Сообщество «Круг чтения» 04:04 28 января 2022

Парус Катаева

к 125-летию классика советской литературы
13

Есть безотказно верный, на мой взгляд, принцип оценки творчества и личности любого автора — по лучшему из того, что им сделано. Следовать этому принципу порой бывает невероятно сложно, почти невозможно, особенно в реальной жизни, да к тому же непосредственно нас самих касающейся, поскольку горшки искусства обжигают не боги и даже не ангелы, но любой иной выбор обесценит все дальнейшие действия, поскольку они будут заведомо направлены мимо цели.

Валентин Петрович Катаев (16 (28) января 1897 — 12 апреля 1986), бесспорный классик советской литературы, чьи произведения ("Цветик-семицветик", "Сын полка", "Белеет парус одинокий…") входили в школьную программу. Первый редактор журнала "Юность", Герой Социалистического Труда, трижды награждённый орденом Ленина, лауреат Сталинской премии и прочая, и прочая, и прочая… И в то же время — какой-то абсолютно "неправильный", "игровой", фольклорный персонаж, трикстер, соединяющий в себе несоединимое, абсолютно самодостаточный и внутренне неизменный. Совершил подвиг, спас революционера — и можно снова идти играть в орлянку, как ни в чём не бывало…

Конечно, Катаев — прежде всего детский писатель. Не потому, что лучшие свои произведения написал про детей и для детей, хотя и это — несомненная правда. А потому что за долгие годы своей жизни так и не удосужился состариться или хотя бы повзрослеть. Это не значит, что он был "большим ребёнком" или "enfant terrible" — ситуация здесь гораздо сложнее и по-своему трагичнее. Все биографы Валентина Петровича указывают на то огромное потрясение, которое вызвала у него ранняя скоропостижная смерть матери. Да и сам он этого никогда не скрывал.

Но очень похоже на то, что это событие во многом определило и личность, и весь жизненный путь Катаева. В каких-то отношениях он быстро и сразу изменился, перелился во "взрослые" формы, а в каких-то навсегда остался шестилетним ребёнком. К счастью, такая "психологическая мутация" оказалась не просто жизнеспособной и совместимой с теми мутациями, которые выпали на долю всей нашей страны в ХХ веке, — она получила и творческое измерение.

Выход в это измерение случился очень быстро: отец держал для детей богатую семейную библиотеку открытой, так что писать Валентин начал, по его утверждениям, уже с девяти лет, а в тринадцать случилась первая публикация. Причём с собой по одесским редакциям он таскал и младшего брата Евгения, рядом с которым, видимо, чувствовал себя вовсе не юным гимназистом, а уже вполне состоявшимся и отвечающим за свои слова автором. Во всяком случае, мог играть такового на глазах хотя бы одного безусловно благодарного и доверчивого зрителя. Причём играть по своим правилам.

Да, Катаев — так получилось — оказался трикстером, а трикстеры всегда живут/играют по своим правилам, попадают в невероятные переделки и выходят сухими из воды даже тогда, когда это кажется невозможным. Не в этом ли причины своего рода "культа Катаева", который уже не первый год как возник, существует и развивается в отечественных модернистско-прогрессистских литературных кругах, где фраза "Катаев — лучший писатель советской эпохи" звучит уже чуть ли не в качестве аксиомы, не требующей доказательств. Впрочем, база доказательств там тоже давно и прочно подобрана ("Набоков и Катаев — ученики Бунина") — причём с большим профессионализмом и тщательностью, но это всё-таки уже вторичный момент, а первично — только внутреннее восхищение перед трикстерством писателя, перед "умом без чувства ответственности". В этом отношении Катаев — несомненный образец, пример, идеал, которому за эту внутреннюю свободу и независимость в данных кругах "прощается" очень многое. Потому что серьёзна и важна в нём сама его несерьёзность, а всё остальное при желании можно вообще не принимать в расчёт, "вынести за скобки".

Но попытки представить катаевскую уникальность в качестве нормы, правила и цели, конечно, имеют мало общего с действительностью и существенно сужают угол зрения на данный феномен. К жизни своё "я" Валентин приспосабливал тяжело, и ничего заранее здесь предсказать было, разумеется, нельзя. Особенно — на избранном им жизненном пути. Ведь отправиться из восьмого класса гимназии добровольцем в действующую армию (как раз началась Первая мировая война) — это был не только и даже не столько юношеский романтизм, сколько достаточно осознанный выбор. И практически шесть лет (с перерывами по разным причинам: отпуска, ранения, болезни) Валентин Катаев воевал. И не в тылах же отсиживался, а воевал по-настоящему, на передовой. С получением соответствующих воинских званий и наград, с ранениями, попаданием под газовые атаки и так далее. А пули и осколки могли быть куда менее благосклонны к будущему писателю. Но оказались благосклонны, более чем благосклонны.

Но это — та самая раньше времени раскрывшаяся и сразу ставшая "взрослой" часть катаевской личности. А вот вторая — его "сиротская", "трикстерная" часть — требовала фейерверков, огня, эпатажа, самоутверждения через отрицание и даже попрание установленных правил и ограничений. С такой точки зрения многие факты катаевской биографии, давно известные, общедоступные, описанные множеством мемуаристов и биографов, пронумерованные и уложенные в архив, внезапно приобретут иное измерение.

Например, хрестоматийная бунинская запись от 25 апреля 1919 года: "Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: "За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…" Вышел с Катаевым, чтобы пройтись, и вдруг на минуту всем существом почувствовал очарование весны, чего в нынешнем году (в первый раз в жизни) не чувствовал совсем…" Вроде бы главное в этой записи — осуждение цинизма "молодого писателя". А на деле — его жажда жизни и очарование весны, которое рядом с ним вдруг ощущает Бунин. Иван Алексеевич к тому времени знал своего молодого гостя, если верить "Грасскому дневнику" Галины Кузнецовой, уже года четыре, не меньше: "…Вошёл ко мне на балкон, представился: "Я — Валя Катаев. Пишу. Вы мне очень нравитесь, подражаю вам". И так это смело, с почтительностью, но на границе дерзости. Ну, тетрадка, конечно. Потом, когда он стал большевиком, я ему такие вещи говорил, что он раз сказал: "Я только от вас могу выслушивать подобные вещи". И, конечно же, Бунин знал, что перед ним — не просто "молодой писатель", прямиком с гимназической или студенческой скамьи, но офицер-фронтовик, знающий, что такое смерть, не понаслышке, и не в "ста тысячах" с ботинками и шляпой там было дело…

Широко известна и почти одновременная с бунинской (сделанная всего-то двумя неделями раньше) запись Веры Муромцевой от 12 апреля 1919 года — о литературном вечере в Одессе, на котором Эдуард Багрицкий, Валентин Катаев и Юрий Олеша, по её словам, "держали себя последними подлецами, кричали, что они готовы умереть за советскую платформу". Но это ничуть не помешало нашему герою вскоре вступить в ряды деникинской армии и воевать "командиром первой башни бронепоезда" против "красных" и против петлюровцев. Как будто в разных измерениях, почти никак не связанных друг с другом, всё это происходило…

Впрочем, факт остаётся фактом: после ранней смерти матери — война. Сначала Первая мировая, а потом Гражданская, — стала в жизни молодого Катаева следующей "точкой плавления". И она "выплавила" из него — не только из него! — ещё очень многое.

Не Христово небесное воинство,

Возносящее трубы в бою,

Я набеги пою бронепоезда,

Стеньки Разина удаль пою.

Что мне Англия, Польша и Франция?

Пули, войте и, ветер, вей!

Надоело мотаться по станциям

В бронированной башне своей.

Что мне белое, синее, алое, —

Если ночью в несметных звездах

Пламена полноты небывалые

Голубеют в спиртовых снегах.

Ни крестом, ни рубахой фланелевой

Вам свободы моей не купить.

Надоело деревни расстреливать

И в упор водокачки громить.

(1920)

"Белое, синее, алое" этого катаевского стихотворения — не просто цвета, это цвета флага, под которым ему довелось воевать. Зачем? Ради чего? Прогресс, цивилизация, культура, вера — всё утратило былые смыслы и связи.

На Западе получилось "потерянное поколение". В России — так и не нашедшее себя, перекрученное тысячами узлов, израненное множеством ран, общество "новых людей на новой советской земле", людей, которые наполняли её разными, порой несовместимыми друг с другом смыслами. И о том, что и как было до, "при раньшем режиме", лучше было вообще забыть и не вспоминать. Получалось не всегда.

Из статьи Аркадия Львова "Простота неслыханной ереси": "Я не выдумывал Одессу, как Бабель, со своим Беней Криком и Славин со своей "Интервенцией" и Филькой-анархистом. Где они взяли этих людей? Я лучше их всех знал Одессу. Одесса — это были попы с такими бородами, — он провёл рукой вдоль пояса, — профессора в чёрной паре, врачи в пенсне, которое вечно болталось у жилетного кармана. Они приходили к моему папе. А Бабель ничего этого не знал: он же вообще не одессит, он приехал из Николаева, где его папа держал лавку, а потом всю жизнь уверял всех, что родился в Одессе, на Молдаванке. Так и осталось: Бабель — одессит. А теперь ещё этот старый врун Паустовский со своими дурацкими историями наворотил целую кучу, лишь бы интересно было читать…

— Валентин Петрович, — сказал я, — Бабель не выдумал какую-то особенную Одессу, просто бабелевская Одесса не приходила в дом к вашему папе. Но это была Одесса, это была хорошая половина Одессы…"

"Старорежимную" Одессу Валентину Катаеву по умолчанию нужно было считать её "нехорошей" половиной. Он прошёл и через этот расплав. "Подлец", "циник", "лицемер", "негодяй", "двуликий Янус" — как только ни называли Катаева! И ставили в один ряд с таким же "ренегатом", "красным графом" Алексеем Николаевичем Толстым.

Я человек простой,

Читаю негодяев,

Как Алексей Толстой

И Валентин Катаев…

Всего-то — небольшая литературная эпиграмма конца 1920-х — начала 1930-х годов… А за ней — целый мир живых людей, страстей, интересов…

Из письма Бунина Георгию Адамовичу от 15 октября 1930 года: "Катаев всё тот же, каким я его знал, — очень способный и пустой прохвост, порой даже очень глупый и плоский". Опять же, характеристика далеко не лестная. Но если сопоставить эти слова Ивана Алексеевича с его же отзывами о других своих литературных современниках и предшественниках, то можно сказать, что Катаева он даже по-своему любил — во всяком случае, следил за его творчеством…

С завершением Гражданской Катаев покинул родную Одессу (где его вместе с младшим братом чуть было не расстреляли за "контрреволюцию"), на долгое время "зачеркнул" всё своё прошлое, на пару с другом Юрием Олешей перебрался сначала в Харьков, а затем и в Москву, где с головой ушёл в газетную и журнальную работу, в окололитературную богемную жизнь советской столицы. Всех он знал, и все его знали… Наверное, Валентин Петрович иногда повторял про себя чуть изменённые строки пушкинского "Ариона":

На берег выброшен грозою,

Я гимны новые пою

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою.

Но эти новые гимны нужно было ещё создать, придумать, изобрести… А значит, помнить и старые — несмотря ни на что. Это очень трудно: забыть и одновременно помнить… Но Катаев как-то справлялся. И — пахал, пахал, пахал. Без остановки. Как проклятый. Во всех доступных литературных жанрах. Порой даже изобретая новые. Его "Время, вперёд!" (1932) — не просто "производственный роман" в духе гладковского "Цемента", а практически готовое пособие по новому для той поры творческому методу "социалистического реализма", когда писатель создаёт мир, который вот-вот "должен быть", вот-вот должен вырасти из реального мира, со всеми его "родовыми чертами", бедами и недостатками.

Опять же — не только на себя и для себя пахал, но старался помогать своим родным и близким. Тем, кого знал и ценил. О том, какую роль он сыграл в создании знаменитой дилогии про Остапа Бендера Ильи Ильфа и Евгения Петрова (под псевдонимом "Евгений Петров" печатался как раз младший брат Валентина, Евгений Петрович Катаев), можно только догадываться, но ясно, что эта роль была немалой. Главный герой "Двенадцати стульев" и "Золотого телёнка", "сын турецкоподданного", влюбивший в себя миллионы советских читателей, а затем и зрителей, — не случайно имеет ту же природу трикстера: ловкача, плута, пройдохи, нарушителя правил, что и старший брат одного из официальных соавторов.

А фильм "Цирк" (1936), снятый по совместной пьесе уже всей "троицы" Ильфа, Петрова и Катаева "Под куполом цирка" (1934), стал признанной классикой советского кинематографа. Правда, авторы сценария потребовали свои фамилии из титров ленты убрать — из-за несогласия с режиссёрской трактовкой. Так что слухи о "полной сервильности" Валентина Петровича уже из-за одного этого факта можно считать несколько преувеличенными. Кстати, это была вторая (после "Весёлых ребят") комедия Александрова, получившая, к тому же, высшую премию на Международной выставке в Париже (1937) — той самой, где советский павильон с "Рабочим и Колхозницей" противостоял немецкому колоссу. Получается, Валентин Катаев оказался напрямую причастен и к этому отечественному триумфу…

Был жёстким, грубым до деспотичности. И одновременно — автором самых простых и светлых сказок, посвящённых собственным детям ("Дудочка и кувшинчик", "Цветик-семицветик"). Уже в повести "Белеет парус одинокий…", мгновенно экранизированной, Катаев, кажется, вернулся к утраченной было, выплавленной из него гармонии мировосприятия… Но так только казалось. Новая война — Вторая мировая и Великая Отечественная — миллионы новых жертв, новых сиротских судеб…

Всё повторяется. Образ "сына полка" Вани Солнцева — это ведь тоже Валентин Катаев, который пытается найти, обрести себя настоящего в снова и снова рушащемся на него мире… И никаких иллюзий на этот счёт он не испытывает даже после войны, после Победы 1945 года. Ведь Суворовское училище — это путь офицера, путь новых, неизбежных испытаний и потерь.

Катаевская эпопея с журналом "Юность" — это как раз попытка найти иной путь, путь к совместному счастью не только советских людей и "детей войны" в особенности, но для всего человечества. Очень быстро стало понятно, что утопии — утопиями, а жизнь — жизнью, что с осинки апельсинки — против природы, и никакая генетика здесь не помощник, что на "звёздные билеты" тоже приходится зарабатывать земными трудами.

Катаев покинул свою "Юность" задолго до конца хрущёвской "оттепели", чтобы попытаться, наконец-то, разобраться в себе самом, в четвёртый раз себя переплавить, слить воедино то, что было разорвано в предыдущие годы. Уже самостоятельно, без внешних обстоятельств непреодолимой силы… На основе природного таланта, обретённых знаний и опыта.

"Этот молодой человек — совсем ещё на вид юноша — был я. Вернее сказать, он мог быть мною, если бы я обладал силой воскресить себя того, давнего, молодого… Но так как у меня нет этой волшебной силы, то сейчас, когда пишутся эти строчки, я могу считать его лишь некоторым своим подобием, несовершенным воплощением моего теперешнего представления обо мне самом того времени — если время вообще существует, что ещё не доказано! — времени, оставившего единственный матерьяльный след в виде ветхих листков бумаги, исписанной дрянным карандашом номер четвёртый, который не писал, а скорее царапал. Меня того, прежнего, юного, уже нет. Я не сохранился. Карандаш исписался. А плохие стихи, нацарапанные на бумаге, лёгкой, как пепел, — вот они! — остались. Разве это не чудо!" "Лето умирает. Осень умирает. Зима — сама смерть. А весна постоянна. Она живёт бесконечно в недрах вечно изменяющейся материи, только меняет свои формы…" "По отношению к прошлому будущее находится в настоящем. По отношению к будущему настоящее находится в прошлом. Так где же нахожусь я сам?.."

Результат получился по-своему выдающимся, но, судя по всему, невероятно далёким от задуманного и чаемого. Все свои концы с концами, разведённые за долгие годы жизни и творчества, свести ему так и не удалось, единого ансамбля — даже в стиле придуманного им "мовизма" (с обоснованной претензией на "французскость", но с внезапно скользящим украинским акцентом) — в итоге не возникло.

И всякий раз, сталкиваясь с многообразием и вопиющими противоречиями творческого наследия Валентина Петровича, не будем забывать, что всё это — часть настоящей, а не придуманной и "причёсанной" истории нашей страны в ХХ веке. Её можно считать чудовищной или же прекрасной, никчемной или же сверхценной, но она — вот такова, какой мы можем видеть её во вроде бы уже застывшей, но всё ещё мучительной жизненности "расплавленных катаевских джунглей", которые начали плавиться в далёком-предалёком от нас 1903 году, когда маленький Валя внезапно ощутил и понял, что на его детский призыв: "Мама!" больше никто никогда не ответит… До какой-то неведомо иной, новой, вечной жизни.

15 сентября 2022
Cообщество
«Круг чтения»
24
29 сентября 2022
Cообщество
«Круг чтения»
10
8 сентября 2022
Cообщество
«Круг чтения»
16
Комментарии Написать свой комментарий
28 января 2022 в 00:13

Спасибо

28 января 2022 в 10:13

"...единого ансамбля ... в итоге не возникло".

28 января 2022 в 11:03

Катаев великолепный писатель! А ещё и великолепный пример именно советского писателя. И со всем в этом очерке можно согласиться, но и добавить - в стиле автора. Не знаю, какую книгу можно поставить - в качестве комплимента - рядом с "Парусом"! И рядом - слащаво-лживая история со сбором урожая! Это, кажется "Хуторок"... Благодарность за Сталинскую премию (пардон - Государственную) и - выступление против Сталина. Интересно, Светлане Аллилуевой что-нибудь перепало? И итог - "Алмазный мой венец"!
Спасибо за очерк!

28 января 2022 в 13:56

Благодарю за добрый текст о прекрасном писателе.

28 января 2022 в 14:58

Великий гений Георгий Васильевич Свиридов в своей книге воспоминаний "Музыка как судьба" с гневом и презрением относился к Катаеву, а особенно к его "Алмазный мой венец" и очень убедительно объясняет причины такого отношения.
"Ссылочку", - попросит мутный мелкий горбачёвский партократ Ермошин?
А сами поищите, мне не надо.

29 января 2022 в 02:43

Сергей, спасибо за ссылку на Свиридова. Сегодня читал с великим интересом. Да и сам Свиридов в музыке, это вам не три аккорда.

29 января 2022 в 04:54

Под конец жизни Свиридов сделался антисоветчиком, в конце книги он жуть тихую писал о Красной площади и всём остальном, невозможно читать, ну просто как СокуровЪ, один в один.
Я не мог понять - как же ты, гений, не можешь разобраться в таких вещах, ты же должен всё прозревать во всех явлениях жизни?
Оказывается бывает и такое, но сейчас, я абсолютно уверен, Свиридов ни при каких обстоятельствах не был бы антисоветчиком, да и не так важны его политические взгляды, они ни на что не влияли, как музыка.

29 января 2022 в 05:12

Сергей, многих сломали, это надо, если не принять, но осмыслить однозначно. Скажем упомянутый тобой Сокуров, он ведь вызывал наше непонимание своим звериным антисоветизмом, а построили ему домик в деревне от Вим Бильдан и куда чего делось, милый старичок цветик- семи цветник. Просто один в один, как с Астафьевым в Овсянке.

Правда здесь проскочиоа любопытная реплика у Галицкого, что было время и Сокуров снюхался ( по выражению Галицийского) с бандеровцами, надо полагать на почве антисоветизма. Так, что этим политическим Ковидом были больны многие, как сказал философ - стреляли в советы, а попали в Россию.

28 января 2022 в 23:01

Если честно, забыл многое из содержания многих прочитанных его произведений, но осталось впечатление большой незаурядности автора знатока глубин человеческого осознания жизни. Когда многократно сокращал домашнюю библиотеку, Катаева, не задумываясь оставлял.

29 января 2022 в 10:28

Кто из нас не любил книги Катаева, кто не зачитывался волшебной повестью "Белеет парус одинокий..."... Таковых в наличии отсутствие. У него всё прекрасно, все его работы: читай, наслаждайся и учись.
Хаживал и я по тем местам, которые описывали в своих произведениях Катаев и Паустовский — два великих мастера рассказа. не было больше и не будет таких описателей Одессы-мамы, как Паустовский и Катаев. От и Из нынешних нацистов разве что вылупится какой-нибудь "почтенный" Геббельс (например, сопляк, русофоб и подонок, а ныне депутат ВР Гончаренко, которого очень хвалит и любит "режиссёр" из РФ, потомственный одессит и соплеменник скрипача Столярского, который организовал в Одессе скрипичную школу , как он сам и говорил" "имени мине", