Чёрные чары чудовищной, индивидуальной власти, гипнотизирующей само людское пространство, и завораживающей носителя оной, характеризует через деталь, отдельность её, вместе – включённость каждой в мировой простор:
Он здесь бывал: еще не в галифе —
в пальто из драпа; сдержанный, сутулый.
Арестом завсегдатаев кафе
покончив позже с мировой культурой,
он этим как бы отомстил (не им,
но Времени) за бедность, униженья,
за скверный кофе, скуку и сраженья
в двадцать одно, проигранные им.
Спокойный финальный раскат стихотворения, отдающего греческой трагедией, завораживает именно этой стёртостью всего, невозможностью воскресения:
Он пьет свой кофе — лучший, чем тогда,
и ест рогалик, примостившись в кресле,
столь вкусный, что и мертвые «о да!»
воскликнули бы, если бы воскресли.
Потом, в позднем стихотворение о власти «Резиденция» Бродский словно припечатывает её, власть, финальным всплеском: будто она – злая колдунья, сделавшая убийцей отца-тирана, уже равнодушно зевающего ото всего:
…И ничто так не клонит в сон,
как восьмизначные цифры, составленные в колонку,
да предсмертные вопли сознавшегося во всем
сына, записанные на пленку.
И. Бродский шёл к странной монотонности, к слиянию фраз-строк в целые периоды, и, насыщая строки разнообразием деталей, творил исторические полотна так, будто, бывши их свидетелем, понимал быстротечность…даже огромной трагедии, и чувствовал, как история медленно засыпает пеплом даже грандиозные картины:
И с каждым падающим в строю
местность, подобно тупящемуся острию,
теряет свою отчетливость, резкость. И на востоке и
на юге опять воцаряются расплывчатость, силуэт,
это уносят с собою павшие на тот свет
черты завоеванной Каппадокии.
Завоют или нет Каппадокию – в принципе неважно: как мыши, приходящей через тыщу лет в угол империи то, что она не вернётся в нору:
И останется торс, безымянная сумма мышц.
Через тысячу лет живущая в нише мышь с
ломаным когтем, не одолев гранит,
выйдя однажды вечером, пискнув, просеменит
через дорогу, чтоб не прийти в нору
в полночь. Ни поутру.
Бродский - мастер словесных формул, постоянный данник мысли: Вещь есть пространство вне, коего вещи нет.
Сгущённое до предела определение вещи – отдельного фрагмента мира.
Или – Ибо нет одиночества большего, нежели память о чуде…
Только со свидетелями подлинных чудес не поговорить, ибо не зафиксированы нигде доподлинно, никогда…
Как жития святых – скорее мечты о святости, нежели подлинная фиксация былого.
Бродский, разработавший собственные мелодии, завороживший ими поколение… другое… но заворожённость сходит на нет постепенно: хотя стихи продолжают петь: одиноким, индивидуальным голосом.
Аура неповторимости, равно сияние сверх-успеха окружали имя Бродского.
Громоздил длинный стихи, переполненные разнообразием мира.
Вытягивал строки предельно.
Отследив полёт ястреба, издающего осенний крик, сам растворился в неизвестном пространстве тотальной безвоздушности...
