Владивосток 1941-42 годов (из повести "Тонечка и Гриша).

. У самого Тихого океана. Приехали!

Алые птицы надежды
Солнца прозрили восход.
Пусть и не будет как прежде,
Сердце щемит, но живёт.

Чистой росой я омою
Раны в далёком краю.
Чувствую рядом с собою
Светлую душу твою.


И наконец, в конце ноября 1941 года после пяти нечеловечески трудных месяцев дороги - добрались!
Да тут уже первый снег! Холодно.
Но вот уже родные сопки! Знакомые места! Пригород мелькает… Станция - Первая Речка!

- Верочка, Лизочка, смотрите! Приехали! Посмотрите, бабушка! Вон ваша бабушка на перроне! Вон тётушки ваши! Ждут вас, доченьки! Теперь всё будет хорошо!
Она уже и не говорит слова эти, кричит во весь голос, да только сил нет, голос пропал, подхватив Лизу на руки, еле слышно зовёт она:
- Верочка, выходим! Мы приехали.

Спустилась с подножки и… упала в объятия Катерины, оторопевшей, не узнавшей в этих оборванных и исхудавших бедняжках свою красавицу дочь и хорошеньких внучек.
Зарыдала Катерина в голос, запричитала было. Но тут же оборвала себя. Не место и не время.

- Пойдём, родная. Домой, домой!

Подхватила Лизу, взяла за руку Веру, с детским любопытством глядевшую на сказочную бабушку из маминых рассказов. Молодые и красивые тётушки разом скинули с себя пушистые белые шали, закутали продрогших племянниц.

Добрались домой.

Тонечка не верила себе. Вот же он, большой кирпичный дом! Смогла она! Смогла!
Главное сделано - добралась она с детьми до родной сторонки. К маме, к братьям, сестрам, ко всем своим!


Тонечке с девочками наверху отвели одну из трёх больших комнат дома.
Внизу Катерина держала квартирантов. Всё же доход в семью. Теперь, когда Катерина осталась одна…
Тонечка и Гриша знали из писем с Дальнего Востока о жестокой смерти отца Тони – Степана. Страшный это был удар для всех. Задолго до начала войны случилось это. Степан с Катериной решили переехать на Первую Речку из пригорода, со станции Угольная. Продали там свой дом и уже перевезли все вещи. Переезды произошли, а вот расчёты запоздали. Покупатель их старого дома, приятель Степана, долго собирал деньги и, наконец, собрал. На радостях пригласил он Степана отметить продажу. Посидели, выпили, как водится. Стало уже совсем поздно.

- Стёп, мы с тобой, того… Щас ты иди к себе, а деньги я тебе завтра, на трезвую голову. Агась?
- Какой разговор. Ладно. Так я пойду?

И пошёл Степан к трамвайной остановке. Да не дошёл. Видно, «пасли» его бандиты. Думали, он деньги за дом с собой несёт. Вот и зарезали его, а тело на рельсы положили, тем самым скрыть убийство попытались.
Долго кричала-плакала Катерина, похоронила она мужа своего, кормильца и надёжу. А друг, покупатель дома, топтался у порога. Сказать что – слова из горла нейдут. Только деньги Катерине всё совал. За дом. До копеечки принёс.
Оплатила Катерина дом на Первой Речке и пошла там жизнь иная.
Без Степана. Всё на её плечи. А руководить большой семьёй – дело трудное!

Вот в этот новый дом и приехала Тонечка с детьми. Дом новый, а внутри всё по-старому. Вот просторная чистая кухня, большой, знакомый с детства, резной буфет, комнаты со старинными сундуками с медными накладками, невысокие коренастые шкапы, чёрные комоды с тяжёлыми, еле выдвигающимися ящиками и коваными ручками, коричневые портьеры с кисточками, мутное зеркало в старой почерневшей раме – всё такое знакомое… и незнакомое!

Да только немного их осталось, тех, кто ещё не ушёл на фронт. Даже Таня, младшая Тонечкина сестра, та, что детской завистью завидовала Тоне-путешественнице в той, мирной, жизни, скоро идёт воевать добровольцем. Оканчивает курсы санитарок.

Верочке запомнился первый поход в городскую баню. После нескольких месяцев страшного пути девочки запаршивели, вши… Бабушка на трамвае свезла их в городскую баню и долго-долго отмывала, причитая над исхудавшими внучками. А вши, что же, керосин всегда под рукой. Раз, два - и голова свободна от «оккупантов».

