Обольстительные россыпи

«Чертоги пышные построю
Из бирюзы и янтаря...»

Михаил Лермонтов

Ювелирные украшения – это надменная роскошь и тайное искусство, а ещё – память поколений. С фамильными парюрами расставались в самый момент отчаяния, когда уж некуда деваться, а имение заложено-перезаложено. Это – пикантный дар возлюбленному, и, если знать секретик, можно отыскать портрет, заключённый в перстень. Сияющие камни – магия, и неслучайно бытовали трактаты о чародейных качествах алмаза иль рубина. Из-за этих манящих вещиц возникали не только наследственные споры, но даже смертельные распри. Блеск – околдовывает и подчиняет. В драгоценностях есть какая-то победительная жестокость.

Они – эстетическое мерило. Крохотный яркий рот сравнивают с рубином, глаза – с бирюзой, белокурые локоны – с золотом. В описаниях природы – всё то же. «А над вулканом поднималось куполом вверх, зеленея бирюзой и аквамарином, кроткое вечернее весеннее небо», - писал Александр Куприн в своём «Поединке».

Итак, в Государственном Историческом музее сейчас проходит выставка «Очарование красоты», посвящённое ювелирному волшебству. В качестве названия взята строка из стихотворения Евгения Баратынского: «Очарованье красоты / В тебе не страшно нам: / Не будишь нас, как солнце, ты / К мятежным суетам». Хотя, справедливости ради, драгоценности и влекут к мятежным суетам.

Вот – экспозиционная витрина с изделиями из граната. Здесь и серьги, и броши, и, разумеется, браслеты. Гранат напоминает капельки крови, и вместе с тем, горение страсти, как в знаменитой повести Александра Куприна. Любовь смешана с погибелью, а сияние с хладной мглой. «Он был золотой, низкопробный, очень толстый, но дутый и с наружной стороны весь сплошь покрытый небольшими старинными, плохо отшлифованными гранатами. Но зато посредине браслета возвышались, окружая какойто странный маленький зеленый камешек, пять прекрасных гранатовкабошонов, каждый величиной с горошину», - так рисует автор отчаянно-печальный дар нищего чиновника. Экспонаты дают возможность узреть чудо граната – он и образец витальности, и демонический камень. Впрочем, он умеет быть «кокетливым», если ловко вплетён в златые виньетки.

Бирюза – совсем иные флюиды. Она и простовата, и надменна – смотря, как её подать. Бывает она и опасной. «Девушке нельзя дарить бирюзы, потому что бирюза, по понятиям персов, есть кости людей, умерших от любви, а замужним дамам нельзя дарить аметиста», - говорится у Николая Лескова в рассказе «Жемчужное ожерелье». Тем не менее, бирюза слыла «девичьим» камешком, так как идеально сочеталась со свежестью барышень. Перед нами – бирюзовые браслеты, броши – в виде цветов и птиц, длинные серьги. А если всё это в сочетании с голубыми глазами, которые тогда встречались чаще, нежели теперь? «Казалося, для нежной страсти / Она родилась. А глаза… / Ну, что такое бирюза?» - вопрошал Михаил Лермонтов, расписывая тамбовскую казначейшу.

Дивные вещи – свидетельства эпох. Камеи, широко представленные на выставке, сделались популярными в самом конце XVIII столетия, когда началось увлечение древностями, а женские наряды стали похожи на одеяния греко-римских богинь. На протяжении всего следующего века мода на камеи то проходила, то возникала вновь. «Подобного профиля и очертанья лица трудно было где-нибудь отыскать, разве только на античных камеях», - в этой гоголевской фразе – утончённый восторг. На выставке есть и одиночные камеи-броши, и серьги, и массивные ожерелья из камей. На экспозиционных витринах – камеи с изображением Екатерины Великой, Александра I, Иоганна Вольфганга фон Гёте. Также камеями украшались гребни, использовавшиеся дамами для причёсок a-la grecque. На выставке можно увидеть подобные изделия, как отечественного, так и французского производства.

Увлечение камеями – одно из помешательств Серебряного века, и неслучайно этот раздел сопровождён виршами Константина Бальмонта: «Она из тех, к кому идут камеи, / Медлительность, старинная эмаль, / Окошко в сад, жасмин, Луна, печаль, / Нить жемчугов вкруг лебединой шеи». Рождался образ воздушно-стройной нимфы, дышащей предвечерними ароматами цветов, а камея – подытоживающая деталь.

Вызывает интерес украшение в виде колосьев – оно было весьма актуальным в 1820-1830-х годах. «Ты, я думаю, помнишь ту черноглазую даму, с золотыми колосьями на голове, которая свела с ума всю молодёжь на бале у французского посланника три года тому назад, когда мы оба служили ещё в гвардии?» - спрашивал герой рассказа Александра Бестужева-Марлинского «Испытание». Тогдашние причёски бывали перегружены деталями – шёлковыми розами, кружевом и теми самыми колосьями.

Помимо всего прочего, экспозиция позволяет изучить «биографии» ювелирных домов. Великолепен флакон для духов, созданный фирмой Boucheron – сосуд для благовоний выполнен в виде дамского бюста. Бушероновские чудесности высоко ценились в свете. Это семейное предприятие появилось в 1858 году, когда тон европейским стилям задавала франтиха Евгения Монтихо - супруга Наполеона III. Примечательно, что московский магазин Бушеронов открылся раньше, чем лондонское отделение. У инициативных французов тут было много работы – аристократы и коммерсанты никогда скупились и не экономили, а жители Первопрестольной тратились охотнее, чем холодноватые петербуржцы. «Золото, брильянты, рубины сверкали в тот день на солнце ярче самого солнца. Только в России могло иметь место подобное зрелище!» - отмечал Феликс Юсупов в своих мемуарах. Помимо флакона, в экспозиции есть ещё несколько бушероновских творений.

