Пасхальный цикл
Каждому внимательному читателю Пушкина очевиден невероятный духовный рост поэта последних лет, и каждому внимательно читающему последние стихи Поэта ясно, что он лицезреет вершины невероятной высоты. Причем эти вершины представляют собой как бы единую горную цепь.
Интуитивно это было понятно всегда. Однако, в 1950-е годы в пушкинистике было совершено важное, может быть даже важнейшее открытие. Оказалось, что последние стихи поэта действительно связаны в единый цикл, получивший условное название «Каменноостровского», поскольку были написаны на даче петербургского Каменного острова летом 1836 г.
В 1954 г. Н.В. Измайлов обнаружил пушкинский автограф стихотворения «Мирская власть» с цифровой пометкой над ним. Несколько других пушкинских помет римскими цифрами над другими стихами позволили объединить их в один «лирический цикл» (как назвал его сам Измайлов).
Сегодня существование цикла, своего рода духовного завещания поэта, не вызывает сомнений. Однако, споры о смысле цикла, как и о количестве стихов и их нумерации продолжаются.
Начнём с бесспорного ядра:
II. Отцы пустынники и жены непорочны;
III. «Подражание италианскому (Как с древа сорвался предатель-ученик);
IV. «Мирская власть» (Когда великое свершалось торжество И в муках на Кресте кончалось Божество).
Что касается стихотворения «Из Пиндемонти» (Не дорого ценю я громкие права), то среди пушкинистов идет спор прочитывать ли знак в автографе как «VI» или как «№I».
Очевидно, во-первых, то, что перед нами вершина пушкинского поэтического творчества; а во-вторых, напряженная обращенность цикла к духовной сфере, по причине чего его называют также «евангельским». Цикл, однако, остался незаверш`нным (хотя вчерне и полностью почти готовым), что оставляет пространство для интерпретаций.
Блестящую интерпретацию пушкинского цикла выдвинул д.ф.н. проф. И. Есаулов[1], указав на то, что произведения цикла приурочены к дням Страстной седмицы, когда на церковных службах вспоминаются отдельные евангельские события[2], и особенно отмечая парафрастичность цикла.
В самом деле, Пушкин и вообще поэт, состоящий из сплошных цитат, здесь же цитатность достигает апофеоза: все – сплошные отсылки: личное уходит, обнаруживая всечеловечное и всеисторичное.
Так, стихотворение «Отцы пустынники и жены непорочны» – парафраз молитвы Ефрема Сирина, читаемая на Великопостных службах;
в «Подражании италианскому» Пушкин обращается к судьбе Иуды (Великий четверг);
в стихотворении «Мирская власть» – к распятию Христа (Великая пятница);
Очевидно, что этим трём примыкает и стихотворение «Когда за городом, задумчив, я брожу», отражающее день Великой Субботы (великого покоя перед Воскресением).
И, наконец, завершающий, воскресный «Памятник»: Нет, весь я не умру! – пасхальный гимн цикла.
В свое время, двадцать лет назад, ничего ещё не зная о существовании цикла, ни тем более его «пасхальном» смысле, я чисто интуитивно делал те же выводы (как вероятно должен их сделать и всякий внимательный читатель Пушкина), и в тогдашней же обширной статье писал:
«Все последние стихотворения Пушкина – словно одно непрерывное таинственное восхождение по лестнице духа: «Мирская власть», «Как с древа сорвался предатель-ученик», «Напрасно я бегу к сионским высотам», «Не дорого ценю я громкие права», «Отцы пустынники и жены непорочны»… Наконец, предваряющее «Памятник» «Когда за городом задумчив я брожу», в котором пройдя меж склизких могил публичных кладбищ, «безносых гениев» и цивильных «мелких пирамид», поэт уходит к мирному сельскому кладбищу и там останавливается под сенью широко колеблемого дуба… О чём шепчет его листва, накрывшая его, словно крыло ангела смерти? Это навсегда останется тайной. Но вероятно отсюда, из-под этой сени и начинает свое восхождение «Памятник», в котором с лаконичностью и строгостью монументального эпиграфа Поэт подводит итог своей жизни и своему служению…»[3].
В самом деле, не очевидно ли, как «Веленью Божию, о, муза, будь послушна» перекликается с гимном божественной свободе первого (вероятно) стихотворения цикла:
…По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам...
Само сведение воедино божественной свободы и послушания Духу поистине изумительно, замечает Есаулов, указывая на подлинное поэтическое открытие Пушкина. Согласимся и мы – перед нами ни много ни мало – духовное завещание гениального Поэта русскому народу.
Памятник Воскресения
1.
Пушкинский «Памятник» – одно из самых грандиозных и таинственных произведений русской литературы. Одно из центральных в пушкинском космосе. И, конечно, не из гоголевской «Шинели», а из его «свободы» и «милости к падшим» вышли и сам Гоголь и, в особенности, Достоевский, а с ними и вся великая русская (святая, по выражению Томаса Манна) литература. Эхо от «Памятника» воистину расходится «по всей Руси великой», а в непростой судьбе его в буквальном смысле высечены эпохи самой русской истории.
