Светлана Семёнова, исследуя Фёдорова, чьи идеи отдают абсолютной невозможностью, погружалась в многоколенчатый его лабиринт, где повороты выводили то к социальности, то к запредельности, раскрывая световые феномены его интеллектуальных построений.
Впрочем, скорее – душевных, ибо воскрешение – всеобщее дело – патрофикация – подразумевали именно новое рождение душ.
Понимал ли Фёдоров собственные идеи?
Или предельно книжный и сознательно бедный, предполагал, что замена реальности библиотекой пойдёт миру на пользу?
Космос Семёновой пространен и просторен, и, пронизанный флюидами космизма, стремится вобрать в себя, как можно больше – в частности, экзистенциализм Сартра: одиноко вибрирующего на онтологическом ветру.
Начиная, как историк литературы, она выверяла исследовательские работы стилистически, словно алгебру используя, добиваясь гармонии говоримого, даже коли содержательно всё было тяжело.
Она рассматривала становление философского романы, используя богатую французскую базу – от Вольтера и Монтескьё до Камю и Сартра; и, анализируя структуру образа героя, выявляла в нём черты идеолога, демонстрируя тонкие связи, своеобразно скрепляющие литературу в единство: от описательно-моралистической прозы нити эти тянулись к философским образам, насыщающим экзистенциальную литературу.
Художественность должна смыкаться с философией.
Впрочем – Пьер Тейяр де Шарден не из этой области.
Вот Семёнова вглядывается в чело учёного, созвучного русским космистам, столь сложно строившим теологию свою, что входила она в противоречие с орденом, в котором состоял.
Эстетику повседневности Гачев, муж Семёновой, уводит в исследовательские лабиринты искусств, черпающих из повседневности этой; как элементы миропонимаяния рассматривая и кино, и музыку, и театр, и литературу, конечно: сам необыкновенный стилист – Платонов от философии.
Он выворачивает фразу корнями наружу.
Фраза Семёновой – более классическая, обкатанная, гладкая.
С русским космизмом сопоставляя мыслительный пантеон де Шардена Семёнова находит у них много общего: и в обоих вариантах мир раскрывается через невероятие всего: абсолютно.
Так не бывает, как у них.
Должно ли быть?
Но Фёдоров попадает в окуляры Семёновой уже после исполнения ею литературоведческих штудий.
Однако книга Фёдорова, подготовленная к изданию Семёновой, была объявлена идеологической диверсией – где Фёдоров, а где советская идеология.
Она продолжала труды.
В русском космизме выделила две ветки – активно-эволюционную, связанную в бурлением ноосферы, и активно-христианскую, и, вводя термин «активная эволюция», подразумевала сознательно-творческий этап развития мира.
Жизнь Семёновой – пульсирующая мыслью планета, она словно черпала из космоса, в котором и растворилась.