- Вот бы так можно было справиться с фашистами! – мечтала Верочка.
- Раз! Полили их керосином – и нет ничего! И папа домой придёт…

А ещё, в довершение всех бед, Тонечка не могла спать, была больна, даже есть не хотелось. Верочка тоже кричала ночами, часто пряталась под стол - так отзывалась в ребёнке бомбёжка под Орлом. Катерина не знала, что и делать. Как это обычно бывает, Судьба вынула из рукава козырный туз в самое нужное время: соседка привела старушку - ведунью.

И на самом деле, эта пожилая женщина обладала природным даром гипноза. Старушка несколько раз погружала Тонечку и Веру в сон и шептала над ними. И взяла за труды мешок картошки. Немало по тем временам. Да разве сравнить с тем, что обе: и Тоня и Вера вернулись в себя!
Плохое как-то стёрлось, задвинулось вглубь, побледнело. К Тонечке вернулся сон и аппетит, Верочка перестала дичиться и кричать ночами. Всё налаживается. Мама, она всегда поможет.

Но пропал без следа старинный уют. Война дотянулась рукой голода и до Катерининого дома.
Уныло и скудно стало во Владивостоке. Бесконечные шторма. Холод, снега, снега.

И нет писем.
Тонечка в пути уверила себя, что муж, конечно, писал ей на адрес матери. Что ждёт её дома во Владивостоке целый ворох писем от Гриши. Да, думала в поездах Тонечка, куда Грише ещё писать, когда сама она столько времени в дороге?

Но нет.
Совсем нет.
Ни одного письма.

Вот уже пять месяцев Тоня ничего не знает о Грише. И щемит, болит её душа.

Как трудно стало жить в родном городе. Тонечка ходила в Управление. Там тоже нет сведений о Григории Мусенкове. Встретила в Управлении несколько жён офицеров Красной Армии. Те ей рассказали, что семьи военнослужащих, у которых в городе нет родных, будут отправлены под Новосибирск в совхоз. Там с продуктами лучше, не то, что здесь во Владивостоке. Вот и они, женщины, пришли в Управление узнавать о дате отправки. Тонечка мысленно порадовалась, что живёт в своей семье. Только родня помогает, жалеет и любит.

Зима 1941 года стоит ужасная. Женщины все теперь ходят на работу. Там дают продуктовые карточки. Тонечка тоже подрабатывает. Продавцом - великое спасибо! Кланяюсь в пояс. Когда она ходила по инстанциям пытаясь справиться о судьбе Гриши, то в Управлении пожалели молодую мать с малыми детьми, дали работу. Теперь служит Тонечка киоскёром на территории Управления. Ночами же сострачивает она на швейной машинке белье для госпиталей. Это её вклад в битву с фашистом. Пусть и невелик, но она делает, что может.
Тяжело, но справляется.
А теплой одежды тоже мало. На дворе холодно, пронизывающий ветер с океана режет, как ножом. И слабость, голодно. Но Тонечка работает, зарабатывает жизнь. Вот ещё денёк, ещё другой…

- Мама, девочки говорят, они идут к кино, всего 20 копеек, можно, я сними?
- Верочка, нет, доченька. У мамы нет копеечек. У нас денег совсем мало. Вот когда папа найдётся…
- Что тогда, мама?
- Тогда и нам дадут аттестат и мы по нему будем от папы деньги получать.
Не поняла Вера.
- Это как? Папа нам пришлёт?

- Понимаешь, доченька, теперь папа … никто не знает, где папа, жив ли. Мы-то с тобой знаем, он жив! - быстро добавила Тонечка, увидев мелькнувший ужас в глазах дочери. Сама она точно знала, живой Гриша! Сердце – вещует, как приговаривала всегда Катерина. Сердце говорило, нет, кричало - жив Гриша! Но вера - не бумага, в Управлении не покажешь, не докажешь, что Мусенков, офицер Красной Армии, живой и воюет сейчас с фашистом. В Управлении свои порядки и бумаги решают судьбы семей военных.
А Гриша не пишет… уже столько месяцев… Вот и не получает семья его зарплату по этому, столь жизненно им необходимому, аттестату.
Ждёт писем Тонечка.
Каждый день выходит к почтальону.
Пока нет ничего…
Она - подождёт.
Она казачка. И выстоит.

