Молодой литератор из Иркутска Павел Пластинин живет на берегах Невы уже больше десятка лет и говорит о том, что как писатель он родился здесь, в Санкт-Петербурге. По образованию он филолог, специалист по Оскару Уайльду, читал его в подлиннике, что приятно удивляет. Его небольшой полуфантастический роман «Нюрнбергская дева», созданный в классическом жанре «романа взросления» и увидевший свет в конце прошлого года, стал событием в литературном мире северной столицы и способствовал возникновению интереса к личности его автора.
- Павел, скажите, пожалуйста: зачем и для кого вы написали свою «Нюрнбергскую деву»?
– Я писал для себя, как и всегда. Когда я пишу, я не предполагаю читателя, зрителя. Поэтому, наверное, часто там оказываются, например, шутки, которые смешны только мне, увы. Но я над этим работаю.
- А как вы воспринимаете читателей?
– Всегда воспринимаю благодарно. Притом, самых разных. Когда человек тебя хвалит, это приятно: значит, человеку понравилось, значит, он разделил хоть немного то, что тебе мило. С той же философией я подхожу и к своему Дзен-каналуДзен-каналу (Литературный бар Павла Пластинина), посвящённому поп-культуре: я не гонюсь ни за какими инфоповодами, всегда пишу только о том, что мне интересно. И далее если находятся люди, которым это отзывается, welcome – давайте дружить. Если человек критикует конструктивно, к этому интересно прислушаться. Человек нашёл у тебя некие недостатки, и сейчас расскажет, почему так. Ну, а если человек «критикует» на эмоциях, брызжет слюной и раздувает капюшон, как ящерица, это тоже отдельно интересно – как цирковое представление. Самое обидное – равнодушие. Я опасался того, что найдутся люди, которые прочтут «Нюрнбергскую деву» и забудут. Но пока таких нет. Он делит всех 50/50 – половине очень нравится, половине очень не нравится.
- Вы воспринимаете себя последователем какой-либо школы в литературе? У кого вы учились строить фразу, строить сюжет?
– Тут две касты литературных учителей: «мёртвые белые мужчины», классики, и «живые белые мужчины», с которыми я непосредственно общаюсь. В этом плане я ценю своих учителей по литературному клубу «Дерзание» – Алексея Анатольевича Шевченко и Романа Сергеевича Всеволодова – которые вот уже десять лет наставляют меня во литературе, а также замечательного санкт-петербургского поэта, историка и прозаика Евгения Валентиновича Лукина, с которым я познакомился не так давно, но он уже оказал на меня влияние. Из «великих мёртвых» – это Бодлер, Рембо, Оскар Уайльд, Ирвин Шоу, Тютчев, Гумилёв, Маяковский, Башлачёв. Имя им легион – как филолог я читал много чего, а всё, что ты так или иначе, прочёл или услышал, накладывает серьёзный отпечаток на твоё творчество.
- А из музыки?
– Тут тоже масса любимцев – от классики и до последних артистов. Мне близка позиция Верлена, что литература должна звучать, как музыка. Отсюда моя любовь к ассонансам, к аллитерации. А любимцев умру перечислять: Бах, Корелли, Верди, Леонкавалло, Дебюсси, Queen, The Rolling Stones, Серж Генсбур, «Агата Кристи»...
- Что сейчас происходит в русской и мировой литературе на ваш взгляд?
– Главная трагедия русской литературы в том, что после 1917 года она раскололась, по сути, на три литературы: официальная советская литература (соцреализм), неофициальная советская литература («непечатки») и литература русского зарубежья. А когда случилась Перестройка, во-первых, все эти три сферы начали друг в друга проникать, появилась «возвращённая литература». Я уже молчу о том, что тогда вся западная культура, копившая знания несколько десятков лет, вылилась на головы советских граждан, как из самосвала, если не сказать, как из машины ассенизатора. И вот уже больше 30-ти лет люди, занимающиеся искусством в поле русской культуры, и потребители оного, ходят, как ёжики в тумане после всех этих тектонических сдвигов. В какой-то момент опорой для нас стал постмодерн: он, как тот костыль с картин Сальвадора Дали, который вроде и держит тебя, а вроде и нет. Сплошные симулякры. Но то, что происходит последние лет пять в литературе, становится всё более интересным. Правда, происходит это не в элитарной литературе, а в литературе массовой. Очень много открывается и перерождается интересных жанров в молодёжном чтиве. Развитие фэнтези, формата «young adult». Мне кажется, в связи с тем, что в литературу постепенно проникает поколение «Z», со всеми его техническими новшествами, начнётся что-то новое. Я наблюдаю это даже по своим коллегам по перу. Приходит новая пора экспериментов. К чему она приведёт и насколько будет длительной – время покажет. Я склонен смотреть на это с очень сдержанным оптимизмом. Но следует признать, что некоторое время у нас не будет той самой «великой литературы», что остаётся в веках. У нас уже были подобные периоды безвременья, скажем, в 1880-1890-х годах, когда русская литература не более, чем тлела – когда старшие реалисты выдохлись, а Серебряный век ещё не наступил. Другое дело, что в обществе тенденция к стремительному, как пике бомбардировщика, отходу масс от Слова ведёт нас в странные сферы… Я ведь работал учителем-словесником. У детей возникает вопрос к учителям литературы: а зачем мы вообще этим занимаемся? На меня сидит и смотрит человек, которому завтра в институт, и искренне не понимает, зачем читать книжку толщиной в 300 страниц, если можно прочесть краткое содержание. Я говорю ему: это не то же самое! Многие культурные феномены для них уже не очевидны. Как-то я с одним шестым классом «по сусекам» наскребал, как звали четырёх мушкетёров, кто такие Дракула и Чудовище Франкенштейна. Для меня и моих сверстников в их возрасте это были очевидные вещи, а для современных детей – уже нет. Я говорил им: дайте тексту вас увлечь, дайте ему шанс. Нельзя подходить к произведению искусства с предубеждением. К человеку можно. Даже нужно. А к книге или фильму – нет.
