Истово набожная католичка мать – и, рано начав писать, сквозь жизнь ведя дневники, Леон Блуа, возможно, от горения мамы, отходит от религии, работает мелким служащим в Париже, сочиняя постоянно…
Пёстрый космос его творчества – новеллы, эссе, дневники; он знакомится с д Оревильи, который, сам будучи погружён в католицизм, возвращает Блуа в недра церкви, настраивая при этом на мистическую волну.
Блуа становится секретарём д Оревильи, а, пройдя франко-прусскую войну, словно обретает полемический задор, чей перец остёр – так и блещут его полемические эссе, ниспровергающие ложное, утверждающие необходимость совсем иной жизни.
В газетах и журналах разворачиваются целые полосы его неистовых эссеистических ритмов.
Он – мистик, мистическая основа жизни очевидна для него: скажем, в эссе о Наполеоне, рассматривая знаменитую, при жизни уходящую в легенду жизнь, он ищет именно знаки, используя которые можно истолковать исполнителем чьих воль был император.
Единство вселенной, долгие разговоры – без слов, которые вёл, втиснутый в пределы святой Елены Наполеон – со своим ангелом хранителем…
Фантасмагории Блуа, перевитые лентами мистицизма, сильно воздействовали в последствии на Борхеса.
…чета Фурми на протяжение 15 лет будет сталкиваться с мистическими преградами: проклятое Лонжюмо, из него не вырваться, в сердце гудит боль.
Развернётся повествование «Пленников Лонжюмо».
Будет и письмо – отосланное другу семьи, он многое объяснит им, не зримые канаты, привязывавшие пару к проклятому месту, будут порваны, хотя впечатление безнадёжности всё равно останется от чтения.
Полной зависимости человека от неизвестных сил.
Может быть, Л. Блуа знал их?
В любом случае – его творчество не только интересная страница истории литературы, но и своеобразное обнажения типа сознания, встречающегося весьма нечасто.
