Консервативные и реформаторские тенденции в обществе наблюдались в любое время и в любой стране. Никакой заведомой – положительной или отрицательной – оценки в отношении к ним быть не должно. Если же мы рассматриваем эти тенденции в масштабах государства и государственности, то единственно правильным, на наш взгляд, является утверждение Константина Николаевича Леонтьева, что оценка эта связана с возрастом государства. «До дня цветения, - писал он, - лучше быть парусом или паровым котлом; после этого невозвратного дня достойнее быть якорем или тормозом для народов, стремящихся вниз под крутую гору». В период раннего развития государства, в эпоху его детства и юности – «все прогрессисты правы, все охранители неправы», и, напротив – в период старения государства – правы все охранители, а прогрессисты неправы.
Вопрос возраста российского государства рассматривался и самим Леонтьевым, и Л.Н. Гумилевым, и некоторыми другими исследователями, и большинство из них сходилось на том, что для России он достиг критической отметки. Леонтьев – как всегда – безжалостно провиденциален: «Молодость наша, говорю я с горьким чувством, сомнительна. Мы прожили много, сотворили духом мало и стоим у какого-то страшного предела…»
Перед каким «страшным пределом» стояла Россия, и что последовало за ним – нам, живущим в начале XXI века, хорошо известно. Известно нам и то, что великие потрясения не возникают на пустом месте, кто-то долго и тщательно их готовит, и готовит, что очень важно, незаметно для подавляющего большинства окружающих людей.
Период цветущей сложности России пришёлся – и в этом утверждении мы тоже не одиноки – на время царствования Николая I с 1825 по 1855 год. Но Николаю Павловичу пришлось быть и первым национальным «тормозом», сдерживающим перекинувшуюся через перевал русскую государственность. Недаром всё тот же Леонтьев называл его «нашим великим охранителем». А потому в николаевской эпохе мы сегодня находим и то, чем должно гордиться, и то, что является нашим позором (расцвет масонства, восстание «декабристов», расшатывание государственных основ из-за «бугра» - герценовский «Колокол» и т.д.). Нити антироссийских, антимонархических, антиправославных заговоров дотянулись с Сенатской площади до февраля 17-го, а потом и до кровавой «бескровной» великой октябрьской…
«Цветущая сложность» подарила нам Пушкина, но «надменные потомки известной подлостью прославленных отцов» преждевременно отняли его у России, и вот уже многие десятилетия они пытаются извратить память о нём, навязываясь к нему в друзья и товарищи! И не так-то просто порою оспаривать их доводы, потому что доказательства их замешаны на полуправде, и факты, приводимые ими, действительно имели место, да только рассматривают они их с косого угла, соответственно их искажённому взгляду. Как с этим бороться, что можно этому противопоставить? Только искренность!
Февраль – месяц последней дуэли и смерти А.С. Пушкина. Очерком о графе В.А. Соллогубе, который по его же словам, был «и свидетелем и актёром драмы», мы начинаем цикл очерков о «пушкинской тропе» Донского монастыря в Москве, героев которых – пушкинских родных, друзей и недругов – свёл вместе их последний приют…
Слева от входа в Малый собор Донского монастыря установлен массивный чёрный аналой с раскрытою мраморной книгой. Могила графа В.А. Соллогуба. Остановимся...
Ни графский его титул, ни положение в свете не заставили бы нас тут задержаться. Но Соллогуб - популярный русский писатель сороковых годов позапрошлого столетия, лично знавший Гоголя, Лермонтова, Достоевского, Льва Толстого, человек, донёсший до нас живой образ Пушкина и горькое свидетельство о семейной драме и последней дуэли поэта.
Владимир Александрович Соллогуб родился в 1813 году в Петербурге, в богатой семье русского аристократа, близкой к императорскому двору. Дед будущего писателя - польский магнат - переселился в Россию во времена правления Екатерины Великой.
В доме Соллогубов "витал дух просвещения". Отец Владимира был знаком с передовыми людьми той эпохи. Мальчик получил отличное домашнее образование. Его гувернёром был французский поэт и драматург, которому принадлежит перевод "Записок охотника" И.С. Тургенева - Шаррьер.
Для продолжения образования в 1829 году, шестнадцати лет от роду, Владимир Соллогуб поступил в Дерптский (Тартуский) университет, где преподавание велось на латинском языке. В то время Дерпт считался одним из крупнейших европейских студенческих центров. В стенах университета преподавали известные профессора, тут учились Н.М. Языков, Н.И. Пирогов, Ф.И. Иноземцев (1808 - 1869) - известный врач, также похороненный в Донском монастыре, сыновья Н.М. Карамзина - Андрей и Александр.
Приключения студенческой поры, увлечение языковской "эпикурейской" лирикой навевали Владимиру темы юношеских стихотворений, сюжеты его первых прозаических произведений. Впоследствии Соллогуб критически относился к своим поэтическим опытам и не включал их в собрания сочинений.
К 1831 году относится примечательный случай, положивший начало знакомству А.С. Пушкина и В.А. Соллогуба. Позволим себе обширную цитату из его "Воспоминаний".
"Однажды отец взял меня с собой в русский театр; мы поместились во втором рядy кресел; перед нами в первом ряду сидел человек с некрасивым, но необыкновенно выразительным лицом и курчавыми волосами; он обернулся, когда мы вошли (представление уже началось), дружелюбно кивнул отцу, потом стал слушать пьесу с тем особенным вниманием, с каким слушают только люди, сами пишущие. "Это Пушкин", - шепнул отец. Я весь обомлел... Трудно себе вообразить, что это был за энтузиазм, за обожание толпы к величайшему нашему писателю, это имя волшебное являлось чем-то лучезарным в воображении всех русских, в особенности в воображении очень молодых людей. Пушкин, хотя и не чужд был той олимпийской недоступности, в какую окутывали, так сказать, себя литераторы того времени, обошёлся со мной очень ласково, когда отец, после того как занавес опустили, представил меня ему. На слова отца, "что вот этот сынишка у меня пописывает", он отвечал поощрительно, припомнил, что видел меня ребёнком, играющим в одежде маркиза на скрипке, и приглашал меня к себе запросто быть, когда я могу. Я был в восторге и, чтобы не ударить лицом в грязь, всё придумывал, что бы сказать что-нибудь поумнее, чтобы он увидел, что я уже не такой мальчишка, каким всё-таки, несмотря на его любезность, он меня считал; надо сказать, что в тот самый день, гуляя часов около трёх пополудни с отцом по Невскому проспекту, мы повстречали некоего X. (по разным предположениям, X. - О.Н. Сенковский или Н.И. Греч – Г.П.), тогдашнего модного писателя. Он был человек чрезвычайно надутый и заносчивый, отец знал его довольно близко и представил меня ему; он отнёсся ко мне довольно благосклонно и пригласил меня в тот же вечер к себе... Я поблагодарил и, разумеется, тотчас после театра рассчитывал туда направиться. В продолжение всего второго действия, которое Пушкин слушал с тем же вниманием, я, благоговейно глядя на его сгорбленную в кресле спину, сообразил, что спрошу его во время антракта, "что он, вероятно, тоже едет сегодня к X." ... Действие кончилось, занавес опустился, Пушкин опять обернулся к нам. "Александр Сергеевич, сегодня середа, я ещё, вероятно, буду иметь счастливый случай с вами повстречаться у X." - проговорил я почтительно, но вместе с тем стараясь придать своему голосу равнодушный вид, "что, вот дескать, к каким тузам мы ездим". Пушкин посмотрел на меня с той особенной, ему одному свойственной улыбкой, в которой как-то странно сочетались самая язвительная насмешка с безмерным добродушием. "Нет, - отрывисто сказал он мне, - с тех пор как я женат, я в такие дома не езжу". Меня точно ушатом холодной воды обдало, я сконфузился, пробормотал что-то неловкое и стушевался за спину моего отца, который от души рассмеялся; он прекрасно заметил, что мне перед Пушкиным захотелось прихвастнуть и что мне это не удалось".
В 1834 году В.А. Соллогуб окончил университет, вернулся в Петербург и поступил на службу в Министерство иностранных дел. Дальнейшая судьба его, казалось, была предопределена, но дипломатическая карьера не прельстила молодого графа. Он переходит в Министерство внутренних дел и вскоре, в должности чиновника по особым поручениям, уезжает в тверскую губернию.
Наблюдая жизнь в провинции, Соллогуб часто навещает Петербург и старается вести светский образ жизни. Он встречается с Жуковским, Вяземским, Вл. Одоевским. "В Соллогубе, - по воспоминаниям И.И. Панаева, знавшего писателя ещё в бытность дерптским студентом, - после выхода из университета, очень резко бросалась в глаза смесь немецкого буршества с русскими барскими замашками и претензиями - странная смесь, вечно ставившая его в неловкое противоречие с самим собою. От этого он казался искусственным, натянутым и как бы постоянно недовольным собою".
"Страсть к литературе развита была в нём тогда" так сильно, что он как-будто стыдился обнаруживать её". Когда речь заходила о его творчестве, он "спешил оговориться, что он вовсе не намерен быть литератором, а так иногда пишет от нечего делать, от скуки".
Его первые произведения увидели свет в 1837 году в майском и июньском номерах "Современника". Эти выпуски к печати готовил сам А.С. Пушкин. После его смерти журнал издавал друг поэта, профессор русской словесности Петербургского университета П.А. Плетнёв.