- Но сейчас много молодых начитанных людей…
– В Интернете они, по крайней мере, могут как-то консолидироваться. А если брать школу как срез общества, то читающие и погружённые в культуру дети там, как правило, одиночки. Среди них когда-то были вы, когда-то был я. Литература – это не командная игра.
- Большинству людей, мне кажется, вообще не интересно, о чём произведение искусства, в частности, музыка. Они воспринимают её как звучание, но не как образ. А ваше мнение?
– Я когда-то слушал интервью Александра Градского, где он дал отповедь на тему, что музыка не изобразительна. А это человек академически обученный музыке. Сколько людей столько и мнений. Это касается всего, в том числе, например, философии. Гегель считается светилом и одним из важнейших мыслителей, а Шопенгауэр в грош его не ставил. Методы Гегеля действительно оказались плохо приложимы к реальной жизни, но в обучении диалектический метод. Например, когда человек учит историю: там без Гегеля не обойтись. Через его триаду «тезис-антитезис-синтез» я учил детей, идущих на олимпиады по литературе, писать аналитические сочинения. А в остальных случаях – тут каждый выбирает для себя!
- Я полностью согласен с Шопенгауэром: Гегель – идиот. А вот Эдуард Лимонов считал русскую литературу ХIХ века, которой многие увлекаются и гордятся, источником «трупного яда»: «тошнотворные барышни и гусары» и «тургеневские девушки» вызывали у него стойкое отвращение. Может быть, действительно, это искусство оказалось вторичным и недолговечным и просто уже умерло – в отличие от Гомера или Шекспира?
- Я бы не был столь категоричен. В девятнадцатом столетии русская литература оказывала серьёзное влияние на общеевропейскую. С большим интересом к ней относился тот же Уайльд, написавший, что ожидает Христа с севера, сиречь, из России. Полагаю, мы уже немного устали от своих классиков. Глаз замылился. Вот, скажем, группа The Beatles. У меня была стойкая непереносимость этого коллектива в юности. А сейчас слушаю с удовольствием и думаю: а чего же мне так не нравилось? Ответ прост: с самых юных лет слушаешь речи о величии «битлов», и уже формируется стойкое отторжение. Как в старом анекдоте про двух лордов: «Посещал вас 30 лет, каждый день, в пять часов, и, знаете, надоело». Полагаю, русская литература угодила в ловушку нашего школярского предубеждения и духа противуречия, коим больны многие, даже очень образованные люди.
- Что бы вам хотелось написать? Русского «Дориана Грэя» или… ? Почему я так спрашиваю: мне самому очень хотелось бы написать небольшую книжку, но которую бы прочли все – и не потому, что ее преподают в школе, а потому что она запрещена идиотами. Идеальный образец для меня – «Москва-Петушки».
- Я хотел написать книжку, которая будет называться «Нюрнбергская дева». Такой не было, вот я её и написал. Это уже потом мне пришло в голову сделать из получившейся вещицы антифилософский роман. Главная мысль книги, на мой скромный взгляд – очисти голову от ненужных мыслей и идеологий и отдайся вальпургическому течению жизни. «Нюрнбергская дева» – это издевательство над любой серьёзной философией. Хотя я старался писать красиво и афористично, так что здесь, пожалуй, пересечение с «Дорианом Греем», с коим мы давно водим дружбу, безусловно, есть.
двойной клик - редактировать изображение
