Просвечивается, прослеживается своеобразная дорога двадцатого: вся в завихрениях, во вмятинах от доли – вечно у всех не слишком сладкой на Руси:
Век двадцатый нам дал, как зарок,
сокровенную тягу в просторы.
Кто-на запад, а кто-на восток, -
знают только одни светофоры.
Сколько их по завету судьбы
уводило от вдовьего поля,
от покрытой дождями избы
забубённая русская доля.
Словно пахарям и кузнецам
нагадали дорогу цыганки,
и навстречу баянным басам
выбегали из тьмы полустанки.
Чисто вибрировали строки Владимира Цыбина: столь же сквозные, сколь и мастерские, предельно искренние, как волокна и искры костра, и берущие силу от млека и хлеба.
Тонко, акварельно рисовался пейзаж: пропитанный настолько субстанцией любви, что, казалось, смерть невозможна:
Ещё снега погода не смела,
и завязи пока ещё не зрелы,
а запахов, а звени, а тепла
раздвинулись внезапные пределы.
Но и – запредельность манит, цифровой её таинственный орнамент, почти непроявленный в ощущениях: манит именно жаждой раздвинуть пределы, познать…последний глоток, за которым – новые жажды, возможные пути, необыкновенные виды…
Есть щедрое спокойствие речи: даже перехваченной волокнами грусти: ясной речи, но и с – внезапными перебивами – откуда же ещё цепочка двойников, как не из тайных оттенков ощущений, вшифрованных в самое сердце сердца:
Завершается время,
наступает пора отрезвленья,
разомкнулось кольцо,
вырываюсь я ввысь из витков,
каждый миг – я другой.
За моею спиной – не мгновенья,
А бегущая вспять
цепочка моих двойников.
Время всегда завершается – для конкретики жизни; оно бесконечно (или кажется таким) для разворачивающихся лент стихов.
А вот и конкретика: тяжёлая и скорбная, слова ставятся, как будто удары наносятся – по несправедливости жизни: вечно такой, сколько к ней не приноравливайся:
В больнице умер инвалид,
и три солдатские медали
зато, что не был он убит,
теперь в ногах его лежали.
Чист пиджачишко, и чиста
на нём рубашка, галстук – криво
Так обрядила медсестра
его для смерти суетливо.
Под плач привычный двух старух
прощался этот мир с солдатом,
и тополиный влажный пух
накрыл его,
как масхалатом.
Может, пух воплощает природную нежность?
Много тонкого в поэзии Цыбина, неуловимо мерцающего, много того, что и определяет подлинность поэзии, не считающейся со временем.
