Запределье манит, и молитва, организованная поэтом, звучит своеобразием провИдения:
Мой Боже! я стою у вечного предела
И смело произнес мое моленье вслух:
Дай сил мне вынести и мой ничтожный дух,
Не меньше сдавленный и мерзостный, чем тело.
Владимир Пяст, относящийся к поэтам, известным только исследователям и любителям, совершал много своеобразных открытий в недрах строф и строк.
В этот первый вечер отсветом румяным,
Что скользит чуть зримо по цветным полянам,
Дальние деревья сплошь озарены...
В этот первый вечер — красное с зеленым
На деревьях дальних по волнистым кронам,
Красное с зеленым переплетены.
Сколь живописно играют цвета, соплетаемые волокнами поэтом: как живо загораются они, и как необычно смотрятся словно освещаемые изнутри деревья…
…страсть слоится философической подоплёкой… или – огнём веры даже: так старые арабские поэты использовали эротические символы для выражения невыразимого:
Весь Ваш внутренний мир я люблю,
И люблю я все внешнее Ваше.
Оттого и спокойно терплю
Исчезание огненной чаши.
Молча муку такую сношу,
Как попавшие заживо в склепы.
Справедливости только прошу
Я, быть может, тяжелый, нелепый…
Отчасти нелепой оказалась и его жизнь: психические срывы сопровождали его.
Он узнал обстановку соответствующих больниц: как потом – заключения.
Вот его природа:
Вновь вдыхаю запах сладкий
Свеже-павшего листа,
И в родимые места
Вновь спешу, таясь, украдкой.
Те же замкнутые дали
Серых туч пролили дождь.
Очертанья тех же рощ
Предо мной приветно встали.
Одушевлённая, связанная с портретом души, она словно проникает в запредельное дело поэта, свершившего свой путь так, как было отпущено: но с тою мерой чистоты и силы, что позволят остаться в истории поэзии.
