Манифест русского мира

«Ты не шей мне матушка красный сарафан…»

Из песни

Перед нами – портрет Екатерины Великой, написанный по знаменитому оригиналу Вергилиуса Эриксена. Императрица изображена в кокошнике, жемчугах и некоем подобии душегреи. Желая прослыть истинной патриоткой, она выдумала для себя и своего окружения фантазийный вариант «русской одежды». Разрабатывая костюм, императрица проявила больше рвения и фантазии, чем реальных знаний о боярском платье допетровской эпохи. Современный ей народный костюм Екатерина тоже рассматривала, как набор ярких деталей, не зная, что любой славянский убор — это древняя система оберегов и знаков, связывающих микрокосм человека с макрокосмом высших сил. Облачение имеет сакральные смыслы, а каждый элемент вышивки — это обращение к роду, стихиям. Но таков уж галантный век – поверхностный и маскарадный!

Граф Фёдор Головкин в своих мемуарах иронически замечал, что юные фрейлины гнушались появляться в «сарафанном» одеянии, сетуя, что их тиранически отлучают от роскошных фижм версальского двора. Но Екатерина была непреклонна и бодро позировала в кокошниках.

Парадоксальный факт - исконно русский царь Пётр проклял дедовские обычаи, почти насильно обрядивши Русь в голландские шкиперские куртки и парижские кюлоты, а пришлая тевтонка решила возрождать традиции. Для Екатерины это являлось не только продуманным жестом, дабы плотнее закрепиться на русской почве. Своеобразное возвращение бомонда к национальному костюму - это заявление о себе, как о самобытной культуре, конечно перенимающей парики да рюши у просвещённого Запада, но и не забывающей предков. Царственная Минерва так гордилась своим изобретением, что в очередном письме к философу Мельхиору Гримму шутливо спрашивала: «А не носят ли теперь в Версале платье "по царице"?».

Итак, мы на выставке «Великолепие русского костюма», что проходит сейчас в музейном комплексе Царицыно. Представлены картины, прялки, крестьянские одежды и театральные убранства, кокошники и кички, кружева праздничных нарядов и подзоры для кроватей. Экспозиция имеет два культурологических направления – этнография и художественное переосмысление.

Очарователен портрет неизвестной девушки в русском костюме. Она более всего напоминает фарфоровую статуэтку – мила, свежа и белолица. Сие написано французом Полем Барбье – он успешно трудился в Санкт-Петербурге, создавая «виды и типы», весьма ценившиеся при дворе. Барбье так прижился и – пригрелся, что не вернулся в Париж, оставшись навек в России. Наряд портретируемой девы – из области фантастики. Это – распространённый в 1810-х годах «патриотический сарафан».

В 1812 году, когда артиллерист-корсиканец напал на Россию, дамы устроили бойкот парижской моде и даже французскому языку. Видный деятель и коллекционер Филипп Вигель вспоминал: «Дамы отказались от французского языка. Многие из них, почти все оделись в сарафаны, надели кокошники и повязки; поглядевшись в зеркало, нашли, что наряд сей к ним очень пристал, и не скоро с ним расстались». Этот всплеск придворно-салонного патриотизма ничуть не нарушал основных канонов ампирной моды – патриотические сарафаны имели всё ту же высокую талию, а изысканные кокошники не отличались от тех псевдоримских диадем, что носили наполеоновские франтихи.

На выставке можно увидеть портреты фрейлин в церемониальном русском платье, введённом внуком Екатерины – императором Николаем Павловичем. Он издал указ – в нём говорилось, что парадный наряд должен состоять из бархатного платья с разрезом спереди книзу от талии, который открывал бы юбку из белой материи. По «хвосту и борту, такоже вокруг и на переде» следовало носить золотое шитьё. Всё это венчал округлый кокошник с полупрозрачной фатой.

Иной раз художники обращались к реальности. Тому пример -изображение молодой жительницы Торопца, видимо, из купеческой среды. На ней - характерный для тех мест кокошник, состоящий из жемчужных шишек. Ровно такой же представлен и на выставочной витрине. Увы, не все торопчанки имели возможность щеголять в этаком убранстве – оно стоило крайне дорого. В экспозиции – ряд картин, созданных неизвестными авторами, и потому сложно догадаться, кто на холсте – барышня в маскарадном облачении, дева из купеческой фамилии, симпатичная крестьянка, предоставленная господином для позирования или вообще жена художника, наряженная в стиле а-ля рюсс.

При всём том, славянство оставалось неисследованной темой, что порождало вычурные легенды – порой талантливые. Допустим, сказка Александра Островского «Снегурочка» повествует о племени солнцепоклонников-берендеев, каковых не существовало в реальности, да и не было у Весны и Мороза никакой снежной дочери, растаявшей от любви и жара бога-Ярилы. Тем не менее, во времена Александра II это трактовалось, как натуральный фольклор. На стендах – фотографии одной из постановок «Снегурочки». Тут – пёстрая смесь, которую в те годы принимали за архаику.

В конце XIX – начале XX столетия популярным стал неорусский стиль, как одна из ветвей Ар-нуво. Кому-то он казался теремково-пряничным, подражательным и фальшивым, но то был манифест национального самоопределения. Допетровская эра считывалась, как эстетическая парадигма – Алексей Щусев строил храмы в «домонгольском» духе, а художники писали боярышень, опричников и царевичей. Прошлое – романтизировалось, и бомонд устраивал балы-маскарады - там кавалеры щеголяли раззолоченными кафтанами, а дамы – сарафанами и летниками. В экспозиции представлено полотно Константина Маковского «Под венец», где юную деву обряжают к свадьбе. Картина столь пестра, что невозможно охватить её в целом – жемчуга, шелка и бархаты, ковры, ларцы, волшебные кокошники.

