Бычков Андрей. Наконец‑то не конец. — М.: Ибикус Пресс, 2026. — 323 с.
Мир (и стиль) Андрея Бычкова своеобразны: будто общий, привычный мир логичных причинно-следственных связей сдвигается — на микрон, или волос, а иногда — и вовсе происходят разломы привычности. Сдвигается так, что появляются новые ракурсы рассмотрения феномена бытия, равно — людских взаимоотношений.
Разумеется, фантазия, буйно играющая красками индивидуального мировосприятия, исполняет существенную роль; конечно — определённая специфика авторского ощущения данности; но главное здесь — своеобычность таланта.
«Наконец-то не конец» — игра смыслами, подчёркнутая звукописью, словно подразумевает бесконечность жизни, и завершает книгу (почему бы не начать обозрение с финала?) — романелла (именно так!) — «Антигона».
Плотно вьётся вариант потока сознания, клубясь деталями и сразу создавая атмосферу таинственности, вместе — игры, но вершащейся совершенно всерьёз: «Поссорившись с братьями из-за гнилого мяса, я не хотела брать в багаж с собой своё прошлое, я просто не знала, что с ним делать, ведь прошлое уже было, и его не имело смысла повторять. Этот закон повторения, карма проклятия, деление надвое — ты и каждый раз кто-то другой, необходимость что-то предпринять… Но разве это не должно когда-нибудь кончиться?»
А. Бычков — фантасмагорический метафизик: оперируя вроде бы предметными ситуациями, вполне вписывающимися в объективную реальность, он осмысливает их под углом необычности.
Онтологическое отплытие, и лайнер, готовый к нему, едва ли способствуют душевному покою героини.
Прокручивается — в недрах… отчасти воспалённого сознания её история, заставившая начать движение; история, расцвеченная феноменом фраз, пёстрых, как павлиний хвост.
«Но борода той истории давно уже цвела и в складках города под названием Варанаси, по углам, по вечерам, по скатертям, на улицах и площадях».
Время — в том числе потока сознания — вдруг сводится к бозону Хиггса, так и называется первая часть романеллы, время слоится, прошлое смешивается с настоящим, конфликт-отношения с дядей то задают тон воспоминаниям, то отступают, мерцают культурологические перлы яви: то Статуя Свободы возникнет, то недра собора Парижской Богоматери…
Жизнь моделируется космосом единства: будто в одной точке происходит сразу всё: и непонимание героиней, зачем существует, ходила в школу, любила физику элементарных частиц, и образ Монеля, неистово лупящего по клавишам, и… бозон Хиггса, словно противоречащий реальности.
Капелька янтаря, найденная в детстве: внутри капли повисает неизвестное беззащитное существо, становится символом жизни вообще.
Героиня, двигаясь бесконечно, тем не менее будто застывает в капле своих воспоминаний: для неё, конечно, не капля — но вселенная, лучами распространённая на все варианты яви.
Креонт, возникающий второй частью романеллы, не слишком правитель (если иметь в виду точный перевод имени), но — вариант метафизически-реалистически-абсурдного потока мыслесознания, соединяющего его с действительностью романеллы — в том числе своеобразием восприятия смерти.
«– Сегодня, между прочим, день смерти, как сказано в афишке.
– Смерти чьей? –
– Да не всё ли равно».
Трагедия внутри каждого, как в древнегреческих, возвышенных драмах, ассоциации с одной из которых и выстраивают панораму романеллы Бычкова. Создаётся порой странное ощущение — писатель не столько пишет, сколько записывает откровения, проявляющиеся во снах и наяву, ибо:
«Разумеется, не было никакого чувака, никакой Дуратэ, ни матери, ни брата, ни отца. Не было, конечно же, и никакого бензовоза. Но, возможно, был неимоверный труд открывания глаз, как большой отжим».
Она четырёхчастная — романелла: третья будет раскрывать внутренние цветы (и анти-цветения) Антигоны, в четвёртой речь возьмёт Гемон, сын Креонта и одновременно его антипод, который должен, непременно должен открыть новый бозон.
