Карен Араевич Свасьян (2 января 1948 года — 9 сентября 2024 года) широко известен у нас прежде всего своими блестящими переводами на русский язык сочинений Фридриха Ницше и первого тома "Заката Европы" Освальда Шпенглера. Но эта известность возникла не из ниоткуда, и корни у неё были достаточно глубокими, уходящими чуть ли не в культуру Восточной Римской империи (Византии). В 1978 году уроженец Тбилиси и выпускник филологического факультета Ереванского государственного университета защитил кандидатскую диссертацию на тему "Эстетическая сущность интуитивной философии А. Бергсона", а ещё через три года — докторскую "Проблема символа в современной философии", став на тот момент самым молодым в СССР доктором философских наук, причём вовсе не по линии практически обязательного тогда марксизма-ленинизма. Свой путь он описывал так: "Я шёл от греков к Гёте, в котором конец греческой монополии на мысль прописан со всей определённостью, а от Гёте — сквозь игольное ушко "Штирнер" и эволюционизм Геккеля — к самоупразднению философии в Рудольфе Штейнере". Как видим, ни Ницше, ни Шпенглер в качестве значимых вех на этом пути здесь не упомянуты. Что вовсе не значит, будто они таковыми объективно не являлись — просто путь Свасьяна шёл через филологию, литературу (его книга "Голоса безмолвия. Рильке, Валери, Блок, Чаренц, Нарекаци, Гёте" (1984 г.) — прямое тому свидетельство), и решающее значение имели для него проблемы стиля, самовыражения, самооткровения, саморазвития, самореализации человека как венца творения (природы или Бога — вопрос уже "мимо" самого пути, не так важен, хотя слова "Мышление — высшая стадия самой природы, на которой она приходит к осознанию самой себя, потенцирует себя в познание, записывает себя в Книгу Бытия" присутствуют в наследии философа). Недаром в отечественном философском сообществе ходила фраза "Свасьян — это стиль" (парафраз бюффоновской максимы "Стиль — это человек").
Неслучайно его собственный оригинальный, продолжающий антропософию Штейнера и взгляды Андрея Белого, а также параллельный популярному экзистенциализму вариант мировоззрения, требующий устранения различий между субъектом и объектом, между бытием конкретного человека и его мыслями о собственном бытии, в исторически краткий момент полного торжества либерал-глобалистского "конца истории" оказался востребованным на Западе, и в 1993 году Свасьян переехал в Швейцарию, получив своего рода интеллектуальный карт-бланш: "Есть в Валлизеллене (местечко у Цюриха) Forum für Geisteswissenschaft (Форум гуманитарных наук. — Ред.), где я состою единственным сотрудником". Но такое погружение в бытие современной западной мысли оказалось для него сродни погружению в крещенскую прорубь. "Её (философии. — Авт.) просто нет. Вот такими простыми словами: нигде на Западе её просто нет. Во всяком случае, мне ничего о ней не известно, а я за этим слежу. Может, где-то она и пишется в стол, но чтобы вот так вот на переднем плане… этого нет совсем. Появляются совершенно ничтожные браконьеры мысли и провозглашаются величайшими философами. Недавно умер Деррида, которого провозгласили таким, но какой же это философ?! Хабермас всё ещё живёт, и тоже провозглашён, но об этом тошно вообще говорить. …Философствовать тут можно либо когда медведь наступил на ухо, либо наступив самому на ухо медведю", — говорил он в 2005 году. Отсюда был уже лишь шаг до тезиса о конце (смерти) философии в целом. И Свасьян этот шаг сделал, так что его можно считать одним из тех, кто "наступил на ухо" русскому медведю, разбудив его. Так сказать, со всеми вытекающими последствиями, включая отказ от признания западной мысли о мире и человеке бесспорным авангардом для всей нашей цивилизации. С тем, что в качестве последней живой "точки роста" им были обозначены взгляды Рудольфа Штейнера, можно не соглашаться и спорить, но множества высказанных (в том числе на страницах "Завтра") точных и весьма важных для России, для Русского Мира наблюдений и мыслей философа, которого при жизни ряд его коллег — якобы в шутку (а в каждой шутке, как известно, есть только доля шутки) — предлагал попросту прикончить, чтобы его судьба в полной мере соответствовала его концепциям, это ничуть не отменяет.
