Пауком рыжим крадётся Искариот…
Кабы не он, как бы проявилась миссия Христа, как бы вышел к распятию, или…
А вдруг – оно и не должны бы состояться, но Христос, проживший долго, реформировал бы человечество на принципах любви и братства?
О таких ракурсах невероятия Л. Андреев, созидая свой рассказ про Христа и Иуду, не задумывается, погружая в мир древней Иудеи сочно и плотно, можно войти в страницы…
Жутью полный, как соком неправды, «Рассказ о семерых повешенных» обжигает – индивидуальностью судеб, каждая восстановлена детально, приведших однообразно к петле.
Жуть, перетекающая в читательскую душу, и заострённый, точно с эс-образными контурами, как у Рубенса, стиль Л. Андреева выразителен до невозможности.
Словно и пишет клубящимися потоками судеб.
Страх смерти скручивает железными нитями: неважно – революционеры ли, приговорённые к казни за покушение на министра, уголовники ли, страх – парализующий, и исследование душ, в них происходящего, трудно, тяжело усваивается мозгом…
Душою читающего.
В общем, Л. Андреев жил с онтологической безнадёжностью в душе, видя уязвимое в более ярких тонах, нежели умиротворяющее.
Белый свет давно не бел, да и не был таким никогда.
Анатэма – он кто?
Жуток грим, использованный В. Качаловым: глагольный голый череп, подразумевающий сухой интеллектуальный расчёт.
Врата, охраняемые наглухо, в них не войти, не познать предельные тайны, и богоборческие мотивы, которыми пропитана пьеса, связаны с неприятием смерти.
Он бунтует против неё – мало живший, трагический, с простреленной на дуэли рукой Леонид Андреев.
Сильно пивший – в розоватом облаке алкогольного опьянения проще принять и… Анатэму, и собственную конечность.
Смертей много в его книгах: мгновенных, как в «Большом шлеме», где острое счастье игры сведётся ею на нет моментально; жутких, как в «Житие Василия Фивейского»…
В доме присяжного поверенного Фёдора Костомарова развернутся события, и Анфиса – властная и красивая, разочарованная в любви, но стойкая, давно нравящаяся Костомарову, не выдержит его обольстительного напора, поддастся.
А Костомаров груб – внутри себя, что умеет скрывать, когда надо, груб, равнодушен.
Трагедию пола и воли прописывает Андреев острыми и сочными, не говоря – точными мазками, сгущает краски, показывая влияние
Рока на судьбы.
Вот он – глядит во всех холодными глазами Анатэмы.
«Анфиса» - жестокая пьеса.
А крошечная «Кусака» кусает читательское сердце такой болью…
Только поверила людям – бродяжка-собака, и, брошенная ими, вновь захлёбывается от онтологического своего, собачьего одиночества.
Так грустно.
Больше, чем грустно.
Как Андреев глядит с портрета, исполненного И. Репиным.
Не рассчитывает словно выиграть – хотя выиграл: популярен, обеспечен…
Пока «Мысль» пульсирует яро.
Андреев показывает, насколько чревата мысль, освобождённая от этических норм.
«Мысль», представленная записками героя, становящаяся убийственной.
Много убийственного на свете.
Андреев видит уязвимое, жалкое, страшное, он символист и реалист одновременно, мир свой создавший сложно и буйно, навсегда…
