От профессора Персикова, замечательно исполнившего роль инструмента судьбы, до Воланда, также обладающего профессорским званием, как и множеством других, расстояние в бездну, и то, как была заполнена бездна, созданная самим же Булгаковым, будет вызывать ещё столько восторгов…
Впрочем, возможна и оценка И. Бродского: Этот господин слишком скомпрометировал себя играми с чёртом…
Допустимо ли – привлекать внимание, более того, сознательно очаровательно творить персонажей нечистой силы?
Сознательно, виртуозно, превращая их чуть ли в национальных героев, известных всем…
Ужасающая мысль – а вдруг Иисус-Иешуа был именно таким?
Ничего чудесного – кроме феноменальной доброты, кротости, уверенности, что возникнет некогда империя справедливости и любви, и убеждённости в том, что все люди, включая звероподобного Марка Крысобоя, добрые…
Ведь внятного ответа: ответа, укладывающегося в земную логику и правду, что собственно изменилось с распятием, воскресением, вознесением мы не получаем.
Получаем – словесные увёртки, которые вряд ли утешат чью-то больную душу, и успокоят нервно вздрагивающее сердце.
Государства остались государствами, и всякая власть, как была насилием, так и продолжает ей оставаться, смерть осталась смертью, болезни болезнями, богатство богатых – самим собой, как и бедность бедных; а изобретение иконостаса – слишком сомнительное достижение, чтобы именовать Василия Великим, о чём бы он ни рассуждал.
Можно отвлечься от тяжёлых, великолепно, до необыкновенной пластики выписанных иудейских страниц романа: открывай их, и войдёшь в древнюю Иудею, - на фейерверках шутовства, гаерства, на коровьевских штуках и проделках Бегемота, на холодных и таких выверенных действиях Азазелло; можно увлечься – всем необычайным этим, завораживающим представлением, развёрнутым в Москве, длящимся бесконечно, ведь разве они страшны – сии представителя нечистой силы?
Мальчишка-книгочей, чтение предпочитающий школе, понимающий, что к добру это не приведёт и контакт с миром затруднён, впервые, в недрах Союза прожив чудесный роман, бродит одинокими своими переулками, мечтая встретиться с ними: весёлыми и всемогущими, наказывающие подхалимов, подлецов, бездарей, помогающих любви, помогающих мастерству.
Мастеру.
Его жалко?
Или – скорее Латунского? у которого был прототип, и, как кто-то заметил, стремясь (что за нелепость!) ниспровергнуть роман – Это неприлично для сведения личных литературных счётов привлекать Бога и сатану.
Как бы то ни было – невероятное обаяние романа, его гипнотизирующую, в том числе в смысле стилистики силу, - не разгадать, не вывести код, да и в литературе русской, сколь не прослеживай тонкие нити, связующие булгаковский текст с Гоголем, или Достоевским, ничего подобного не найти.
Любят даже те, кто литературу вообще не любит.
Прочли и те, кто за жизнь десяток художественных книг одолел.
В массовости есть некоторый изъян, но Булгаков тут не причём.
Булгаков, так мощно и сочно показавший в «Собачьем сердце», сколь чреваты игры интеллектуалов: в том числе туманное облако, овеявшее «богоносца» - с жутким оскалом и вилами, на которые сейчас поднимет непонятно что в деревне, когда все вкалывают, делающего попа.
Уже и делопроизводители из «Дьяволиады» были гипнотичны: кинематографичны чрезвычайно, будто и снималось кино текстом: со всеми этими мельканиями, перемещениями в лабиринте учреждения, неистовством двойников.
Чернеет, матово отливая, ассирийская борода Кальсонера, какой только что не было.
Соблазн экранизаций понятен: хотя и совершенно пуст: язык экранизации не поддаётся.
Или?..
Вдруг можно через композицию кадра, определённым образом устроенные интерьеры, игры оттенков, света и тени передать тушу языка Лескова, или совершенную алогичность вывернутых, и так действующих на сознание строк Платонова?
Никто не пробовал, вероятно.
Но булгаковский язык особенный: он – разный, хотя и абсолютно булгаковский во всех романах; он жильно-ствольный, глагольно-перенасыщенный, мистикой веянья чёрных крыл мерцающий в «Днях Турбиных».
Он – несколько хаотичный, как и невероятный водоворот действа в «Театральном романе».
И он же – феноменален, не поддаётся определениям в Мастере; в общем, роман слоится в зелёных тонах – от нежно вскипающей апрельской дымки до прожилками меченого малахита и насквозь просвеченного изумруда, но иудейские главы другие, здесь – жёлтый: от легко канареечного до литого золота.
Это - если поверить бродяге, вроде Иешуа, Рембо с его сонетом «Гласные», или рассуждениями Годунова-Чердынцева – хотя Набоков едва ли оценил роман.
Или?..
Ревность сказывается: один виртуоз на другого всегда будет смотреть несколько задиристо.
…пока Чарнота, разочаровавшись во всём, помимо выживания, не выигрывает – ярым и нагловатым напором – огромные деньги у Парамоши, но Люську не вернуть, сколько штанов себе не покупай.
Пока вьётся волшебный фейерверк «Зойкиной квартиры», мелькают тени, всё сгущается, Аметистов острит, сгущение предельно, - чтобы распалось в дымку, тени пошутили, представ людьми.
Не всегда ли так со всеми?
Вы полагаете себя живым?
А кого это выносят в плавно выплывающей лодке гроба?
Помилуйте, но неужели, чтобы считать себя живым, нужно непременно сидеть в больничных кальсонах в арбатском подвале.
А всё же Булгаков не согласился бы, наверно, с тем, что на этом свете скучно, господа; скука уходит, если ощущать волны и вибрации неведомого, столь ярко пульсирующие с такой знакомой, осточертевшей материальностью.