15. У самого Тихого океана. Новый год 1941- 42 года.

Стучишь душою в темноту,
Что там, за гранью бытия?
И лбом прижалась ты к стеклу,
Таинственное разглядя.

Серебряный мерцает свет
Серебряный струится звон.
Никто не даст тебе ответ,
И ты - на лезвии времён.

Статная женщина - Тонечка. Гордо идёт по жизни. Даже и теперь, когда голодно и тоскливо, после почти пяти месяцев страшного пути домой, после контузии, всё равно она высоко несёт свою голову, увенчанную короной из кос. Заглядываются на неё. Пусть одета плоховато, но павой плывёт! Вокруг неё - будто радужный ореол. Тепло людям с нею рядом, спокойнее на душе, легче верится в доброе, светлое.
У брата Никиты есть знакомый, военный моряк подводник. Он иногда навещает дом Терченок. Капитан подводной лодки, охраняет фарватер Владивостока. Рассказывали Тонечке, что у моряка до войны была жена и две маленькие дочки в Ленинграде, да все погибли там при первой фашистской бомбёжке. Пропали под развалинами дома. Сильно жалеет их Тонечка. Такое несчастье!

Теперь этот капитан к дому Терченок и прибился. Тяжело ему. Душа капитана тепла семейного просит. Детского гомона, мягкого тембра женского голоса. Тогда, если прикрыть глаза, на мгновение можно обмануться сладким мороком, что это твои девочки щебечут, твоя жена ласково им что-то говорит.
Приходит он иногда в лото поиграть, приносит девочкам то конфетку, то яблоко. Помогает, чем может. Тонечка - вся в своих мыслях, не замечает ничего. А мать, Катерина, хмурится, что-то зачастил к ним капитан… Хотя ведёт себя скромно…всё больше с детьми беседует… Может просто кажется ей, Катерине?

Тут и Новый год на пороге.
Все люди ждут его, этот праздник! Это - то самое волшебное время, когда даже взрослые позволяют себе немного побыть детьми, поверить, ну самую чуточку, в волшебство, в то, что в новом году всё наладится, исправится самым чудесным образом. А теперь можно просто порадоваться, пошалить вместе с детьми!
С ёлкой в дом Терченок вошло и то восхитительное чувство надежды на лучшее, что пробьют часы полночь и … проклятая война окончится! Все вернутся домой! И пойдёт самая замечательная жизнь!
Только в самый день праздника Тонечке прихватило сердце. Плохо ей. Все в доме разошлись: на работу, на курсы, Катерина ушла тоже по делам. Дома - одна Тоня. Мать велела ей приготовить к праздничному столу - петуха! Подумать только! Петуха! «Последнего из могикан» - из обитателей курятника. Перед своим уходом Катерина принесла на кухню этого петуха, ноги ему опутала и наказала дочери – зарезать, ощипать и приготовить.

Вера и Лиза стоят на кухне – любуются ёлкой. Старые стеклянные игрушки волшебно переливаются золотом и серебром, картонные и ватные зверушки такие хорошенькие, хочется всё перетрогать, но нельзя, так мама сказала.
- Смотрите глазами, а руками не берите.
- А вот это можно потрогать?
- Разобьёте. Бабушка будет недовольна. Детки, что-то плохо мне, пойду наверх. Прилягу. Ведите себя хорошо.
Лежит Тонечка, шевельнуться не может, дышать трудно. Запаниковала даже. Но сдержалась, пройдёт.

Но тут в кухне произошло нечто.
Проклятущий петух как почуял, что у него есть шанс! Начал биться … развязался! Заорав, ринулся петух очертя голову, куда его петушьи глаза глядят – да и налетел на ёлку. Петух был большой, а ёлка – не очень.
Рухнуло деревце!
Разбились игрушки!
Брызнули во все стороны серебряные и золотые осколки!
Остолбенели девочки от ужаса и неожиданности.

- Лизка, ой, что теперь будет!
А Лиза уже сморщила личико, рыдать приготовилась.
Тонечка же этой трагедии даже и не услышала. Лежала у себя в комнате, задавленная болью в сердце.

И тут, как по волшебству, в дверях дома показался заснеженный мужской силуэт.
Девочки обомлели…
Дед Мороз?