Как важнейшая пушкинская скрижаль, стих его был выбит на уже вполне рукотворном первом памятнике поэту в Москве в 1880-м. Тогда же (за год до своей смерти) Достоевский читал свою знаменитую «Пушкинскую речь», в которой назвал поэта «всечеловеком», а всечеловечность (всемирную отзывчивость) его – «гением» русского народа. Эта, потрясшая слушателей речь послужила, пусть недолгому, но символичному примирению западников и славянофилов.
В то же время, «Памятник» – и одно из самых многострадальных пушкинских стихотворений. Особенно досталось пушкинской свободе. Бедный Жуковский, желая протащить стихотворение через цензуру, замазал его четвёртую строфу этим желе: «что прелестью живой стихов я был полезен» (с вынужденным реверансом первой строки: «народу я любезен»). В таком обезображенном (польза – одно из самых ненавистнейших Пушкину понятий)[4] виде строфа эта появилась и на том самом аникушинском, памятнике.
Тогда же Александрийский столп Жуковский заменил на Наполеонов. Тем самым глубинный, самый важный смысл пушкинского завещания оказался перевёрнут.
Если Александрийскую колонну венчает невский Ангел с Крестом – символ духовной победы, то памятник Наполеону венчает корона узурпатора, несостоявшегося мирового тирана. Пушкинская духовная свобода, его независимость от земных царей, стараниями доброго друга превращается таким образом чуть ли не в мечту о мировом господстве. Исторической рифмой этой подмены стала революционная катастрофа 1917 года, ровно через 80 лет после трагической гибели поэта – так работают большие поэтические смыслы…
Большевики видели в «Памятнике» милую их сердцу борьбу с царизмом. Многочисленные советские чтецы, слетающиеся на него как голуби-сизари, неумеренным пафосом затёрли и испошлили вечные символы «Памятника». Так что и для некоторых сегодняшних авторов, претендующих на духовность, он и сегодня остаётся лишь «медитацией на заданную тему», «памятником любоначалию и ничего больше».
Но такова, правду сказать, судьба всей пушкинской лирики: пока одни желали нерукотворное пламя пушкинской духовной свободы раздуть в мировой пожар, другие, на всякий случай – пригасить и пепел развеять («Опасно говорить человеку о его величии, еще опаснее говорить о его ничтожестве, хуже всего – умалчивать о том и другом», – заметил Паскаль).
Но ни небу земной власти («низкому небу Рима», по слову Цветаевой), ни небу религиозного закона не было дано уловить этот дух, уносящийся в иные совсем небеса.
Очевидно, что дерзновение «Памятника» – не любоначалие гордого своим даром пиита, но скорее то «непрестанное, непосредственное, целеустремлённое движение к истине, признаваемой за самоцель и опознаваемой в добре и красоте» (В.С. Непомнящий). Небо же, в которое уходит герой сей эпической фрески, – есть небо всепобеждающей Любви, которая, сходя с небес, божественную природу соединяет с человеческой, глаголом жжёт сердца людей и пишет огненными письменами по небесной тверди. Так что как бы не усердствовало Время, завиваясь вокруг «Памятника» своими враждебными вихрями, скрыть явленного им ему не удалось. Как и сам Пушкин пророчествовал:
Художник-варвар кистью сонной
Картину гения чернит
И свой рисунок беззаконный
Над ней бессмысленно чертит.
Но краски чуждые, с летами
Спадают ветхой чешуёй;
Созданье гения пред нами
Выходит с прежней красотой…
Так точно выходила когда-то из-под поздних записей рублевская «Троица». Так же выходит из-под слоев политических и законнических интерпретаций и пушкинский «Памятник».
«Пушкин был одним из тех, кому по плечу любая свобода и оторванность от корней, поскольку они обладают материей и силой, чтобы независимо и свободно укорениться в Боге. О таких людях хочется сказать: предоставьте цветку полную свободу – и он раскроется во всём своём великолепии; не мешайте петь соловью, и он своей песней поведает миру последние тайны природы»... Эти слова Ивана Ильина как нельзя лучше предварят разговор о «Памятнике».
2.
Если главные темы Пушкина: Человек и История (с большой буквы), то «Памятник» – их встреча и перекрестье. Уже эпиграф перебрасывает мост надо всей европейской культурой к горациевой оде (с опорами Ломоносова, переведшего ее на русский язык и Державина).
Медитация на тему? Разумеется, Пушкин насквозь цитатен. Но цитатность эта проистекает не из-за недостатка воображения или поэтических тем, а из доверия бытию: зачем выдумывать то, что уже сказано? и благоговения перед поэзией как таковой: «Тщетно, художник ты мнишь, что творений своих ты создатель. Вечно носились они над землею, незримые оку»,
Или:
Сошло дыханье свыше
И я слова распознаю:
– Гафиз, зачем мечтаешь,
Что сам творишь ты песнь свою?
С предвечного начала
На лилиях и розах
Узор ее волшебный
Стоит начертанный в раю!
