которую тогда называли "Златой". Оттуда они добрались до Москвы, где их никто не встретил. Они поехали в гостиницу "Националь". Попытки расплатиться долларами вызвали опасения у персонала, поскольку их хранение считалось серьёзным преступлением, и в итоге Коэны договорились на минимальное обслуживание. Позже к ним пришли товарищи, они встретились, и, как говорил Моррис, уже пили напитки покрепче. Вот так они попали к нам.
"ЗАВТРА". Итак, Коэны в Москве готовятся к своему новому заданию. Но перед этим я хочу, чтобы вы вспомнили эпизод, когда Леонтина участвовала в Манхэттенском проекте, получая информацию от Персея, нашего разведчика.
Николай ДОЛГОПОЛОВ. Персей не был нашим разведчиком — он был нашим агентом. Наш разведчик — это советский человек, а наш агент — это тот, кто помогает нашему советскому разведчику. И такой у нас был. Молодой парень, немного за двадцать, очень странный юный гений, ходивший по лаборатории Лос-Аламоса в шортах и ермолке. Потом, когда всех этих молодых ребят-учёных заставили надеть форму, он демонстративно её не надевал, и Оппенгеймер, отец атомной бомбы, руководитель Манхэттенского проекта, его прощал. Вот таким был наш агент. Когда в разговоре с Моррисом я сказал слово "агент", он меня поправил: "Это не агент, это друг". Никто не знал, как его зовут. У нас в разведке он был известен под многими псевдонимами: Млад, Персей и Стар.
В 1943 году, когда Моррис находился на Аляске, нашему легальному разведчику Яцкову, работавшему под дипломатической крышей, пришлось направить Леонтину (Лону) на курорт в район Лос-Аламоса для установления связи с Персеем. Она действительно часто болела, у неё были очень слабые лёгкие, и, взяв справку от врача, Лона отправилась в Альбукерке, поскольку ехать в сам Лос-Аламос было опасно. Неясно, где именно был разработан этот план — в Москве или в нашей агентуре в Штатах (скорее всего, в Центре), однако было условлено, что неизвестный ей Персей должен прийти в воскресенье, а встреча должна состояться у фонтана возле церкви. Ему нужно было иметь при себе жёлтый пакет с сомом, и рыбий хвост должен был торчать из пакета.
Лона пришла к фонтану в первое воскресенье, затем во второе, а затем и в третье. Становилось опасно, она могла засветиться, её уже спрашивали, что она здесь так долго делает, у неё заканчивался отпуск, но в следующее воскресенье она решила выйти в последний раз. Можно представить, что это значит для разведчика — выходить на встречу и каждый раз опасаться провала, а таких выходов у неё было уже три.
Она понимала, что её напарник, неизвестный ей человек, мог быть арестован, мог выдать её, что за ним могли следить, но она рискнула и вышла в четвёртое воскресенье. Она ходила довольно долго, приглядывалась, слежки не было, хотя её предупреждали, что город наполнен агентами и полицией, потому что лаборатория Лос-Аламоса находилась под строгим контролем — её сотрудникам разрешалось выходить оттуда лишь раз в месяц.
Вдруг она увидела молодого человека в красном, идущего по дорожке, и сразу поняла, что это он. Они обменялись паролями и оба от волнения ошиблись, но признали друг друга. В тот день ей передали материалы, которые она должна была отвезти в Нью-Йорк своему куратору.
"ЗАВТРА". А что стало с Персеем и можно ли назвать его имя?
Николай ДОЛГОПОЛОВ. В 1994 году я задал Моррису вопрос: "Кто такой Персей?" Он посмотрел на меня и сказал: "Кроме меня, об этом знают, наверное, три, а может быть, четыре человека. Я никогда вам этого не скажу". Я спросил: "Он жив?" Он ответил: "Может быть". И я понял, что жив. По разным каналам, читая американские материалы, я пришёл к выводу, что этот человек действительно жив, и путём долгих размышлений определил, кто он. Когда я сообщил об этом экспертам из пресс-бюро Службы внешней разведки Российской Федерации, они сказали, что это похоже на правду. Более того, было понятно, что этот человек уже вышел из тени. Он был жив, хотя и тяжело болен, но не так тяжело, как Моррис, который умер в 1995 году.
"ЗАВТРА". Возможно ли всё-таки озвучить имя этого человека?
Николай ДОЛГОПОЛОВ. Его имя — Теодор Холл. Он был коммунистом, инициативником, который по собственной воле вышел на связь с другой страной и предложил нашим разведчикам через одного американца передать секреты атомной бомбы. Американцы стали подозревать его уже после войны. Холл упирался как мог, утверждал, что ничего не делал, что находился в Лос-Аламосе по приглашению Оппенгеймера, и тот это подтверждал.
Начались официальные допросы, но доказательств не было, и тогда Холл понял, что в Америке ему не жить: шла кампания маккартизма, массовые преследования и обвинения в антиамериканской деятельности. Он вместе с женой, своей идейной спутницей, переехал с детьми в Лондон, затем во Францию, стал известным учёным, отошёл от физики в пользу химии, но в конце концов его имя стало известно. Холл за свою жизнь дал два интервью. Первое — крайне короткое, уже на исходе болезни, когда он страдал неизлечимым раком. Когда журналистам всё же удалось получить от него комментарий, он сказал, что считать его шпионом неверно.
Второе интервью он дал также незадолго до смерти. Тогда он произнёс: "Хорошо, считайте меня шпионом. Но можно ли назвать шпионом человека, целью которого было установить мир на земле и удержать мои родные Соединённые Штаты от столкновения с Советским Союзом? Я сделал всё, чтобы этого не произошло. Во многом благодаря мне был установлен тот самый атомный паритет, о котором мы сегодня говорим и который оказался столь необходим. Что вы хотите — чтобы я этого не делал? Я это уже сделал, и, если бы у меня была возможность повторить, я поступил бы так же". Таков был Теодор Холл, человек, с которым наша разведка впоследствии прервала связи. И это, вероятно, было к лучшему, поскольку любая попытка контакта могла привести к его разоблачению и аресту.
"ЗАВТРА". Да, в случае с Фуксом всё закончилось иначе: его арестовали британцы, когда он прибыл в Англию после завершения Манхэттенского проекта. Холлу, можно сказать, повезло.
Николай ДОЛГОПОЛОВ. Холлу очень повезло.
"ЗАВТРА". Продолжим же разговор о Коэнах, которые оказались в Москве перед своим новым заданием. Это интересно, потому что следующий этап — Лондон.
Николай ДОЛГОПОЛОВ. Нет, сначала была учёба в Советском Союзе, в группе подготовки нелегалов. Моррис и Леонтина уже многое знали, поэтому обучение шло быстро: им нужно было изучить технику разведки, а Леонтина должна была овладеть навыками радистки.
Это очень сложная профессия, хотя некоторым она даётся легко: например, Геворк Андреевич Вартанян говорил, что освоил её сразу. Леонтина же испытывала трудности и даже считала, что не справится, но с ней терпеливо занимались, и в итоге она овладела этим навыком. Они прошли подготовку и работали в нескольких странах, выдавая себя за выходцев из Польши: некоторое время жили в Варшаве, до этого побывали в Париже, затем их перебросили в другую страну, а потом в Швейцарию, где они получили паспорта на фамилию Крогер и под этой фамилией находились в Великобритании вместе с нашим нелегалом Кононом Молодым.
Они проработали там шесть лет, что было значительным сроком, поскольку могли раскрыться в любой момент. У них сложились хорошие отношения с окружающими, в то же время их разведывательная роль была значительной: всё, что добывал Конон Молодый, они оперативно переправляли в Москву, а Моррис заводил знакомства и работал с людьми, представлявшими интерес для разведки. Закончилось всё трагически.
"ЗАВТРА". Следует отметить, что они передавали, в частности, документы по военно-морскому флоту Великобритании.
Николай ДОЛГОПОЛОВ. Нельзя утверждать, что именно разведка решила исход атомного противостояния, но и нельзя отрицать значение её усилий. Речь не шла о полном знании британского флота, однако было получено многое, прежде всего по американскому и английскому флотам, причём английский флот тогда был чрезвычайно силён.
Были получены сведения о новейших разработках, в том числе о подводной лодке, об опознавательных сигналах "свой — чужой", о способах обнаружения шума и ухода от него и о многом другом. Эти данные поступали через агентов, которые не знали ни Леонтину, ни Морриса, но были знакомы с Кононом.