Дебютировал Соллогуб повестями "Два студента" и "Три жениха". Первая - о нравственном выборе молодых представителей русской интеллигенции, вторая - обличающая серую жизнь провинции, бездуховность и пошлость полкового офицерства.
Литературной премьере Соллогуба предшествовало важное событие, связавшее его судьбу с судьбой А.С. Пушкина. Их близкое знакомство состоялось на почве случайного конфликта, о котором Владимир Александрович рассказал в своём докладе в Обществе любителей русской словесности в 1865 году.
Накануне отъезда молодого Соллогуба в Тверь на одном из петербургских вечеров между ним и Натальей Николаевной состоялся разговор, ничем не примечательный для обоих, который был, однако, доведен и раздут до сплетни. Пушкин послал вслед Соллогубу вызов, но по каким-то причинам Владимир Александрович его не получил. Впоследствии Соллогуб заявил, что не чувствует за собой никакой вины, но готов драться. Сам же для себя решил, что выдержит любой огонь Пушкина и будет стрелять в воздух. Переговоры о поединке велись в письмах, когда же Пушкин прибыл в Тверь, Соллогуба там уже не было. Вернувшись и узнав о случившемся без него приезде Пушкина, Соллогуб "...тотчас послал за почтовой тройкой и без отдыха поскакал прямо в Москву".
Он "приехал в Москву на рассвете и велел везти себя прямо к П.В. Нащокину, у которого останавливался Пушкин". Этот дом - дом № 4 в Гагаринском переулке (в советское время - улица Рылеева), находится в двух шагах от музея жизни и творчества А.С. Пушкина на Пречистенке (в советское время – ул. Кропоткинская), 12.
Далее события развивались таким образом: "В доме все ещё спали. Я вошёл в гостиную и приказал человеку разбудить Пушкина. Через несколько минут он вышел ко мне в халате, заспанный и начал чистить необыкновенно длинные ногти. Первые взаимные приветствия были очень холодны. Он спросил меня, кто мой секундант. Я отвечал, что секундант мой остался в Твери, что в Москву я только приехал и хочу просить быть моим секундантом известного генерала князя Ф. Гагарина. Пушкин извинился, что заставил меня так долго дожидаться и объявил, что его секундант П.В. Нащокин.
Затем разговор несколько оживился, и мы начали говорить об начатом им издании "Современника". "Первый том был слишком хорош, - сказал Пушкин, - Второй я постараюсь выпустить поскучнее: публику баловать не надо". Тут он рассмеялся, и беседа между нами пошла почти дружеская, до появления Нащокина. Павел Войнович явился, в свою очередь, заспанный, с взъерошенными волосами, и, глядя на мирный его лик, я невольно пришёл к заключению, что никто из нас не ищет кровавой развязки, а дело в том, как бы всем выпутаться из глупой истории, не уронив своего достоинства".
В конце своего рассказа В.А. Соллогуб делает верное замечание, что его история с Пушкиным служит лишь "прологом к кровавой драме его (Пушкина - Г.П.) кончины; она объясняет, как развивались в нём чувства тревоги, томления, досады и бессилия против удушливой светской сферы, которой он подчинялся".
Судьба распорядилась так, что из роли дуэлянта Соллогуб перешёл на роль пушкинского секунданта. В своих "Воспоминаниях" он день за днём прослеживает как запутывался узел, трагически разрешившийся на Чёрной Речке.
4 ноября 1836 года В.А. Соллогуб, как и другие ближайшие пушкинские знакомые - Вяземские, Хитрово, Виельгорский, Васильчикова, получил анонимное послание с вложением для А.С. Пушкина. Ничего не подозревающий Владимир Александрович отправился к поэту.
"Пушкин сидел в своём кабинете, распечатал конверт и тотчас сказал мне: "Я уже знаю что такое; я такое письмо получил сегодня же от Е.М. Хитровой; это мерзость против моей жены. Впрочем, понимаете, что безымянным письмом я обижаться не могу. Если кто-нибудь сзади плюнет на моё платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не моё. Жена моя - ангел, никакое подозрение коснуться её не может».
Этот визит, а также такт, проявленный Соллогубом во время его конфликта с поэтом, очевидно и толкнули Пушкина к мысли сделать Владимира Александровича своим секундантом. Стараясь предупредить отказ, Александр Сергеевич успокоил его словами: "Дуэли никакой не будет; но я, может быть, попрошу вас быть свидетелем одного объяснения, при котором присутствие светского человека... мне желательно, для надлежащего заявления, в случае необходимости".
