Сюжет «Посмертных записок Пиквикского клуба», являющихся, пожалуй, самым жизнерадостным из всех произведений Диккенса, объединён несколькими сквозными героями. Их путешествие по Англии можно представить как путь небольшой части избранных людей от детских языческих представлений о жизни к принятию её во всей христианской полноте.
Эта мысль проходит пунктиром по всему произведению, текст которого выдержан в умиротворенно-оптимистических тонах староанглийской идиллии, пиком становится главный христианский праздник Англии – Рождество, певцом которого справедливо считается Диккенс, а глава ХХYIII, находящаяся аккурат в самом центре книги настолько рифмуется с торжествующе-искрящимся духом позднейших диккенсовских «Рождественских повестей», что будь она напечатана отдельно, то без труда смогла бы вписаться в их ряд.
«Приближались Святки со всей грубоватой и простодушной их непосредственностью. Это была пора гостеприимства, забав и чистосердечных излияний; старый год готовился, подобно древнему философу, собрать вокруг себя своих друзей и в разгар пиршества и шумного веселья умереть тихо и мирно. «…» И в самом деле, много есть сердец, которым Рождество приносит краткие часы счастья и веселья. Сколько семейств, члены коих рассеяны и разбросаны повсюду в неустанной борьбе за жизнь, снова встречаются тогда и соединяются в том счастливом содружестве и взаимном доброжелательстве, которые являются источником такого чистого и неомраченного наслаждения и столь несовместимы с мирскими заботами и скорбями, что религиозные верования самых цивилизованных народов и примитивные предания самых грубых дикарей равно относят их к первым радостям грядущего существования, уготованного для блаженных и счастливых».
В таком контексте путешествие по Англии Пиквика и его друзей можно воспринимать ещё и как путешествие новых волхвов в поисках Христа, по дороге к Которому они проходят ряд искушений и претерпевают определённую эволюцию, а заодно и к образу утерянного вследствие грехопадения рая. В наибольшей полноте это стремление воплощает заглавный герой. «Я никогда не слыхал, - отмечает слуга Пиквика Сэм Уэллер, - и в книжках не читал, и на картинках не видел ни одного ангела в коротких штанах и гетрах, и, насколько я помню, ни одного в очках «…» но, несмотря на это, он – чистокровный ангел…»
Это в общем-то справедливое заключение требует всё же некоторых уточнений, ибо приблизительно до середины романа работодатель Уэллера воплощает в своей особе скорее не ангела, а помесь довольно тучного ребенка-переростка с языческим эльфом из старинных английских сказок, и даже, пожалуй, куда более существенное материальное существо, отягощённое рецидивами влечений, направленных преимущественно на молодых леди, которых он то и дело заключает в объятия и награждает далеко не бесстрастными поцелуями, или, по более деликатному замечанию Диккенса, держит их в объятиях больше, чем то необходимо. Но постепенно, с большим достоинством и тактом нравственно неповреждённого человека выходя из многочисленных передряг, он медленно, шаг за шагом, избавляется от присущей ребенку горячности и нетерпения в желании восстановления попранной справедливости и обретает более подобающую зрелому мужу расчётливость и рассудительность. И, в конце концов - непостижимую логику христианского поведения, которая не может не менять мир. Под влиянием Пиквика в той или иной степени меняются даже ранее немало донимавшие его проходимцы и мошенники Джингль и Троттер; шалопаи Боб Сойер и Бенджамин Эллен, не знающие меры в любви к спиртному и инициированных его потреблением рискованных розыгрышей; не в меру озабоченная матримониальными вопросами квартирная хозяйка Пиквика миссис Бардл; и даже никогда в глаза не видевшая Пиквика мачеха Сэма Уэллера, чья ханжеская жизнь, ведущаяся в ущерб семейной, перед смертью окончилась полным раскаяньем и первыми за всю эту жизнь разумными словами, обращенными к мужу: «Боюсь, что я с тобой обходилась не так, как оно бы полагалось. Ты человек очень добрый, и я могла бы позаботиться о том, чтобы тебе было хорошо у себя дома. Теперь, когда уже поздно, я начинаю понимать, что, если замужняя женщина хочет быть религиозной, она прежде всего должна подумать о своих домашних обязанностях и позаботиться, чтобы вокруг нее все были довольны и счастливы».
Преображаются спутники Пиквика, они же – члены его клуба, который к концу романа ввиду ненужности объявляется упраздненным, а сам Пиквик из комической, довольно бестолковой и почти шутовской фигуры, теперь и вправду превращается если не в ангела, то уж точно в предавшегося задаче осчастливления окружающих Деда Мороза, едва ли не больше всех получающего удовольствия от своих добрых дел. «Лицо его сияло улыбкой, перед которой не могло бы устоять ни сердце мужчины, ни сердце женщины, ни сердце ребенка. Сам он был счастливейшим в этой компании, снова и снова пожимал руки все тем же гостям, а когда его собственные руки были свободны, с удовольствием их потирал; он без конца озирался по сторонам, откуда то и дело раздавались восклицания, выражавшие восторг или любопытство, и всех заражал своим весельем».