Лепота вызывала усмешки острословов, но у неорусского стиля была и куда как более серьёзная сторона – появились знатоки народных промыслов и обыкновений. Учёные колесили по губерниям, фотографируя крестьян в их праздничных нарядах, за работой и в семейном кругу. Подмечалось, что на Руси нет единого образа и облика. Всё различно – говор, прибаутки, частушки, ритуалы. На стендах - фотографии девушек из Олонца и Торжка, Тулы и Пинежского уезда. Часто к позированию привлекали «открыточных» моделей, как правило, дородных и статных.

Экспозиционной точкой сборки являются костюмы, вышивки и кружева из коллекции Натальи Шабельской, посвятившей себя исследованию русской бытности. Для просвещённых людей понёвы и шугаи являлись зримым воплощением самобытности. На выставке есть и фото Шабельской, и краткий рассказ о её жизни-служении. Мадам была чистокровной германкой, а до замужества носила фамилию Кронеберг. Немцы, как никто, вливались в русский социум и не мыслили себя вне России.

Для тех же, кто привык к обобщённо-сказочным вариантам, предметы из собрания Шабельской, были чем-то, вроде открытия экзотической цивилизации. Выяснилось, что у крестьян имеются представления о красоте и гармонии, а ещё – своя бытийная философия. Каждый костюм – это «разговор» с природными силами, которые никуда не исчезли с принятием христианства. Любой народ в душе язычник, и в этом нет ничего ужасного.

Обыкновения – родом из эпической праистории. Девица одевалась иначе, нежели молодушка, а вековухе не полагалось носить то, что пристало матери семейства. Созвучие красного и белого – это переплетение стихий и взывание к духам плодородия. Узоры вышивок обращены в запредельную древность, а часто встречающаяся ромбо-точечная композиция является символом засеянного поля. Невеста и молодая женщина уподоблялись земле, призванной родить новый «колос».

Известнейший искусствовед, библиограф и критик Владимир Стасов писал о Шабельской: «После нескольких немногих лет занятий она сделалась одним из величайших и капитальнейших знатоков этой характерной отрасли древнего русского творчества, а дом её в Москве сделался настоящим музеем, необыкновенно богатым и разнообразным». Он же утверждал, что «…искусство, не исходящее из корней народной жизни, если не всегда бесполезно и ничтожно, то по крайней мере уж наверное всегда бессильно». К слову, цитаты Стасова сопровождают экспозицию, как подтверждение превеликой ценности глубинных пластов, корней, начал.

На выставочных витринах – целые ряды кокошников – островерхих, круглых, овальных, «двурогих» - с вытянутыми и опущенными вниз краями. Академик Борис Рыбаков в своих опусах о язычестве подчёркивал, что кокошник был одним из главнейших оберегов, воплощавшим небесную сферу, как бы разворачивающуюся над головой. В этом прослеживался космизм русского человека, осознававшего себя частью вселенной.

Формированию неорусского стиля, равно как изучению традиций, посвящали себя художники из абрамцевского кружка. Купцы Мамонтовы на протяжении четверти века привечали сливки интеллектуального общества. Абрамцево – с этим местом связаны шедевры и откровения. «Там русский дух… там Русью пахнет!» - мастера воспринимали себя не лишь, как последователи европейской манеры, но и как творцы особой цивилизации. Портрет юной Софьи Мамонтовой – одной из дочерей негоцианта Фёдора Мамонтова написана Ильёй Репиным в вышитой блузе и сарафане. На голове – очелье, налобная повязка синего цвета, а длинные волосы заплетены в косу, подтверждая пословицу: «Коса – девичья краса».

Среди экспонатов – прялки, также имевшие магическое значение – в большинстве европейских мифологий есть богини, прядущие линию судьбы. Отсюда и каноническое деление лопасти на две части – земную и небесную. На «небе» изображались фантастические птицы и солярный символ, на «земле» – животные, всадники, возничий в санях или телеге. Палитра не менялась – лидировал красный цвет, как олицетворение витальности. На Руси было принято, чтобы жених дарил невесте богато изукрашенную прялку, а бездельная хозяйка именовалась «непряхой», так как прядение считалось основным женским трудом – мужчина не имел права касаться нити.

На экспозиционных стендах – кружева из коллекции Шабельской. Русское кружевоплетение, как стабильный промысел, возникло в XVIII столетии, когда отечественная знать покорилась западным модам. Кружев требовалось всё больше и больше, ибо их носили и дамы, и кавалеры. Ввозить из-за рубежа – слишком дорогостоящее удовольствие. Вологодское кружево оказывалось не хуже венецианского, что и наблюдали иноземные гости.

Художник Иван Билибин констатировал: «Можно было бы еще много сказать о русском костюме, но это было бы предметом специального исследования, и поэтому в заключение — лишь несколько слов о красоте его. Был ли красив этот костюм? Он был великолепен. Бывает красота движения и красота покоя. Русский костюм — костюм покоя». А дева плывёт, как лебёдушка – это ли не диво?