Дело, однако, медленно и верно двигалось к дуэли. На одном из вечеров, "во время общего весёлого разговора", Пушкин "вдруг нагнулся" к Соллогубу "и сказал скороговоркою:
- Ступайте завтра к д'Аршираку, условьтесь с ним только на счёт материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше. Ни на какие объяснения не соглашайтесь.
Потом он продолжал шутить и разговаривать, как бы ни в чём ни бывало".
В середине ноября состоялась помолвка Дантеса с Катериной Николаевной Гончаровой, свояченицей Пушкина, и на эту помолвку возлагались так и не оправдавшиеся впоследствии надежды. В момент кажущегося перемирия Дантес встретился в присутствии своего секунданта с Соллогубом и обратился к нему со словами:
"Ступайте к г. Пушкину и поблагодарите его, что он согласен кончить нашу ссору. Я надеюсь, что мы будем видаться, как братья".
"Поздравив с своей стороны Дантеса, - вспоминает далее Соллогуб, - я предложил д'Аршираку лично повторить эти слова Пушкину и ехать со мной. Д'Арширак и на это согласился. Мы застали Пушкина за обедом. Он вышел к нам несколько бледный и выслушал благодарность, переданную ему д'Аршираком.
"С моей стороны, - продолжал я, - я позволил себе обещать, что вы будете обходиться с своим зятем, как с знакомым".
"Напрасно, - воскликнул запальчиво Пушкин. - Никогда этого не будет. Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может".
Мы грустно переглянулись с д'Аршираком. Пушкин затем немного успокоился.
"Впрочем, - добавил он, - я признал и готов признать, что г. Дантес действовал как честный человек".
Но как известно, дело на этом не закончилось. 21 ноября Пушкин встретил Владимира Александровича словами: "Вы были более секундантом Дантеса, чем моим. Однако я не хочу ничего делать без вашего ведома".
Александр Сергеевич пригласил Соллогуба в свой кабинет и, заперев дверь, сказал:
"Я прочитаю вам моё письмо к старику Геккерену. С сыном уже покончено... Вы мне теперь старичка подавайте".
Тут он прочитал мне всем известное письмо к голландскому посланнику. Губы его задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения. Что мог я возразить против такой сокрушительной страсти?"
Можем ли мы, спустя без малого два столетия, в чём-либо упрекнуть молодого Соллогуба? Не забудем и того, что в последний момент, вполне случайно, на его месте оказался другой человек - К.К.Х. Данзас...
Сороковые годы - годы творческого расцвета В.А. Соллогуба. Оставаясь на позициях передовой аристократии, он, фактически, примкнул к натуральной школе, идейным вдохновителем которой был В.Г. Белинский. Соллогуба наиболее привлекает тип литературного героя, вступившего в конфликт со средой. Таков, например, герой повести "Серёжа", вышедшей в 1838 году. Эта маленькая повесть, ранее читавшаяся Соллогубом в литературных салонах, была отобрана к публикации самим А.А. Краевским, редактором-издателем "Отечественных записок". Впоследствии писатель охотно печатался в этом журнале, способствуя росту его и собственной популярности. При всём при том было бы неверным утверждать, что Владимир Александрович во всём разделял убеждения Белинского, в то время определявшего социально-политическое направление журнала.
Через год после "Серёжи" появляется повесть "История двух калош" - взволнованный рассказ о верной любви и служении искусству. "Успех его "Истории двух калош", - сообщает Панаев, - был огромный и в литературе и в публике. Повесть эта читалась всеми нарасхват. Критика с увлечением приветствовала её и начала смотреть на Соллогуба как на одну из надежд русской литературы. Белинский был от нее в восторге. Он с участием и любопытством расспрашивал меня об авторе.
"История двух калош" наделала столько шуму, что она читалась даже теми, которые никогда ничего не читали... по крайней мере по-русски; в большом свете с неделю только и говорили об этих "Калошах"... Соллогуб был в ходу. Эти "Калоши" раз только доставили ему небольшую неприятность. При разъезде с бала Д* он, вместе с толпою разъезжающихся дам и кавалеров, остановился на лестнице. В этой толпе был между прочим А* - господин очень бойкий и находчивый.
Соллогуб, подсмеиваясь над ним, закричал с иронической торжественностью: "Карету - А-на!" А* посмотрел на него с улыбкою и закричал в свою очередь: "Калоши Соллогуба!.." Все невольно улыбнулись. Самолюбие Соллогуба (действительно не имевшего на этот раз кареты) было уязвлено, и он не мог скрыть своего смущения".
В 1841 году увидели свет ещё две повести - "Аптекарша" и "Большой свет". В "Большом свете" писатель изобразил верхушку русского общества с точностью и мастерством истинного художника. В.Г. Белинский считал, что в повести "много верного и истинного". По свидетельству самого же Белинского, такого же мнения был и Лермонтов.
