1
С одной стороны – причудливая закрученность орнамента верлибра, с другой – свободное дыхание оного: лёгкого, словно тюль колыхнулся на окне, ветерок улыбнулся:
Жизнь давно научила меня
тому, что музыка и поэзия
— самые прекрасные вещи на земле
из того, что может дать нам жизнь.
Кроме любви, конечно.
В старом учебнике,
изданном Императорской типографией
в год смерти Врхлицкого
я нашёл раздел, посвящённый поэтике
и поэтическому орнаменту.
(пер. Э. Осерса)
Ярослав Сайферт – чешский поэт, получивший максимальное признание – совмещал полюса: плотность содержания уравновешивалась лёгкостью исполнения.
Муаровой музыкальностью.
…вот он, не ведая о грядущем, помогая отцу, управляющему магазином, разносит товары по городу.
Это волшебный город – древний, волнующий готикой своей, завораживающий таинственностью.
Сайферт даже в школе толком не учился, не говоря о систематическом образование.
Коммунистическая партия приняла его – одного из лидеров чешского словесного авангарда.
Занимался журналистикой, потом уже полностью переключился на литературу: стихи прорастали исподволь, стихи руководили его жизнью, стихи и любовь сплетались:
Всю ночь дождь стучал в окна.
Я не мог уснуть.
Поэтому я включил свет
и написал письмо.
Если бы любовь могла летать,
как, конечно же, она не может,
и не так часто оставалась бы у самой земли,
было бы восхитительно окутаться
её ветерком.
(пер. Э. Осерса)
Он живописует Прагу: бесконечно меняющуюся в зависимости от освящения, всегда великолепную.
Его поэзия пропитана субстанции любви…
Он разнообразен: Сайферт: социальные струи промывают лирические порывы, и метафизика осмысления яви словно раскидывается своеобразными словесными шатрами…
И он – остаётся одним из ярчайших имён чешской и мировой поэзии.
2
Жёстко-чеканные созвучия, свидетельствующие о необыкновенных: душевных, акустических, оптических возможностях поэта:
Я слышу то, что вряд ли чей еще услышит слух:
Как льнет к босым ногам в росе намокший за ночь луг,
Струн, вожделеющих смычка, нетерпеливый звон,
А из конверта – стон письма, хоть запечатан он.
Я вижу зреньем не простым, и от других тая,
Все то, что я нашел в тебе, что вижу только я.
Любовь в наряде золотом из смеха и надежд
Я вижу сквозь густой туман моих бессонных вежд.
(пер. В. Черняка)
Льются знаковые ленты стихов Я. Сайферта; льются, поражая и завораживая тонкостью – качеством, мало изученным, шкалы не разработано ни в психологии, нигде…
Тем более – в литературоведение.
…из предместий Праги происходил поэт, сын управляющего магазином, разносил в детстве товар по городу, вслушиваясь в него; а систематического образования так и не получил.
Золотом истории мерцает таинственная Прага.
…мощь сострадания порою полнит сосуды стихов поэта: и сила образов, часто черпаемых из ветхозаветной истории, пересекается с современностью, наворотившей столько трагедий:
Рыдал ли в одиночестве ты сам
У бездны на краю, где дно не зримо,
Так, как рыдал несчастный Авраам,
Но ангел, взмыв, пресёк непоправимое?
Я ничего исправить не могу,
Не зная даже, где сегодня Север.
Ведь компасы, они, к несчастью, лгут,
Как женщины. Неважно даже, все ли.
От перепутья по следам колес
Нельзя прийти туда, где кто-то не был.
Тяжелый смрад сжигаемых волос
Еврейских женщин адресован небу.
(пер. В. Черняка)
Густо строил стихи; вбирая весь мир в них: увиденный по-своему, рассмотренный только со своих ракурсов.
Общественное перевивает стихи Сайферта: цикл стихов на смерть Масарика свидетельствует об этом.
Вьются стихи, посвящённые любимой Праге:
О, Прага! Ты – вина глоток!
Стократ повторено и спето
Не потускнеет имя это,
Как вздох любимой, как зарок.
Снимите каменные шлемы,
Сирены, прочь привычный вид!
Ведь всё равно, хоть мы и немы,
Сирена совести гудит!
(пер. В. Бетаки)
Таинственная, запутанная в переулках, отягощённая сложной историей, вздымающая шпили соборов и своеобразные памятники – она была с ним всегда: баюкала и лелеяла поэта: врывавшегося в жизнь мощно и плавно, разнообразно: так, чтобы улучшить его звучанием своих стихов.