Нет, то был командир подводник. Забежал он занести гостинчик девочкам, а тут такое!
Обе ревут, ёлка на полу вдребезги, петух носится по кухне и орёт!
В общем, настоящий Новый Год. И смех, и грех.

Но командир на то и командир, чтобы выводить свой экипаж из смертельной опасности. Скинул шинель капитан, повязал фартук и приступил.
Вскорости ужасный петух был пойман и обезглавлен «за злостное нарушение общественного порядка на новогодней кухне»!
А новоявленный повар стал его ощипывать. Только пух летит! Не знал героический подводник, что тушку прежде надо кипятком обварить, тогда перья сами слезут. Щипал добросовестно, так, что через некоторое время вся праздничная кухня оказалась не только в осколках, но повсюду летали пух и рыжие перья. Намусорил капитан ещё хуже…
Растерялся храбрый моряк… да тут, к счастью, Катерина вернулась. Глянула с порога, оценила нанесённый ущерб, боевую обстановку и приняла командование на себя.

- Вера, бери веник и совок.
- Вы, уважаемый, бросайте петуха, лучше ёлку поднимите и поставьте.
- Лизок, где мама?
- В комнате нашей, ой, ей плохо…

Поднялась Катерина наверх, накапала Тоне лекарство, проверила, что той получше, и пошла вниз.

А там смущённый командир уже устанавливал на положенное место ёлку, павшую в неравной схватке с петухом. Не так красиво, как было, конечно, но всё же не все игрушки разбились. Девочки помогают, подметают осколки и перевешивают оставшиеся игрушки на «лысые» места. Вроде, порядок в Катеринином «хозяйстве».

Вздохнула та и взялась за петуха. Ошпарила, мигом ощипала и распотрошила, поставила в чугунке в печку. С благодарностью, но твёрдо, проводила незваного «спасителя» до порога. А тут уже стали и остальные домой возвращаться. Поохали, конечно, но и посмеялись. Новый Год всё же, праздник! Вот так встречали новый 1942 год в большой семье Терченок.

А Тонечке часто неможилось. Задавили её несчастья. Гриша не пишет уже восемь месяцев. Нет и известий.
Верочке надо учиться, а та не в состоянии. Страшное малокровие. И обмороки случаются с ней после той бомбёжки.
Старший брат Тонечки, Георгий, большой начальник теперь. Он не на фронте. У него есть бронь. И его отправляют из Владивостока на новое место работы, в Находку. Они с женой зовут Верочку пожить у них. Они попытаются её откормить, а она поможет Лиде, жене Георгия, недавно родившей сыночка. Катерина советует принять предложение. Всё сытнее с ними будет Верочке.
В феврале 1942 года рыдающая Тонечка собрала скудные вещички доченьки. Отправилась семья Георгия с семилетней Верой в Находку. Хоть и родной брат, да каково там будет Верочке?

16. У самого Тихого океана. Начальник управления.

Бескрылый, он не полетит.
Лишь желчью сердце возгорит.
И не избыть ему тоски
Вовек, до гробовой доски.

Не может двух он слов связать.
По жизни обречён блуждать.
Слепой, как крот. Пустой, как бубен.
Он туп, он зол, он беспробуден.

Что выше, лучше и добрей
То – ненавидит. Он - злодей.
Завидует до белых глаз.
И свет в душе его погас.

Уехала доченька. А что во Владивостоке?

Однажды… Опять это однажды!
Только в сказках «однажды» может принести что-либо хорошее. А когда война, когда вся страна вздыблена, то многое страшное и грязное, что в мирное время боится выходить наружу, теперь искушающее просится проявить себя в слабом или порочном человеке. И лукавое оправдание всему поганому – «может умрём завтра, так давай сегодня…».

Работала Тонечка в киоске на территории Управления. Ежедневно сдавала товар сменщице и кассу бухгалтеру Управления. Дрожала за своё место.

Но однажды…
Вот оно.
После того, как старик бухгалтер принял в очередной раз выручку от Тонечки, он не сказал свою обычную фразу: «Всё правильно, дочка, беги домой». Он вдруг как-то замялся, и произнёс нерешительно, глядя мимо Тонечки: «Вас, Антонина Фёдоровна, начальство вызывает…». Голос старика просто «угас» к концу фразы, а Тонечкино сердце болезненно сжалось,
- Всё, уволят.