Сам подход Соллогуба к своему герою - Леонину, под которым по признанию автора выведен образ М.Ю. Лермонтова, - во многом роднит это произведение с "Героем нашего времени".
Однако именно с этой повести наметился и раскол писателя с натуральной школой. Белинский, отдавая дань мастерству автора "Большого света" критиковал его "за отсутствие концепции", а также за образ Сафьева, в чьём лице Соллогуб вывел Сергея Александровича Соболевского, к которому относился с неизменным обожанием. Сам же Соболевский, благодаря своим беспардонным эпиграммам, в свете был нелюбим, и сам часто становился жертвою нелепых слухов и обидных нападок…
Итак, по свидетельству всё того же Панаева, "после "Истории двух калош", "Большого света" и "Аптекарши", которая произвела фурор, Соллогуб сделался самым любимым и модным беллетристом и даже нашёл некоторых (весьма, впрочем, слабых) подражателей. Все последующие его произведения, если и не имели такого успеха, как его три первые повести, то всё-таки читались с жадностию".
К этому времени относятся попытки Соллогуба сблизиться с кем-нибудь из кружка Белинского-Огарёва. Он, стараясь, вероятно, предупредить наметившийся разрыв, часто появлялся в их компании, но его усилия ни к чему не приводили. "Соллогуб, может быть, очень хороший человек, - говорил Огарёв, - но Бог с ним, он не наш, мне с такими господами неловко, я при них и говорить не умею..." Владимиру Александровичу ничего не оставалось, как только жаловаться на то, что кружковцы дичатся и удаляются от него.
Но это не мешало Соллогубу при случае использовать и свой графский титул, чтобы помочь молодым литераторам. Так, он вышел на самого председателя цензурного комитета князя Дондукова-Корсакова, защищая начинающего литератора И.И. Панаева от нападок булгаринской "Северной пчелы". И, нужно сказать, ходатайство Владимира Александровича возымело должное действие...
В тот период Соллогуб работает много и плодотворно. За незначительный отрезок времени он создаёт около двух десятков рассказов и повестей, составивших сборник "На сон грядущий" (1841 - 1843). Сборник имел большой успех и был переиздан в 1845 году.
В 1845 году отдельным изданием вышла повесть "Тарантас", первые главы которой печатались в "Отечественных записках". Повесть укрепила всероссийскую славу автора.
В повести, в жанре путевых заметок, повествуется о бесхитростном путешествии от Москвы до Мордас двух помещиков - один из которых типичный представитель феодальной глубинки, другого же коснулся луч "большого света". "Тарантас" был по достоинству оценён современниками и более поздней критикой, с этой повестью В.А. Соллогуб прочно вошёл в отечественную литературу.
В заключительной главе повести одному из героев - Ивану Васильевичу - снится странный сон. Их тяжёлый, неуклюжий тарантас вдруг превращается в гоголевскую птицу-тройку и во весь опор летит по будущей России. "Места, где были прежде неизмеримые бесплодные пространства, болота, степи, трущобы, теперь кипят народом, жизнью и деятельностью. Леса очищены и хранятся как народное сокровище; поля и нивы, как разноцветные моря, раскинуты до небосклона, и благословенная почва всюду приносит щедрое вознаграждение заботам поселян... Куда ни взгляни, везде обилие, везде старание, везде просвещённая заботливость... По обеим сторонам дороги возвышались красивые строения с железными крышами, с кирпичными стенами, с пёстрыми изразцовыми наличниками у окон, с точёными перилами и украшениями... На улицах не было видно ни пьяных, ни нищих..."
Однако этой картине будущего благоденствия Отечества не очень-то поверил Николай I, озабоченный более современным положением дел в России. Соллогуб вспоминал, как при встрече Император "глянув на меня тем особенным взглядом, от которого самому храброму и уверенному в себе человеку становилось жутко... сказал мне, что советует, когда мне ещё вздумается описывать губернаторш, не выводить представленного мною типа в "Тарантасе", который ему сильно не нравится!" Что ж, очевидно, дело было не только в типе губернаторши - эпизодического лица в повести. Николая I раздражал определенный контраст между тогдашней реальностью и теми картинами, что изобразил Соллогуб в будущем, не указав, так сказать, конкретного пути в эту светлую даль. Со своей стороны мы можем успокоить Николая Павловича - до такого будущего нам также далеко, как и его современникам полтора века тому назад…если не дальше… Кстати, вот, кто более тонко подметил «злобу дня» - необходимость жить днём сегодняшним и в нём пытаться достичь каких-то положительных результатов, так это – Николай Васильевич Гоголь. Его книга «Выбранные места из переписки…» именно об этом…
На "Тарантас" Белинский отвечал критической статьёй, не во всём сегодня кажущейся справедливою. По поводу её выхода в свет Панаев вспоминал: "Белинский обедал у меня дня через два после напечатания его критической статьи на одно из литературных произведений, произведшее большой шум в публике после своего великолепного появления. Критика Белинского была написана необыкновенно тонко и ловко, и тем сильнее чувствовалась её ядовитость. Мы сели обедать ранее обыкновенного. В начале обеда вдруг раздался резкий звонок и вслед за тем громкий голос "дома?" самого автора этого произведения. Белинский изменился в лице и приподнялся на стуле.
