Перевод поэзии – отчасти адекватен рассматриванию произведений живописи по интернету: точного впечатления никогда не будет, однако, какое-то представление можно получить.
Тумаса Транстрёмера объединяют с такими колоссами, как Сведенборг, Стриндберг и Бергман: великий квартет, давший представление… о многом: отчасти – о шведском восприятие мира.
Условно, конечно, Сведенборг писал о потустороннем вообще, до этого много сделав в естественных науках.
Как правило лапидарны, стихи Транстрёмера звучат жёстко, насыщенные пустотой и одиночеством, они словно стремятся преодолеть оные: ради торжества золотистого света:
Утро в мае, дождь. Но безмолвен город,
как шалаш пастуший. Безмолвье улиц.
Сине-зелен треск: самолетик в небе.
Окна открыты.
Сон, в котором спящий лежит пластом, стал
вдруг прозрачным. Спящий пошевелился,
вслепь ища приборы вниманья вплоть до
выхода в космос
(пер. А. Прокопьева)
Завораживающе-кинематографические панорамы города вливаются в сознание графикой и живописью одновременно.
Музыкой своеобразия – спокойной музыкой стоицизма.
Он же был профессиональным пианистом – отсюда спокойная, лишённая пафоса речь, заряженная силовою игрою смыслов.
Живопись Вермеера, союзная с жизнью его, увиденные так:
Крыши у мира нет. Есть – стена, сделай шаг –
и начинается шум, таверна
со смехом и руганью, бой часов и битье по зубам, свояк
с поехавшей крышей, пред коим дрожат безмерно.
Дикий взрыв и топот опоздавших спасателей. Корабли,
надутые ветром и важностью. Деньги, стремящиеся в основе
своей не к тем людям. Претензии, что легли
на претензии. Тюльпаны в поту от предчувствий соцветной крови.
(пер. И. Кутика)
Интересна социальная ирония: деньги, стремящиеся не к тем, отсутствие крыши у мира, как обеспечение тонкой иллюзии света, какую всегда предлагал Вермеер, таинственно открывая окна.
Многое густо мешая, льются медово ленты поэзии Транстрёмера; льются они – со сложными метафорами, усложнением, современная речь, когда разгон технологий пытается вычленить из человека душу, оставив только тело.
Стихи же противостоят избыточной материальности мира, хотя и имеют конкретную словесную запись.
Трастрёмер мультикультурен – русский космос легко входит в лабиринты его души, чтобы обозначиться соответствующими созвучиями:
Шуба холодная, негустая, как голодная волчья стая.
В лице – белизна. Листая
свои страницы, он слышит из чащ протяжный
вой ошибок, фантомный смешок потери.
И сердце лопается, как бумажный
обруч, когда в него прыгают эти звери.
(пер. И. Кутика)
Это – Гоголь.
Но – он же и Башмачкин, как будто: который есть – корень квадратный из Гоголя.
Это – космос сострадания, раскрытый таким ярким и яростным образным строем.
При этом стих - льётся свободно, по-другому не возможно.
Следует Балакирев:
Черный рояль, глянцево-черный паук,
дрожит в паутине, сплетаемой тут же. Звук
в зал долетает из некой дали,
где камни не тяжелее росы. А в зале
Балакирев спит под музыку. И снится Милию
сон про царские дрожки. Миля за милею
по мостовой булыжной их тащат кони
в нечто черное, каркающее по-вороньи.
(пер. И. Кутика)
Область сна, туго соплетаемая с образом яви: всё таинственно, мерцания завораживают, стремясь к единому огню.
И огнь, возжигаемый Т. Трастрёмером был ярок – даже и: на многих языках.
