Бушевал, неистовствовал, врывался в явь, покоряя её; эпатировал публику, дрался, пил…
Может быть, всё – ради того, чтобы прийти к образу «Острова», выстроенному мерцаниями и вектором веры…
…меня за грехи убить мало, а меня в святые назначили…
Внешность Мамонова была тогда – внешность страдальца, слишком много взял, не донести, да не брал, а судьба так крутила…
У него открылось внутреннее зрение.
Почему не изучают его?
Ведь феномен оного, будучи расшифрованным, открыл бы и объяснил столь многое людям, устранив страх смерти, как игру пустой самости?
Монах уходит от своей, и, сжигая перину игумена, или сапоги его, неважно: предмет обихода, показывает, что важно, а что нет…
Ничего не важно, кроме души: Мамонов периода «Звуков Му» едва ли воспринимал это так.
Периода активного актёрства – именно.
Неистов и в вере Иван Грозный: жалкий и беззубый, плешивый и сладострастный, захлёбывающийся в молитве, и снова тонущий в собственной жестокости.
О! как Мамонов ходит, несёт девочку, жестикулирует, весь вибрируя.
И опричнина рядом.
И всё рядом – да только до царства Божьего не дотянуться.
…поэтические закорючки свои издавал: забавные словесные кучерявости, отражавшие метафизику его.
Сколь тернист и усложнён коленами был внутренний его лабиринт – свидетельствовала даже внешность Мамонова – под старость уже, в старости: словно зеркала отразившая путь его: изломы и извивы, приведшие – в частности – к двум актёрским перлам.
Фото: Юрий Самолыго/ТАСС
