Казнь, описываемая спокойно, как медицинская операция; казнь, вызывающая жуть, когда читаешь, и желание возрадоваться, что такой никогда не было: инквизиция бы обзавидовалась – что их капиструм рядом с подобной машиной!
Иван Грозный вообще бы рыдал от сладострастья жестокости.
Деловитое повествование о казни, о машине смерти, заполняющее страницы рассказа «В исправительной колонии», вонзалось в сознанье волчцом: только шипы были из тонкой заострённой стали.
Кафка оттачивал её, пестуя свои кошмары, фантазию возводя в куб, чтобы потрясти гипотетическое читательское сердце…
В том числе – вариациями человеческой жестокости, и осмысления её под разными углами; ибо история человека – есть история жестокости, варьируемой от века к веку, и изощрённость придуманной писателем машины, её шаровая кошмарная суть, вкупе с уверенностью офицера, что так и должно быть – невероятны.
Так не должно быть! Голые глаголы рассказы вопиют! И рабский заключённый, готовый поедать кашу, пока его плоть разрывают пишущие шипы, как свидетельство о том, что большинство человеческой породы до людей не доразвились…
Бунт?
Сломать машину?
Она сама будет сломана, и офицер, понимая, что время его кончилось, что старого коменданта не вернуть, а с ним и порядок, милый офицерскому камню сердца, сам ложится под иглы, зная, какая боль ждёт, готовый к ней, своеобразный акт религиозного самопожертвования, ибо связь бывает с разными феноменами.
Закладывал ли Кафка такой смысл? – эра жестокости минет, все машины её, веками моловшие человеческую плоть, будут уничтожены, и жизнь, лишённая подобной начинки, обязательно осветлится?
Невозможно сказать: но множественностью смыслов лучатся, как правило, все вещи Кафки.
Жёстко и сухо, порой протокольно (возможно, сказывалась работа юристом) выписанные произведения Кафки действуют от подобной методы-стилистики сильнее.
…в детстве читал, врастая в чёрный том, впервые изданный в СССР энергией и трудами Б. Сучкова.
Читал: и словно буквы, соединяясь в слова, хлестали по глазам, молнии били в сердце.
Страшно становилось – а вдруг где-то есть такая машина?
Оторваться невозможно было: как далее – на все года жизни – не выдрать из памяти чудовищный, великий, страшно предупреждающий, скрыто-обнадёживающий рассказ…