- Я уйду, - прошептал он.
Жена моя уговорила его, однако, остаться. Автор вошёл, переваливаясь и волоча ноги.
- Здравствуйте-с, - сказал он, протянув руку моей жене, потом мне и кивнув головою Белинскому, который отвечал ему на это также лёгким кивком...
- Я не мешаю вам, - продолжал небрежно автор, - дайте мне последний номер "Отечественных записок". Там, говорят, меня ужасно отделали. Мне хочется пробежать эту статью...
Ему подали "Отечественные записки", и он пошёл в другую комнату.
Когда мы окончили обед, автор вдруг прямо подошёл к Белинскому.
- Что это, вы надавали мне оплеух? - спросил он, полуулыбаясь. (Статья шла без подписи, этим и объясняется вопрос Соллогуба - Г.П.).
Белинский побледнел.
- Если вы называете это оплеухами, - отвечал он смело и глядя ему прямо в глаза, - то должны по крайней мере сознаться, что для этого я надел на руку бархатную перчатку.
Автор расхохотался и уже продолжал разговор с Белинским с большим вниманием и приветливостию".
Общественная напряжённость конца сороковых годов, связанная с событиями в революционной Франции, пройдя по Европе, захлестнула и Россию. В.А. Соллогуб окончательно порывает с натуральною школой, и его творчество теряет социальную остроту, столь любезную радикальному крылу русской интеллигенции.
Если о его повести "Аптекарша" В.Г. Белинский писал, что "давно уже мы не читали по-русски ничего столь прекрасного по глубоко гуманному содержанию, тонкому чувству такта, по мастерству формы, простирающемуся до... художественной полноты", то его комедию "Чиновник" (1856 г.) другой критик демократического лагеря, Н.А. Добролюбов, расценил как несостоявшуюся. "Смастерить механическую куколку, - писал он, - и назвать её честным человеком вовсе не трудно; но трудно вдохнуть в нее жизнь и заставить... говорить и действовать по-человечески". Того же мнения придерживался и Н.Г. Чернышевский. И всё же, пьеса стала заметным явлением в обличительной драматургии того времени.
После "Тарантаса" Соллогуб написал ещё ряд произведений, среди которых можно назвать рассказы "Собачка" и "Воспитанница" - оба появились в 1845 году, "Метель" - 1849 год, повесть "Старушка" - 1850-ый. Однако эти работы были уже лишены художнической зоркости и мастерства. Авторская слава Соллогуба некоторое время поддерживалась популярными водевилями, легко вошедшими в репертуар русских театров. Особенный успех пришёлся на мелодраму "Беда от нежного сердца".
В это же время Соллогуб занимается издательской и редакторской деятельностью. Так, в 1845 году он составил литературный сборник "Вчера и сегодня". "В сборнике, как в голосе не одного человека, а нескольких, находится более или менее общее направление, общий голос; это хор, и потому, хотя один голос иногда и более заключает в себе существенного, но так как хор есть всегда выражение, по крайней мере, количественной стороны общества, хотя бы при отсутствии качественного значения, то он заслуживает внимания и разбора. Издатель сборника "Вчера и сегодня" гр. В.А. Соллогуб, имя известное в нашей литературе; тем интереснее эта книга", - писал в рецензии на сборник К.С. Аксаков.
"Появление всякого нового замечательного таланта в русской литературе было праздником для Соллогуба, - писал И.И. Панаев, хорошо знавший Владимира Александровича и потому так часто нами цитируемый, - В Соллогубе не было ни малейшей тени той литературной зависти или того неприятного ощущения при чужом успехе, которые, к сожалению, нередко встречаются в очень талантливых... литераторах... Он был увлечён "Бедными людьми" Достоевского и приставал ко всем нам: - "Да кто такой этот Достоевский? Бога ради покажите его, познакомьте меня с ним!" Он ходил как помешанный на другой день после прочтения комедии Островского "Свои люди - сочтёмся", прокричал об этой комедии во всех салонах и устроил у себя вечер для чтения её..."