На подгибающихся ногах, не помня себя от страха, поднялась Тонечка в кабинет начальника. Перед кабинетом была приёмная. Секретарь проводил её в кабинет и вышел. Странное, нехорошее предчувствие охватило Тонечку, нет, тут не об увольнении речь идёт.

Начальник стоял спиной к ней у окна.

Тонечка переминалась у двери, не рискуя шагнуть далее. Держала за спиной руку на ручке. Дверь за спиной, странным образом, придавала ей уверенности в себе.

Начальник обернулся и как-то неестественно оживлённо заговорил,

- А вот и наш киоскёр!
Да Вы проходите, не стесняйтесь!
Как работается?
Нет ли жалоб?
Не хотите ли сменить время работы?
Может, вам более подходит вторая смена?
А что муж ваш не пишет?
Пропал?

Произнося всё это быстро-быстро, просто выстреливая вопросами, он как бы плыл, прямо надвигался на Тонечку, сжавшуюся в комочек у двери.

И вдруг он оказался прямо перед ней! Глаза в глаза!

Как змея на кролика глядел он на Тонечку, гипнотизируя странным, выматывающим душу взглядом, в котором сквозило жадное нетерпение и … торжество? Неожиданно и резко схватил в охапку, стал мять и ломать её тело, пытаясь злыми губами отыскать уворачивающиеся, желанные ему губы…

Кролик? Как бы ни так!
Ошеломлённая, но не потерявшаяся, разъярённой амурской тигрицей Тонечка успела выдернуть у него свою руку и …раз!

Оглушительная пощёчина выстрелом разрезала тишину Управления.
Обескураженный и оглушённый неожиданной силой удара начальник выпустил добычу из рук.
Тонечка молнией вылетела назад в приёмную, где обалделыми глазами глянул на неё секретарь.

Да как он посмел так подумать!
Как посмел докоснуться до неё?
Хам!
Подонок!

Вниз по лестнице!
К вестибюлю!
На улицу!
Домой! Домой!

Тем и окончилась работа Тонечки киоскёром в Управлении.

Теперь она день и ночь шила в помощь госпиталям. Работу забирали у неё прямо из дома.

17. У самого Тихого океана. Зима!

Январь - на всём скаку по полю!
Он, в снежном вихре серебра,
Метели выпустил на волю!
Бела ты, русская зима!

Трещит мороз - но душу греет!
Бодрит, играя в жилах кровь!
И уж уныние не смеет
За сердце укусить нас вновь.

Зима стояла снежная, морозная. Заказы на шитьё госпиталям к тому времени получали уже все молодые женщины из соседских домов. Стучат швейные машинки, работают швеи. Но молодость берёт своё. Случалось, устав от однообразной и выматывающей работы, молодые швеи, сговорившись, выбегали на ночную улицу прокатиться на санках с горки.
Владивосток – это сплошные спуски и подъёмы, ведь стоит на сопках. Горку долго искать не надо! Просто лети вниз по улице! Вот и радуются молодые швеи зимней забаве. Повалятся гурьбой на большие сани и – с горы, только дух захватывает!
Снег блестит под луной, завивается, вихрем несётся за санями - хорошо!
Далеко разносится заливистый женский смех по ночным улицам, разгоняет он угрюмые ночные тени и тёмные мысли!
Всем вместе не страшно, любому отпор дадим!
Э-э-эх! Не подходи-и-и-и!

Раз попытался было один подвыпивший военный полюбезничать, да переусердствовал – полез целоваться. Со смехом повалили его юные швеи в сугроб, да от души своей казачьей, широкой, снегом накормили - вдосталь! Больше не попросит! Напихали снежков ему и за шиворот, и в штаны… Обиженно ругаясь на все лады, позорно бежал от них неудачливый кавалер!
Ан и поделом!
Глядеть – гляди, а рукам воли не давай.
Больше никто не пристаёт.

Несутся с горы сани, уносят юные души прочь от бед и печалей страшного военного времени! Хоть на краткий миг, а дают радостную передышку, такую необходимую человеку, чтобы выстоять, справиться со всеми подсечками и подлостями, неудачами и горем-горечью, со всем злом, что поджидает на путях-дорогах вселенского кровавого и бесчеловечного разбоя – войны.

18. У самого Тихого океана. Гриша написал!

«Я уходил тогда в поход
В суровые края.
Рукой взмахнула у ворот
Моя любимая.