Ювелир и дизайнер Рене Лалик известен по сию пору. Он – визитная карточка ар-нуво. Динамичные стрекозы и фантастические цветы, скарабеи, горгульи, эффектные бабочки, змейки, тонкие девы с развевающимися волосами – эти образы, точно сошедшие со страниц легенд и сказок, были оригинальны. Серебряный век требовал от всех яркой нетривиальности. Кого волнует простецкая роза? Ей надобны шипы и чёрная окантовка. На выставке есть характерная вещь Лалика – бабочка с телом женщины, причём это «насекомое» выглядит хищным и алчущим. Даже концы крылышек – острые. Типичный вариант фамм-фаталь – томное обаяние и плотоядность, слитые воедино.

Ещё одна вещь из мастерской Рене Лалика – гребень с растительным орнаментом, оплетающим верхушку. Ар-нуво – это прихотливые очертания и устремлённость к природным формам – лианам, плющу, вьюнкам. То был эскапизм, вызванный страхом перед грядущей цивилизацией машин.

«Веджвуд» – британский дух и признак респектабельности. Помимо сервизов из бисквита – неглазурованного фарфора, мануфактура Веджвудов выпускала пуговицы, броши, кольца, навершия для булавок. На стендах – отменные работы в знаемой веджвудской манере – белоснежные силуэты на голубовато-сером фоне.

Рассуждая о драгоценных причудах, нельзя пройти мимо табакерок. «Наших предков табакерки! / Позабыть я их могу ль, / Как шкапы, как шифоньерки, / Как диваны стиля Буль!» - восклицал Валерий Брюсов. В XVIII столетии эта коробочка для табака слыла предметом роскоши, а государи любезно обменивались дорогостоящими табакерками. Это мог быть любовный дар – с эмалевым портретиком на крышке, и всё щедро усыпано каменьями. Табакерка числилась полумистическим предметом – не на ровном месте возникла присказка «чёрт из табакерки». В XIX веке нюхать табак стали гораздо меньше, но страсть к изящным штучкам никуда не исчезла. Небольшая выставочная витрина посвящена этим милым артефактам старины.

Представлены табакерки, оформленные микромозаикой. Это было необычное искусство, примыкавшее к ювелирному мастерству, а иногда считавшееся одним из его направлений. Картинка, весьма сложная и причудливая, формировалась из мелких кусочков смальты. Родина микромозаики – Ватикан, а в России она получила распространение в XIX веке. Посетив Ватикан, император Николай I оказался под таким впечатлением от увиденных диковин, что повелел открыть в Петербурге мастерскую, куда приглашали итальянских мозаичистов. Затем появились и русские умельцы.

А вот и лорнеты. «Здесь кажут франты записные / Свое нахальство, свой жилет / И невнимательный лорнет», - иронизировал Александр Пушкин. Появившийся в конце XVIII века, сей предмет сделался важнейшим светским аксессуаром, а умению тонко и ненавязчиво лорнировать учили с малых лет. Это – не столько оптика, сколько элемент политеса. Прямое лорнирование почиталось дерзким и неприличным – за это могли вызвать на дуэль. Лорнет мог быть простеньким, а мог иметь орнаментированную ручку – с бирюзой, гранатом, жемчугом. Речь идёт уже не о функции, но о престиже обладателя. Развернуть этакое чудо в ложе или на рауте – вызвать зависть напополам с восхищением.

Мы привыкли к часам, как к обыденности, а когда-то и они являлись товаром престижного потребления. Подавляющее большинство людей «часов не наблюдало», но не от счастья, вопреки мнению драматурга - этот хитрый механизм стоил неимоверно дорого. Часы декорировались ювелирами, что ещё больше повышало стоимость покупки. На выставке – ряд изумительных часиков, служивших не лишь для указания времени «…пока недремлющий брегет не прозвонит ему обед», но и для хвастовства. Крутыми гаджетами фасонили во все века.

Когда-то принаряженные красотки дополняли свои облачения букетами, составленными из блестящих каменьев. Корсажный букетик притягивал взоры – иногда нескромные, ибо эти сверкающие соцветья располагались рядом с декольте. На выставке имеются и такие экземпляры. Вот – умопомрачительный букетик, в котором идеально звучат серебро, золото, бриллиант, алмазы, изумруд, бирюза и – немного стекла. Какую прелестницу он радовал? Сколько заплатил за эту феерию супруг? Это важно только дотошным историкам. Нам же – пиршество для глаз.

На выставке представлены изысканные пуговицы XVII – XVIII столетий. Тут и гранат, и бирюза, и аметисты, и золото. Когда кафтан приходил в негодность – с него спарывали пуговицы, дабы приспособить к следующему наряду. Тут и пряжки для поясов, и ларцы, и шкатулки, и тиары, и свадебные венки. Вихрь стилей – от витийств рококо и строгости ампира – к змейкам ар-нуво. Обольстительные россыпи – как это влечёт! «Там ликует алмаз, и мечтает опал, / И красивый рубин так причудливо ал», - молвила Анна Ахматова, предвосхищая «ах!» от этой колдовской экспозиции.