«Расстанемся же с нашим старым другом в одну из тех минут неомрачённого счастья, которые, если мы будем их искать, скрашивают иногда нашу преходящую жизнь, - так заканчивает свое повествование Диккенс. - Есть темные тени на земле, но тем ярче кажется свет. Иные люди, подобно летучим мышам или совам, лучше видят в темноте, чем при свете. Мы, не наделённые такими органами зрения, предпочитаем бросить последний прощальный взгляд на воображаемых товарищей многих часов нашего одиночества в тот момент, когда на них падает яркий солнечный свет».
Свет Христа, хотелось бы добавить, ибо уже в этом раннем произведении Диккенс предстает выразителем очень простодушного и светлого христианского мировосприятия, которого совершенно лишена теперешняя Англия. Поэтому, по справедливому замечанию Стефана Цвейга, «на протяжении девятнадцатого столетия нигде больше не было такой неизменной сердечной близости между писателем и его народом». Диккенс любит Бога, любит исполняющих Христовы заповеди людей, ликует, когда видит отражения Христова света в их душах, радуется результатам трудов праведников и раскаянию грешников – и стремиться передать эту радость читателю. Но и свой нередкий гнев, направленный на извратителей Христова учения - тоже. Самый тяжкий грех для него – религиозное лицемерие, которое он не устает обличать.
И любовь, и обличение, и исправление грешника под влиянием праведника присутствуют практически в каждом его произведении. Более того – в каждом они являются главной темой. Его герои радостно живут, радостно растят детей, радостно делают добро ближним. И – с тихой радостью расстаются с земной жизнью, в которую они были влюблены – с полной уверенностью, что гораздо большая радость ждёт их там, в другой, небесной жизни.
Думается, в то время, когда жил Диккенс, неразвращенные в нравственном смысле простые люди различных вероисповеданий, имели между собой гораздо больше общего, чем атеисты в наши дни, и в своей простоте англикане обращались к Евангелию с целью найти там Христа, а не повод к обвинению тех, кто верует не так, как они - точно также, как православные. Поэтому и нам не столь уж важно, к какому вероисповеданию принадлежал Диккенс – важно, что в своей вере в Христа он был абсолютно искренен и видел главный смысл жизни «в счастливом содружестве и взаимном доброжелательстве, которые являются источником чистого и неомраченного наслаждения..»
Отсюда – понимание Диккенсом человеческих слабостей, податливости на искушения повседневной жизни. Его персонажи в глубине души хранят память об образе Божьем в себе самих и в людях, которые живут с ними рядом. Сами того не зная, эти люди способны на незаметные, может быть, для окружающих, но не остающихся вне внимания зорко следящим за всеми их душевными движения автора, взлеты, оставляющему право суда над ними Всевидящему Творцу по Ему одному ведомой правде – «в том мире, где исправляют ошибки нашего».
Диккенс понимал это, как никто другой. Религиозное ханжество во всех его видах – это единственное, кажется, из всех человеческих качеств, которое ему ненавистно. Равно как и люди, его воплощающие, которые «не замечают разницы между религией и ханжеством, между благочестием искренним и притворным, между смиренным почитанием великих истин Писания и оскорбительным внедрением буквы Писания – но не Духа Его – в самые банальные разногласия и самые пошлые житейские дела…».
Из-за подобных свойств Диккенс не слишком жаловал современный ему институт Англиканской церкви, к которой он принадлежал, где, по его словам «милосердие в приходе присутствует в изображении милосердного самаритянина, помогающему немощному лишь на приходской печати да на фирменных пуговицах его служителей».
Диккенс считал своей главной задачей свидетельствовать о христианстве и через свои книги, и через своих героев. За это свидетельство ему уже при жизни немало доставалось от рафинированных, образованных и неверующих во Христа эстетов, которые ещё при жизни Диккенса стали считать его персонажей слишком однолинейными, взгляды – чересчур консервативными, христианство – чересчур приторным, литературные приемы – слишком примитивными. Появились упреки и в пропаганде изживших себя ценностей – почитания Бога, служения ближним, верности долгу, семье, браку. И после того, как его страна отвергла едва ли не самого последнего своего писателя, сознательно пропагандировавшего христианство (спохватившись, позже она попыталась адаптировать его к своим гуманистическим антирелигиозным ценностям), оказалось, что вместе с ним она отвергла и саму себя.
В прошлом году, как известно, в Англии не было никаких упоминаний об Рождестве, оно там не праздновалось и ничего о нём не напоминало. Страна не объединилась для празднования Дня Рождения Спасителя, и современного волхва, пожелавшего приветствовать Его, судя по всему, не нашлось ни одного.