Чтоб все мечты мои сбылись
В походах и боях,
Издалека мне улыбнись,
Моя любимая.

В кармане маленьком моем
Есть карточка твоя,
Так, значит, мы всегда вдвоем,
Моя любимая.»

И, наконец, в начале марта случилось то, что и должно было. О чём исстрадалось сердце, о чём молила она бога день и ночь.

Может быть, для кого это и показалось немыслимым чудом, после восьми-то месяцев молчания! Но только не для ждавшей и любящей Тонечки.

Как загадано, так и вышло. И иначе быть просто не могло!

Одним белым от тумана весенним днём 1942 года пришло письмо!

С фронта!

От Гриши!

Так запросто и пришло!

Принёс его почтальон, как обычную газету. Вручил письмо Тонечке и даже не понял, что даёт он ей в руки не просто обычный «треугольник» с войны, а дарит он Тонечке спасение, возможность дышать, увидеть, наконец, жизнь вокруг себя! Услышать и птичий звон, и шум весенних ручьёв!

Как долго была Тонечка ни жива, ни мертва в кошмарах бесконечных мук, впору сказать ей, как царевне из той её детской книжки «Ах, как долго я спала!».

Разбудил прекрасную спящую царевну в сказке королевич Елисей.
Пробудил Тонечку к жизни маленький треугольник – долгожданная весточка от Гриши!

А ведь он, Гриша, и писать-то ей боялся. Как Тонечка не знала о судьбе мужа своего, так и он доподлинно не знал о судьбе своей семьи... Но ему было много хуже, страшнее. Ведь стало известно о зверствах той жуткой и кровавой ночи ... Кого-то местные успели спасти, как Тонечку с детьми, кого-то - нет. Светлая им память, русским женщинам и малым детям, невинным жертвам дикой, безжалостной резни.

Еле разбирает сквозь слёзы Тонечка, что Григорий Сергеевич дал тогда отчаянный бой фашисту!
А потом, что сборный отряд бойцов различных частей, объединившихся вокруг молодого капитана и группы пограничников, с боями шёл лесными тропами и просёлочными дорогами на соединение с Красной Армией.

Скупо, всего в нескольких словах, сообщал жене Григорий о себе.

А на деле выходило, что военный талант Григория и его хладнокровие в бою сберегли жизни многих и многих. И в дальнейшем эти бойцы просились служить под его, Григория Сергеевича, началом. Узнали они на деле его разумность и справедливость, его решительность и отвагу. Не ту отвагу, что кидает жизни людские без счёта в кровавую мясорубку, нет. Крестьянский сын, он знал и уважал своих бойцов, берёг их, но и спуску не давал. За малейший просчет – суровая кара. Но мало было просчётов у его подчинённых. У умного командира и подчинённые – народ умный.
Трудно выходил сводный отряд Григория Сергеевича из окружения.
Пробивались с боями.
Но добрались!

Молодой капитан смог, вывел бойцов, почти тысячу человек, на соединение с основными силами Красной Армии. Вернул советской Родине почти два батальона бойцов! Не попали они в позорный плен, не погибли в боях.
Оно конечно, была и проверка после выхода к своим…

Тогда-то Григорий Сергеевич и встретил Васькина и Сергеенко, двух измотанных, измождённых бойцов. Намётанный глаз Григория определил – пограничники.
- Вы откуда, товарищи?
- Товарищ капитан, мы рядовые, пограничники Измаильского отряда. Я – Васькин, он – Сергеенко.
- Как вы здесь очутились? Вы же были под Измаилом?
- Так, товарищ капитан, мы десантировались на румынскую территорию.
- На румынскую! Когда? Как?
- 23 июня. Мы были вместе с подразделениями 51 стрелковой дивизии. Ещё нас поддерживал отряд пограничных кораблей.