Ситуация изменилась, когда польский военный разведчик, знавший о работе на польские спецслужбы одного из служащих в Портсмуте, завербованного в Варшаве, перешёл на сторону противника. Речь шла о человеке по фамилии Голеневский. Он передал сведения американцам в обмен на убежище и возможность выезда, после чего начались поиски, которые привели к Конону Молодому, а затем и к Моррису с Леонтиной. Суд прошёл стремительно.
Несмотря на то, что Конон Молодый взял всю ответственность на себя, заявив, что лишь поддерживал дружеские отношения с Крогерами и использовал их в своих целях, и утверждая, что они не знали сути происходящего, суд не принял его показания во внимание. Этот шаг не повлиял на исход дела: ему назначили 25 лет заключения.
Английский суд не учёл этих обстоятельств: Морриса, действовавшего под фамилией Крогер, приговорили к 20 годам с добавлением ещё пяти, Леонтину — к 20. Их содержали в разных тюрьмах, условия были крайне тяжёлыми, и в итоге они провели в заключении почти десятилетие.
Моррису приходилось несколько легче, чем Леонтине, насколько вообще допустимо говорить о лёгкости в таких условиях. На неё оказывалось постоянное давление, её воспринимали как слабое звено. Следственные методы не дали результата, и было решено воздействовать на неё через сокамерниц: Леонтину поместили к психически больным женщинам, где она подвергалась нападениям и была вынуждена защищаться, — дело доходило до кровавых драк. Надзиратели вмешивались лишь в критические моменты, после чего всё повторялось. Со временем ей удалось отстоять своё пространство, к ней перестали приближаться, однако это потребовало колоссальных физических и психологических усилий.
Разлуку пара переносила тяжело. Сохранилась обширная переписка Леонтины и Морриса, а также письма Молодого, которыми они обменивались, и эти тексты отличаются особой эмоциональной силой. Молодого обменяли гораздо раньше, поскольку советская сторона не могла напрямую вмешаться в судьбу Коэнов: формально "Крогеры" считались поляками, поэтому пришлось действовать через польские спецслужбы. Польская сторона пошла на сотрудничество, и в тесном взаимодействии с Советским Союзом был организован сложный обмен. Речь шла о человеке по фамилии Брук, молодом специалисте, хорошо владевшем русским языком и обучавшемся в Советском Союзе.
Он был убеждённым антисоветчиком, осуждённым за хранение большого количества запрещённой литературы, что влекло за собой срок около пяти лет. Однако в ходе следствия он сделал признание, после которого ему грозило уже до десяти лет лишения свободы, о чём сообщили британской стороне. Разница между этими сроками была существенной, но в итоге британцы пошли на переговоры. В результате, при посредничестве польской стороны, был осуществлён обмен. Получение советского гражданства далось им с большим трудом. В дело вмешался Суслов, и, когда к нему поступило ходатайство, поддержанное разведкой, о предоставлении гражданства Коэнам, он наложил категоричную резолюцию, указывая, что, действуя под польским прикрытием, они не могут рассчитывать на автоматическое получение советского гражданства. Это стало серьёзным ударом.
Тогда Андропов, минуя Суслова, обратился напрямую к Леониду Ильичу. Брежнев, человек, прошедший войну и сочувствовавший людям с подобной судьбой, принял решение немедленно и распорядился удовлетворить просьбу. Документ был оперативно согласован, и Суслов, честняга, поставил на нём свою подпись.
"ЗАВТРА". Чем они занимались после этого?
Николай ДОЛГОПОЛОВ. Рассказывали свою историю, учили новое поколение разведчиков, жили в доме на Большой Бронной. Дом был специальный, для высокопоставленной советской интеллигенции. Там жили Юрий Никулин, Ростислав Плятт, Святослав Рихтер, Надежда Надеждина, в основном народные артисты, и в таком окружении Коэны прожили долгие годы, вплоть до самой своей кончины.
Беседовал Александр Марков
На фото: советские разведчики американского происхождения Леонтина Владиславовна (оперативный псевдоним Хелен Крогер) и Моррис Генрихович (оперативный псевдоним Питер Крогер) Коэны
