Башня сияет, полна символов и неистовства, совмещая слоновую кость и медь, рассчитанную на века, мощная, не дрогнет:
Пришелец, на башне притон я обрел
С моею царицей — Сивиллой,
Над городом-мороком — смурый орел
С орлицей ширококрылой.
Стучится, вскрутя золотой листопад,
К товарищам ветер в оконца:
«Зачем променяли свой дикий сад
Вы, дети-отступники Солнца…
Царская и жреческая речь Вяч. Иванова точнее всего определима через понятие священнодействие…
Не спешна, разумеется – широко разворачиваются ленты строк, испещрённых знакописью мира.
Миров.
Иванов – свой во всех: античность ли, Византия, Средневековье, современность…
Речь закипает, но и гранятся драгоценные камни: каждая строка – верх ювелирно-словесного мастерства, и то, как многократно определяется всем знакомая и всегда новая любовь, поражает:
Мы — два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы — два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела!
Мы — два коня, чьи держит удила
Одна рука, — язвит их шпора;
Два ока мы единственного взора,
Мечты одной два трепетных крыла.
…хотя – управляющая эта рука во всем: всегда она, всякий ощутит её жёсткость, тем более – поэт, сам не ведающий, куда заведёт его речь.
В его поэзии есть архаика и живописность:
Влачась в лазури, облака
Истомой влаги тяжелеют.
Березы никлые белеют,
И низом стелется река.
И Город-марево, далече
Дугой зеркальной обойден, —
Как солнца зарных ста знамен —
Ста жарких глав затеплил свечи.
Зеленой тенью поздний свет,
Текучим золотом играет;
А Град горит и не сгорает,
Червонный зыбля пересвет.
Это – Москва, кривоколенная, переулочная и холмистая, щедрая и хлебная, таинственно-историческая, червонно-золотая; Москва, увиденная через призмы Иванова, чья «Башня» была…центром многого, да так и осталась во временах: легендарная, будто разверстая в метафизические небеса.
Интересно, как Иванов совмещал тяжесть, вещность, и – лёгкость, полётность созвучий:
Ветерок дохнёт со взморья,
Из загорья;
Птица райская окликнет
Вертоград мой вестью звонкой
И душа, как стебель тонкий
Под росинкой скатной, никнет…
И необычность скатной росинки будто нити протягивает… Хлебникову, скажем, вечному дервишу русского поэтического слова, пристрастному всем велениям звука…
Иванов язык видел так:
Родная речь певцу земля родная:
В ней предков неразменный клад лежит,
И нашептом дубравным ворожит
Внушенным небом песен мать земная.
Как было древле, глубь заповедная
Зачатий ждет, и дух над ней кружит…
И сила недр, полна, в лозе бежит,
Словесных гроздий сладость наливная.
Тугие пласты речевой плоти, лоза, рождающая гроздья, полные сладчайшего сока смысла…
Многие смыслы определили и жизнь Вяч. Иванова: старшего символиста, словесно-философского вождя своих времён, оставшегося блестящими гроздьями и каменьями речи.
