Прошлое смешивая с настоящим, закручивается стих, туго исполненный, переливающийся соком жизни, как виноградная гроздь, вместе – перехваченный лентами ностальгии:
В глазах не слезы — просто брызги
прозрачных мыльных пузырей.
Стою, осилив путь неблизкий,
в знакомом сызмальства дворе.
Малец пускает с крыши в небо
шальные мыльные шары.
Перемешав и быль, и небыль,
сверкает радуга игры.
А. Шуралёв вовлекает в энергию стиха, благородно заражая своим миром, давая возможность сопоставить читателю свой онтологический опыт с тем, который, переосмысливая стихом, предлагает поэт.
Разные поэтические образы мира открывает апрельский номер журнала «Москва».
Вот П. Щербаков – окрылённо легко ищет сходство между собственными поэтическими стремлениями и игрой ветра, желающего нечто поведать миру:
Не ремесло и не игра,
А только холодок по коже.
И ветер с самого утра
До ночи самой хочет тоже
Сказать о том, о чем и я
Сказать хотел бы, вероятно,
Но недостаточно чутья
Для возвращения обратно
В стихию, в голос, в тишину…
В тишину, из которой рождаются созвучья, круги соединяются, Уроборус вечности всегда кусает собственный хвост…
Грустной конкретикой полны стихотворения Д. Бобылёва, и такая – опустошающая, тем не менее дающая возможность развернуться произведению конкретика, оправдана – этой возможностью:
Вот Владимир Витальич с дровами стоит,
Рыжий пес что-то роет в снегу.
Долгий взгляд и небритые щеки твои
Я на фото увидеть могу.
А еще, если карточку переверну,
Прочитаю простые стихи,
Как тоскливо и скучно тебе одному
Вековать по местечкам глухим.
Ты на фото не знаешь, что дом твой сгорит,
Что от водки истлеет душа.
Что когда артиллерия заговорит,
То не скажет тебе ни шиша…
Вместе – искры эмоций, оттенки, полутона, и – жёсткая, шероховатая, как доска, правда действительности.
Жизнь свою исследуя стихом, А. Галамага энергичен и точек, и, словно противопоставляя обыденность житья неистовости вечной устремлённости, квантам острого движения, декларирует:
Блажен, кто умер, думая о Боге,
В кругу благовоспитанных детей.
А я умру, как гонщик, на дороге,
С заклинившей коробкой скоростей.
Я равнодушен к почестям, наградам,
К тому, чтоб их любой ценой добыть.
Но раньше ты была со мною рядом,
И я с тобой — не мог не победить.
А открывается номер подборкой стихотворений П. Кошеля, приуроченной к 80-летию поэта:
Как странно читать на чужом языке
стихи, что писал я в корейском бараке,
а рядом бесхозные грызлись собаки
и пьяный Огарышев спал на песке.
Гудел океан и под вечер стихал,
и звезды в окне становились приметней,
и я со всей мощью семнадцатилетней
бросался к своим гениальным стихам.
Густ глагол поэта, жизнь, плотно излитая в строки бушевавшей некогда плазмой, воспринимается, проходя, по-другому, и гениальность стихов себя, семнадцатилетнего, отливает уже ироническим отношением к себе же…
Страстно льётся лирическое признание: столь же нежное, сколь и стремительно исполненное:
Не хватит жизни расплатиться
за эти улицы, где след,
твой быстрый след легко струится
и сходит медленно на нет,
за воздух из цветного ситца,
за то, что умирать легко,
не хватит жизни расплатиться
за шорох платья твоего.
Духовные пласты русской поэзии неисчерпаемы – подтверждает апрельский номер журнала.
