Русская литература XXI века стартовала с "Господина Гексогена". Это был 2002 год, а точка в романе была поставлена в январе 2001-го. Сама книга имела взрывной эффект. О современности не то что никто так не говорил, но её мало кто понимал, а культура и вовсе пребывала в состоянии потерянности. Тогда же книга Александра Проханова была удостоена молодой литературной премии "Национальный бестселлер", придуманной Виктором Топоровым. Это был второй премиальный сезон, но лично для меня эта культовая премиальная институция началась с прохановской книги.
Что там жёлтые рубахи и пощёчины общественному вкусу по сравнению с эффектом, произведённым этим романом? Его называли скандальным, но с ним Александр Проханов прорвал отмену и блокаду себя в культурной среде. Его имя долгие годы было табуировано: где-то примерно с известного воззвания октября 1993-го "Раздавите гадину!" оно если и возникало, то вкупе с многочисленными ярлыками, всегда с оговоркой, что в приличном обществе о нём лучше не вспоминать. Если книгу и упоминали, то через губу. Сам отлично помню, как морщились литературные люди, когда я радостно говорил им, что прочитал "Господина Гексогена".
О чём эта книга? О русском воине, русских праведниках и юродивых, на тонкой ниточке жизней которых и держится тысячелетняя отечественная история. Вокруг — смертельная круговерть смуты, грозящей сокрушить и разнести всё до основания, до пустого места. Вокруг — иллюзии и обманы, интриги и миражи, своекорыстные интересы и глобальные прожекты, требующие многих жертв. Вот, казалось бы, ухватишься за что-то, а там либо пустота, либо дуло, либо тот же гексоген: с виду сахар, но на вкус — горький и пахучий, несущий смерть.
Ещё эта книга — про Победу. В неё надо верить, как и в Россию. "Ты верь в Победу, она — солнце, и звезда, и месяц, и Россия, и ромашка, и матушка, и доченька, и мы с тобой в Победе никогда не умрём", — говорит главному герою Виктору Белосельцеву блаженный юродивый.
Разве можно было тогда, в конце девяностых, верить в Победу? Когда в кремлёвских палатах словно стоял "бак с нечистотами", откуда "по ржавым трубам сочилась зловонная жижа". На троне — практически недееспособный Истукан в окружении плутов и проходимцев, рвущих страну на части и уже заказывающих ей отпевание и заупокойные молитвы. Какая тут могла быть Победа? Только бред сумасшедшего и воспалённого рассудка. Но и тогда вера в неё не покидала и, как мы видим, не покинула.
Надо верить. Знать о ней, надеяться на неё, подготавливать её. И это уже не история прошлого, пусть и недавнего, а наши дни и наше будущее, которое возможно только с Победой на устах и в деле.
В этом и состоит прохановское послание. Та неизжитая смута, вызванная из сумрака истории распадом страны, вновь проявляет себя. Вновь создаёт миражи и иллюзии, вновь обманывает, пытается запутать и сбить с толку. Многоголосая и велеречивая, она предлагает различные конструкции, манит вариантами развития и множеством маршрутов. Порождает сомнения, искушает. Пытается лишить веры в Победу и в Россию, чтобы окончательно завершить своё дело распада и устроить пустыню. Вновь оживает Истукан и грозится обратить всё вокруг себя в зловонную жижу.
И опять всё держится на тонких ниточках жизней воинов и праведников — простых людей, сохраняющих, как предание, эту веру. Она горами движет.
В романе "Красно-коричневый" генерал Виктор Андреевич Белосельцев смотрел на своё отражение в зеркале и старался разглядеть "черты родового сходства".
Первоначально на его лице "сияющие лики предков были засыпаны пеплом, покрыты окалиной, ржавчиной". Но затем — будто вспышка света, и "сквозь брызги льда глянуло детское, счастливое, трепещущее свежестью и любовью лицо". Этот мальчик уже тянется "к своему отражению, сходству и тождеству с миром". Он очищается и преображается, преодолевает время и пространство, переживает сопричастность с миром, который украшается чувством родства.
Затем был альбом семейных фотографий, с которых на Белосельцева смотрели его предки. Мать, бабушка, отец, погибший на Великой войне, которого он не помнил, но тот "присутствовал в нём, как дыхание, как притаившееся ожидание". Так собиралась личность в симфонии рода и истории.
Это и есть незримая ниточка, связь и особая вязь узора тысячелетней отечественной истории. В "Господине Гексогене" эта связь выстраивается через поездку во Псков, через прикосновение к "фарфоровому черепку с алым лепестком", открывающему в глубь времён узкую "скважину", оживает с видением поля, где многочисленные курганы с древними могилами. "И полю этому тысяча лет. И зёрна эти ржаные — от тех первых зёрен". Таков путь зерна.
Уже вскоре из глубин возникнет "сочный росток жизни", "огненный пузырёк" сокровенного света, который пробьёт асфальт аэропорта Чкаловский и вернёт прозрение о жизни, её слитности и нераздельности, видение "вековечных русских дорог", проходящих по "нескончаемым трактам нескончаемой войны".