(Гафиз, пер. Фета)
Пушкин не сочиняет, а, скорее, у-чиняет, восстанавливая чин космоса и выстраивая иерархию смыслов. Он не повторяет поэтов, а скорее исправляет их, раскрывая вечные божественные тайны и открывая потаенные смыслы, не до конца ими уловленные. Будучи последним из великих поэтов, Пушкин договаривает, и потому все, им написанное, проходя душу насквозь, устремляется к правде онтологической, не индивидуальной, но общей для всех.
3.
Следует остановиться еще на одной аберрации, или, вернее, традиции, которая упорно связывает «Памятники» великих поэтов с поэтическим бессмертием.
Очевидно, однако, что уже ода «К Мельпомене» Горация, первого европейского классика, для которого тема личной смерти стала центральной, говорит вовсе не только о бессмертии поэтическом.
Вот его подстрочник:
«Я воздвиг памятник, который более долговечен, чем золото, и выше царских пирамид, который не смогут разрушить ни ливень, ни северный ветер, ни несметная чреда лет и бег времени. Я не весь умру, но большая часть меня избежит Либитины; впоследствии я буду возвеличен в похвалах потомков».
Афродита Либитина, которой обещает избежать большая часть поэта –римская богиня похорон и смерти (это вообще замечательно, что Афродита – богиня жизни и любви сближается у римлян с Прозерпиной, богиней смерти). В святилище Либитны пребывают либитинарии, похоронных дел мастера. Не очевидно ли, что рук могильщиков обещают избежать не столько книги, сколько душа поэта?
Не случайно и сравнение с египетскими пирамидами. Невероятные усилия египтян по их возведению – далеки конечно от «любоначалия». Предприняты они были не с тем, чтобы увековечить имя фараона в памяти потомков, но с тем, чтобы обрести жизнь вечную. Не фараону только, но и всему – через богочеловека-царя – народу.
Сами пирамиды, таким образом, есть памятники великой человеческой мечте о бессмертии. «Памятник» же Горация, возносящийся даже над пирамидами (судьба которых, очевидно, простоять до второго Пришествия), не просто фигура речи, но глубокая интуиция языческого поэта (в самом преддверии Пришествия первого) – и дерзновенное пророчество духа о победе над Временем и смертью…
Переведённая сначала Ломоносовым, ода Горация привлекла Державина (которому, как никому, была знакома участь придворного поэта), не столько своим одическим самоутверждением, сколько освобождающим пафосом.
Вероятно, Гораций, безродный гений, пригретый Цезарем и Меценатом, пишущий «Оду к Мельпомене», в ряду других своих од, славящих республику Августа, ускользает в этом своем экзерсисе не только от Либитины, но и от самих Цезаря с Меценатом.
Эта ода, в том числе, и – гимн свободе человеческого духа, который выше всех условностей закона государства или природы.
Гениальная интуиция Пушкина точно указывает ему на горациеву оду, в которой как будто скрещиваются пространство и время, небо и земля, и все его поэтические и философские искания сходятся в единую точку (милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются). И, возможно, именно зов свободы, смутно слышимый в одах Горация и Державина, становится первым для него толчком.
Конечно, Пушкин осознает себя продолжателем (если не завершителем), и, конечно, «по праву гения» берёт и завершает жест Горация так, как дано только ему: максимально точно и максимально (онтологический реализм) истинно.
И то, что выходит из-под его пера, оказывается не подражанием, и не «медитацией на заданную тему», а поразительным свидетельством невиданного откровения. «Памятник» – тот именно случай (не редкий для Пушкина, но на этот раз особенно красноречивый), когда тот, кто выходит из стихотворения – уже не совсем тот, кто к нему приступал…
Примечания:
1 «Каменноостровские стихи – подлинные шедевры пушкинской поэзии, может быть, лучшее, что было им написано», справедливо замечает исследователь.
2 См. Есаулов И. Каменноостровский цикл А. С. Пушкина как Пасхальный текст.
3 «Памятник» датирован 21 августа 1836 г., то есть (по старому стилю) между праздниками Нерукотворного образа и Преображения Господня.
4 Ср.: Поэт по лире вдохновенной
Рукой рассеянной бряцал.
Он пел — а хладный и надменный
Кругом народ непосвященный
Ему бессмысленно внимал.
И толковала чернь тупая:
«Зачем так звучно он поет?
Напрасно ухо поражая,
К какой он цели нас ведет?
О чем бренчит? чему нас учит?
Зачем сердца волнует, мучит,
Как своенравный чародей?
Как ветер, песнь его свободна,
Зато как ветер и бесплодна:
Какая польза нам от ней?»
Поэт.
Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот!
Несносен мне твой ропот дерзкий,
Ты червь земли, не сын небес;
Тебе бы пользы все — на вес
Кумир ты ценишь Бельведерский.
Ты пользы, пользы в нем не зришь...
Илл. Рамиль Мустаев. Я памятник себе воздвиг. 2001.
Продолжение следует