С 1850 по 1856 год Соллогуб служил на Кавказе. Писал он мало, изредка в печати появлялись его очерки, рецензии и заметки. Вышедшее в 1855-56 годах пятитомное собрание его сочинений со стороны революционно настроенных слоев народников и разночинцев, объявивших войну аристократическому либерализму, было встречено решительной критикой, но и среди «своих» оно не произвело большого фурора.
Особое место в наследии писателя занимают его "Воспоминания". Соллогуб оставил нам колоритные, достоверные образы великих современников - Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского. Выгодно женившись на дочери русского мецената графа М.Ю. Виельгорского, он имел возможность содержать литературный салон, где бывали Некрасов и Гоголь, Тургенев и Лев Толстой, Григорович и Писемский. Их, дорогие читательскому сердцу, портреты проступают со страниц соллогубовских "Воспоминаний". Они и сейчас пользуются не меньшей популярностью, чем его повести.
Однако, сам Владимир Александрович в то время всё более и более терял свой литературный авторитет. Из популярного писателя он превратился в обывателя салонов, в литературный типаж, над которым не прочь были подшутить современники.
В кругу друзей у камелька
Уселся старичок,
И льются речи старика
Как в поле ручеёк.
О прошлых днях он вспоминал,
Скрывая тайный вздох!
Друзья! людей я умных знал,
Хоть сам был очень плох.
Карамзина я знал, как вас, -
Не счесть его услуг,
Хоть Николай Михайлыч раз
Сказал: "Ты глуп, мой друг".
…
В одном приятельском кругу
С Жуковским говорил:
Меня он принял за слугу
И квасу попросил.
Меня почил своим стихом
Сам Пушкин, наш певец...
- иронизировал над Соллогубом поэт-сатирик Д.Д. Минаев.
Да, Вот так. А ведь случалось в былые годы получать молодому тогда графу и другие послания. Например, от своего кумира П.А. Вяземского:
Питомец южных дум, на севере рождённый,
Студент и трубадур, с гитарой вдохновенной
Поёт, и чувствует, и любит горячо.
У окон красоты, в часы ночной прохлады,
Приносит робко ей он в жертву серенады,
Смущая сладостно девические сны,
Вдыхая негу в них и юга, и весны.
В 1856 году в издании М.П. Погодина "Утро" была начата публикация поэмы Соллогуба "Нигилист". Её герой - Иван Белин - пытается самоутвердиться на поприще социальных преобразований в России. Лишённый идейной опоры, он, в конце концов, попадается на уловку квартального надзирателя, оставляет свою псевдореволюционную деятельность и уезжает в деревню, мечтая о тихой жизни и сельской любви. Как и И.С. Тургенев, Соллогуб не смог до конца раскрыть "бесовского" явления нигилизма - для этого потребовались гений Достоевского, первая русская революция и философия "веховцев" - но если роман "Отцы и дети", благодаря таланту своего автора, вошёл в отечественную классику, то - увы - поэма Соллогуба предана забвению.
Не стоит и упоминать о том, что, как и большинство последних произведений графа, в демократически настроенных кругах эта поэма была встречена "в штыки"...
Творческий путь В.А. Соллогуба завершает автобиографический роман "Через край", изданный только после смерти автора. Это противоречивое по характеру произведение не прибавило автору посмертной славы и стало достоянием архивов.
Значительное место в наследии Соллогуба занимают его очерки о европейской культуре шестидесятых годов. В центре авторского внимания находилась постановка театрального дела в столицах "театральных" государств - Франции, Англии, Германии, Италии. В 1856 году граф Соллогуб по поручению министра императорского двора В.Ф. Адлерберга был специально командирован за границу. Наряду с изучением актёрского и режиссёрского мастерства, оформительских работ и коммерции, В.А. Соллогуб активизирует свою драматургическую работу. В Париже, где он пробыл основную часть времени, он самостоятельно осуществил постановку своей же комедии на французском языке "Vne preuve d`amitie» - "Доказательство дружбы". На французском же языке им был написан и популярный водевиль "La nuit de St.-Sylvestre” К сожалению, и эта деятельность Соллогуба не снискала ему уважения на родине. Тот же Д.Д. Минаев в стихотворной сатире "Праздная суета", направленной против Вяземского и его апологета графа Соллогуба, и написанной в связи с пятидесятилетием литературной деятельности Петра Андреевича, язвительно высмеивает открывшиеся дарования "старичка":
Где же автор "Двух калош"
С грузом старой ноши?
Нет! теперь уж не найдешь
Ни одной калоши!
…
Нет, ему российских муз
Лавры опостыли
Он в Париже, как француз,
Ставит водевили.
Как тут не повторить печальное латинское высказывание: Sic tranzit gloria mundi!
Так проходит "слава мира" и так же проходит "мирская слава".
