Завораживает Фракасс, суля грустное воплощение мальчишеского идеала; завораживает лабиринтами приключений, блеском фехтования, словесной игрой изысканного парнасца.
Всё должно быть отточено: стихи ли, проза:
Привиделся мне бой -- я пил в тот день немало,--
Бой конных на мосту, закованных в металл:
Сияла медь кольчуг, железо лат блистало,
И ветер бахрому попон переплетал.
На шлемах вздыбились драконы, выгнув шеи,
Глаза Медуз, разя, струили злость свою
С раскрашенных щитов, и яростные змеи
С повязок на руках роняли чешую.
(пер. С. Великовского)
Каждая грань-строка выверяется Готье математически: она точна и рассчитана, и сумрачность образов, обычная для его онтологии, мерцает сквозь конкретику металла символическими проекциями.
…а – грустно и о себе: даже безнадёжно грустно, сколько не пиши, жизнь утекает, и, понимая, что прожил её не лучшим образом, понимаешь же и невозможность ничего переписать – не черновик же:
Проглянет луч -- и в полудреме тяжкой,
По-старчески тоскуя о тепле,
В углу между собакой и бродяжкой
Как равный я улягусь на земле.
Две трети жизни растеряв по свету,
В надежде жить, успел я постареть
И, как игрок последнюю монету,
Кладу на кон оставшуюся треть.
(пер. С. Великовского)
Побеседовать с Бальзаком?
Он не поймёт – ведь не оторвать от глыб трудов эту человеческую глыбу.
Совершенство «Эмалий и камей» завораживает: тут действительно виртуозность огранки: предельная, отчасти холодная, но и горячая, кипят отблески, поражая, словно… и сознание меняя совершенством своим.
Много путешествовал, зарабатывая журналистикой – ведь драгоценными камнями не платят за драгоценные стихи.
Над Рейном раздается пенье,
И сказочною чередой
Дев-лебедей скользят виденья
По темной заводи речной.
Их крылья чище снегопада,
Но нагота еще светлей,
Чем пух девичьего наряда,
Уроненного меж ветвей.
(пер. С. Великовского)
Мелодии гармоничны, струи их полны, и мерцает, прорывается нечто потустороннее…
Теофиль Готье давно узнал, каково оно, оставшись на земле долгою чередой великолепных книг.
