Холодная, почти математическая выверенность стиха не отменяет горя, заложенного в нём пороховым зарядом бытия:
Я помню день тому пять лет назад.
Над летним Петербургом дождь и ветер.
Таврический, глухой я помню сад
И улицы в передвечернем свете.
На одеяле первые цветы,
Покой и хлад в полузакрытом взоре,
И женщины увядшие черты,
Растерянной от бедности и горя.
Поэзия Н. Берберовой – вышлифованная, отточенная; поэзия серебряного века – только такой и должна быть, играющей аристократическим серебром чувств и их оттенков, ощущений, и тонкого плетения их.
Тайна белых ночей, соединённая с образами остановившихся часов, застывших весов, неподвижность тайны, тонкий перебор струн:
Часы остановились.
Весы стоят. И ночь светлее дня.
Нет больше времени. Из моря и огня
Недвижно зарево зари. Молчанье
Вдоль этих берегов стоит, как тишина.
Нет больше времени. Висит луна
В небесном зеркале. И воздух ясен
И неподвижен. И весы стоят.
Белые мгновенья, мерцая своеобразно, наполняют её поэзию.
Социальность прокалывает стихи необходимым шипом:
Шарманка играет,
Трещит мороз.
На коврике пляшет
В бубенчиках пес.
А дворник окошко
Открыл и кричит,
Шарманщику машет,
Убраться велит.
Бедно всё.
Сострадание непременный участник русского слова.
Но Берберова – многожанрова, от рассказа до социально-бытового романа, статьи о русской литературе; и автобиографичность становилась хорошим источником прозаических сочинений.
Не говоря о стихах.
Кроме исследовательских работ – все её произведения автобиографичны.
Годы эмиграции формируют, отшлифовывая её прозаический дар: или дары; она широко отступает в философские размышления, и тонко, сейсмограф почти, выверяет психологические мотивации героев.
Сквозной темой сборника рассказов «Облегчение участи» становится бездомность, рассматриваемая вовсе не как трагедия, но – частью бытия человека двадцатого века, слишком многим искорёженного, поломанного.
Беллетризованные биография создавала: Чайковский, Бородин становились героями.
В «Последних и первых» стержневое противопоставление – отцы и дети, вечное оно, но у Берберовой последние, как правило, представители старшего поколения, ищущие новые формы существования, и не находящие их.
Герои-эмигранты стараются перебраться на французский Юг, среда чужеродна всё равно.
Её жизнеописание М. Будберг читается, как детектив: «Железная женщина» жила яркой жизнью…
Стихи оставались с нею всегда, хотя всё больше и больше наливались трагическим звучанием:
Шумели деревья. Шатался гуляка.
— От рака? От сердца? От сердца? От рака?
Повисла подруга на слабой руке
И плачет, сама в безысходной тоске.
Шумели деревья, как будто старались
С земли оторваться, сорваться, умчаться,
И всё бормотания их раздавались:
— Пора расставаться. Боюсь расставаться.