Из этого аэропорта должен был оторваться от русского пути самолёт глобалистского "проекта Суахили" — в нём сосредоточены управляющие миром силы, а также самолёт "Россия", который на автопилоте обрекли лететь тем же курсом. Первый взорвался, кабина второго оказалась безлюдной, обернувшейся пустотой. Роман — о чуде русской истории, свершившемся на рубеже веков, тысячелетий. Чуде, проявившемся на наших глазах, но до конца ещё не понятом и в должной мере не осмысленном.
В финале книги — крушение "проекта Суахили", призванного изменить линию отечественной истории, перечеркнуть "миф о неповторимой России" и "вернуть Россию в мир".
Этот проект — своеобразная обманка, искушение; он всякий раз извивается и видоизменяется сообразно обстоятельствам, будто Змей, обвивший и усыпивший Избранника. Сначала проект манит восстановлением государства в полном виде, затем настаивает, что собственность и ресурсы должны быть сконцентрированы в руках национально ориентированной группы, а это обеспечит суверенность национальной экономики. Под развязку предстаёт в раскрытии глобальной триады Европа — Россия — Штаты. Такое развитие сущности "проекта Суахили" выслушивал Белосельцев от его жреца Гречишникова. Нельзя сказать, чтобы всё это было отвлечённой от реальности выдумкой. Через несколько лет после выхода романа в России будет звучать имя Вячеслава Суркова, которого назовут главным идеологом Кремля, автором проекта "суверенной демократии". Даже после начала СВО он скажет, что будущее у России всё равно с Западом.
В лабораторной оптике этого проекта и Избранник, то есть ближайшее будущее страны, — "мнимость, игра воображения, пучок световых лучей", призванный прикрыть настоящие мотивы и цели. А это — воплощение замысла однополярного мира, объединённого человечества, единого общего пространства "Америка — Россия — Европа". Уже взлетал самолёт этого нового проекта, обрекавший на гибель отечественную историю, как и ранее самолёт перестройки, о котором в конце 1980-х предупреждал писатель Юрий Бондарев.
Но из этого замысла сначала ускользает-спасается Белосельцев, а затем исчезает и Избранник, превратившись в прозрачную радугу в кабине самолёта, летящего для окончательного утверждения "проекта Суахили", то есть обнуления отечественной истории.
Вообще-то и прохановский "Лемнер" — об этом чуде, которое пробилось огненным пузырьком сокровенного света, перечеркнувшим все проекты и показавшим, что отечественная история — деятельный субъект настоящего. Она врывается своей волей, когда уже, казалось бы, нет никаких надежд. В ней — тайна бессмертия. Человека и цивилизации. Её и описывает всякий раз Александр Проханов, пытаясь разгадать и исследовать "сочный росток жизни".
В "Лемнере" Проханов также показал преодоление "мнимой России", которую выстраивали десятилетия постсоветского культурного делания. Писатель собрал калейдоскоп образов-корост, наваждений и соблазнов "мнимой России". Реальности смуты и самозванства, раскачивавшей до головокружения страну на качелях тотальной западной перековки и националистического разобщения с выписыванием истории розни. Отсюда и карнавал, цирк уродов, образов-уродов, идей-уродов, которые кружат в истерическом вихре и вновь силятся оккупировать самолёт "Россия". Писатель это наваждение бесстрашно показывает. Наверное, никто другой и не смог бы подобного сделать.
Вновь дороги. "Нескончаемые тракты нескончаемой войны". Тонкая ниточка отечественной истории посреди бурных вод хаоса, грозящих поглотить раз и навсегда. Надо выстоять. Надо победить.
Злопыхатели твердят о проклятии русской истории. Но на самом деле это то, о чём рассказывал на берегу быстрой реки Белосельцеву юродивый пророк Николай Николаевич, вещавший "о Рае, о бессмертии, о подвиге Святого Воскрешения, о жертве и поединках с посланцами Ада и Тьмы". В этом и состоит неповторимый узор отечественной истории: "точка мглы", преодолевающаяся и превращающаяся в ослепительный свет с появлением героя и питающей народ мечты, о чём уже сейчас пишет Александр Андреевич.
Крайне важно, что писательское послание 25-летней давности прорывается и в наши дни. Его необходимо считать: в нём — тайна о сокровенном. Тогда эта книга послужила толчком для возрождения литературы, зафиксировала возвращение истории. Новое её явление также становится провиденциальным.
И ещё: тогда, в начале века-тысячелетия, книга пришла вместе с литературной премией. "Национальный бестселлер" долгие годы был главным событием в сфере отечественной словесности. Он оживлял литературный ландшафт, впадавший в затяжную дрёму, становился стимулом для литературной критики, споров и дискуссий. Настало время для возрождения этой премии.
Илл. Геннадий Животов