Вообще в серьёзной (за неимением лучшего определения) литературе сюжет отчасти мешает — напряжённому процессу мысли, выстраиванию образов, состоящих из воспоминаний и данности…
Разумеется, сюжет в романелле Бычкова есть, но не в нём суть: суть — в прорыве мысли к новой запредельности, ещё не существовавшей до поэтической прозы Бычкова.
Сложно организованная структурно книга включает рассказы, пьесу.
Вот рассказ «На пороге».
…варьируется тема лишних людей, неудачников, тема человеческого планктона – но как интересно вливается абсурд в алхимический сосуд рассказа!
Полицейский… из рядов той полиции, что занята сбиванием людей, мелких закорючек бытия, переходящих улицу в неположенных местах, хотя и сам полицейский, обитающий в неизвестной стране в неизвестное время, не такой уж «удачник»…
Рок, оставаясь, как ему и положено, не видимым, обращается к Вэнкси – полицейскому, предлагая рассматривать Нэнси, типичную неудачницу, таким же человеком, как он.
Не сбивать её, спешащую в аптеку, у неё сердце болит.
И Вэнкси, пробуждение сострадания! слушает рок, не трогая неудачницу.
Партию сострадания Бычков, продолжая многие линии русской классики, разыгрывает своеобразно: мелодия абсурда внушительней представляет подобную в современном мире, нежели голый, лобовой реализм.
Рок молчит. Вэнкси пьёт виски.
Возможно, проявляй мы побольше сострадания, и неудачников, равно лишних людей, было бы меньше?
Потом ещё будет интересная игра с роком, как конторским персонажем: в сочинениях Бычкова – никогда не угадаешь, что произойдёт на следующей странице, даже в следующем абзаце.
Произведение, давшее название всей книге — «Наконец-то не конец», определяется автором как диджитал пьеса (видеоформат).
Герой корчится в небесах — словесная формула, становящая сутью: противоречие между явью, слишком низовой, забитой миллиардами существ, и вариантами полёта, пусть и не желанного, слишком сильно. Рождены, чтобы ходить: живя в телах.
Душа же рождена для парения, полёта. И множество героинь пьесы, желая сдёрнуть героя с неба, едва ли понимают сие.
Между женщинами — их много — разгораются диалоги, ветвящиеся между воспоминаниями и избыточными, шумными эмоциями; герой, оказывающийся во сне вне сна, в положении абсурда, банкующего в игре пьесы, противостоит слоению их воль.
А мальчик пьесы? Он представляется… зарождением героя.
…у которого — день рожденья, и он надеется, что обманул атакующих женщин.
Мужской и женский миры противопоставлены?
Вы знаете, в сущности, на земле три расы — мужчины, женщины, дети…
Ощущение целостности произведения парадоксальным образом создаётся из словно настолько разнородно звучащих реплик, что странно: но оно создаётся, и пьеса Бычкова начинает — послевкусием — работать в сознании читателя, нечто меняя в нём, предлагая другие горизонты.
Боли много в произведениях Бычкова, усталости от сознания, желания вырваться из круговерти всего. В нирвану, скажем, ведь Бычков — буддист.
«Майтхуна» - рассказ - свидетельствует об этом: ритуальное так называется совокупление-соединение в буддийской традиции.
В рассказе шибко смешиваются реалии: «Суровые средневековые лица, суровые стены. Скопцы подавали мне мёд. Монахини требовали отречься. Глаголы сильные говорили мне в лицо монахини, хотел я всё ещё слабых, болезненных. Сладких глаголов горького меда проклятий любви, я думал, что я всё ещё знаю».
Необычность мировидения писателя раскрывается и в построении фразы, в алогичности её: «Вделанные в бутерброды с помощью челюстей и зубов рты — вращались и жевали».
Так в рассказе «Чингачгук» — типично бычковском, смешивающем пласты абсурда и космос конкретики, с поэтическими перлами предложений, сильно отливающих поэтическими строчками: «Фёдор уже полоскал рот понедельником».
Писатель выработал настолько свой стиль, что без подписи узнаётся со страницы, иногда — с абзаца.
Книга многослойна, манускрипт разворачивается в вечность, где никакой конец не подразумевается. За горизонтом — открывается новый, и каждый уточняет и утончает представление о человеке, показывая бездны его с разных ракурсов; и каждый — увеличивает меру понимания жизни…