Григорий Сергеевич ощутил великую гордость за своих, за пограничников.
Вот же они, герои!
Ему было понятно, что целью этого отчаянного десанта на румынскую территорию было - захватить плацдарм и создать условия для вывода из-под вражеского огня наши военные, транспортные и пассажирские суда, запертые на Дунае. Не отдать их на растерзание фашисту!
- А 26 июня мы румын прямо с ходу атаковали! Сволочи, сопротивлялись, но к утру 27-го задачу мы выполнили, плацдарм взяли!
- Был приказ полосу держать 4 км и глубиной до 3 км! Мы и держали! – это перехватил разговор второй боец,
– Да, так и сделали. В момент разбили румынский пехотный батальон, пограничную заставу и артиллерийский дивизион! Он нас не ждал, румын…

- Плацдарм долго удерживали? – с любопытством спросил Григорий Сергеевич.
- Нет, товарищ капитан. Корабли наши по Дунаю тогда быстро вывели и нам отдали приказ - назад. Вот смотрите, 27 июня мы там плацдарм держим-держим, а 28 июня - уже назад! Наши-то на корабли грузятся – обратно на нашу сторону плыть. А тут - опять контратака. Румыны… холера! Вот мы с Петром и прикрывали нашим отход. От своих, конечно, отстали. Долго добирались…по тому берегу… лесами. А потом на подручных средствах переплыли, как смогли. И вот, добрались…
- А кто же у вас организовал этот десант?
- Нам говорили, что командовал десантом моряк-пограничник, сам капитан-лейтенант Кубышкин!
Григорий Сергеевич слышал это имя. И всегда говорили об этом командире только в превосходных тонах. Григорий думал,
- Вот же, не растерялись, провели своевременную и удачную контратаку, вывели флотилию с Дуная… Отчего же не везде так?

Бури бушевали в груди капитана…

***

А Тонечка всё читает так долго жданные дорогие строчки,
- Но вот, теперь всё хорошо!
Не мог написать ей Григорий, что продолжает он службу начальником маневренной группы. И что, наконец-то, дано ему разрешение написать семье. Поэтому пишет он Тонечке во Владивосток только одно,
- Жив здоров. Выслал тебе мой аттестат. Жди, скоро придёт.

А он и пришёл.
Аттестат!
Выправили бумаги.
Получила Тонечка на семью Гришину зарплату. Сразу стало много легче. И как прибавилось сил у Тонечки!
Да и Верочку пора домой забирать от брата Георгия! Долго обнимала и целовала Тонечка Верочку, кровиночку ненаглядную! Поздоровела та и выглядит лучше! Спасибо братцу и невестушке за доченьку!
Теперь Тонечка признана в статусе своём. Жена пограничника, принявшего на себя первый удар фашиста. Жена боевого офицера Красной армии! Ей и девочкам выдают вспоможение уже и по линии ленд-лиза тоже.

Девочки хоть немного приоделись, стало им теперь в чём выйти погулять на пронизывающем ветру тихоокеанского города. Как радовалась Тоня, глядя Верочке вослед, когда та бежала с подружками в кино…
Вот тогда и пришло Тонечке на ум сделать фотопортретик и отослать его Грише на фронт.
Получил Гриша эту карточку и написал большое и нежное письмо о том, что теперь в нагрудном кармане гимнастёрки носит этот портретик. И не расстаётся с ним ни днём, ни ночью.
Не раз сидела Тонечка над письмом, перечитывала его миллион раз, целовала строчки, плакала слезами радости. Пусть весь свет ополчается против них - они любят друг друга. И эта любовь как незримая броня окутывает их семью! Хранит и бережёт!

Всё обязательно будет хорошо!
Не может быть иначе!
Ведь на чём стоит белый свет?
На обычных людях! В том числе на них - Тонечке и Грише. Именно они балансируют, держат жизнь на своих плечах. И обязательно удержат!

Так мнилось Тонечке. И верила она в то свято.
А потом по репродуктору услышала песню. Как о ней, Тонечке, и её Грише написанную поэтом Долматовским. Как будто мог тот поэт узнать о них и всем советским людям рассказать о крепкой и нерушимой их любви.

«Я уходил тогда в поход
В суровые края.

Рукой взмахнула у ворот
Моя любимая.»

Слушала Тонечка песню и верила, свято верила, всё переживут они с Гришей, и отойдёт от них зло. И будут они жить в любви и радости долго-долго!

Через войну пронёс Григорий Сергеевич в нагрудном кармане эту маленькую карточку.
Глядите, вот он, этот фотопортретик, истёртый по краям, помятый и пожелтевший, лежит на столе.
Лучатся глаза молоденькой Тонечки светлой радостью будущей встречи с желанным её!
Крепким оберегом стала для Гриши эта карточка. Спасла и сохранила. Во всех испытаниях сияла ему улыбка его Тонечки.