Безжалостный в своём анализе и в своих оценках И.И. Панаев, подвёл итог, с которым мы можем и не соглашаться, но, истины ради, обязаны его привести целиком.
Соллогуб "не способный ни к какой самостоятельной мысли, ни к какой серьезной деятельности, ни к какому выдержанному труду, смотря даже на труд несколько презрительно, свысока и по-барски, он с барскою небрежностью обращался с своим талантом, не заботился о его развитии и, несмотря на свои первые блестящие успехи в литературе, остался навсегда литературным дилетантом, хотя такая роль мало удовлетворяла его самолюбие. У него недостало воли остановиться на чём-нибудь, избрать себе какое-нибудь определённое поприще, какую-нибудь специальность... Ему хотелось в одно и то же время достичь какой-нибудь важной административной должности, иметь значение при дворе, играть роль в большом свете и приобрести литературный авторитет, не употребляя для этого, впрочем, никаких усилий. Беспечно гоняясь за всем, он ни на одном из этих поприщей не приобрел никакого значения и остался немножко литератором, немножко придворным, немножко светским человеком и немножко чиновником. С горьким и ядовитым сознанием своей неудавшейся жизни, с тоскою и пустотою в душе, вследствие отсутствия всяких убеждений, не удовлетворяемый рутинными понятиями, в которых погрязал лениво, он неловко разыгрывал в свете роль литератора, а в литературе - светского человека. Но недовольство самим собою, искреннее сознание в своих недостатках и слабостях перед людьми, которых он уважал - всё это показывало, что Соллогуб по натуре своей не принадлежал к тем дюжинным господам, которые с апатическим равнодушием легко и дешево примиряются с самими собою..."
Что ж, литература не та область, где на чаше весов уместно взвешивать таланты и дарования, но всё же, через десятилетия, хочется возразить уважаемому соредактору Н.А. Некрасова и издателю "Современника": если от Соллогуба остались не только "литературные воспоминания", но и его проза, то от самого Панаева, к сожалению, остались только его "литературные воспоминания", которыми, мы, с большой признательностью, и воспользовались...
К концу жизни В.А. Соллогуб всё чаще задерживается заграницей, на лечении. Умер он в Гамбурге летом 1882 года. Перевезён в Россию и похоронен в Москве, в Некрополе Донского монастыря.
Могила В.А. Соллогуба находится рядом с могилой его матери - Софьи Ивановны Соллогуб, урождённой Архаровой (1791 - 1854). Над её прахом установлен так же чёрный аналой с раскрытой книгой. А.С. Пушкин хорошо знал мать Софьи Ивановны - Екатерину Александровну Архарову, жену московского военного генерал-губернатора Ивана Петровича Архарова, и всю семью Соллогубов. Он был знаком с главой семьи - тайным советником, графом Александром Ивановичем и сыновьями - Львом и Владимиром. Разною оказалась роль братьев в жизни поэта. В этом очерке мы рассказали о взаимоотношениях между А.С. Пушкиным и В.А. Соллогубом, что же касается его брата, то приведём слова князя Вяземского. Он назвал Льва Александровича в числе людей "наглого разврата" и "охотников до любых сплетен", окружавших барона Геккерена. Пути братьев неисповедимы...
В Малом соборе похоронена сестра Софьи Ивановны, тётка В.А. Соллогуба - Александра Ивановна Васильчикова (1795 - 1855). Пушкин знал и её, и её мужа - Алексея Васильевича, их сыновей - Василия, Петра и Александра, дочерей - Анну и Екатерину. Александр Алексеевич Васильчиков (1832 - 1890) был крупным русским историком и археологом, директором Эрмитажа. Он похоронен в Малом соборе рядом с матерью.
Александра Васильевна - в числе других близких к Пушкину людей - получила анонимное письмо с пасквилем, толкнувшим поэта к барьеру на Чёрной речке...
Да, творческий путь В.А. Соллогуба весьма примечателен. Быстрый взлёт и такой же скорый закат его литературной славы современные критики объясняют бурным развитием реализма в русской литературе в конце сороковых годов XIX века.
Да, реализм стремительно наступал на позиции романтизма, под знамёнами которого в начале позапрошлого века формировалась русская проза. Исчерпывали себя жанр за жанром, и романтические повести Соллогуба стали последними в ряде "светских" повестей. Вершиной мировой литературы стал русский реалистический роман, расцветший во второй половине XIX века, но не будем забывать и о повестях Владимира Александровича Соллогуба, о которых В.Г. Белинский писал, что они "согреты тёплым чувством любви и проникнуты благородством мысли". Не будем забывать и об их авторе. Лев Толстой на закате своих дней как-то сказал о В.А. Соллогубе: "Какой был необыкновенный человек, даровитый и блестящий!.." Доверимся чутью Толстого.
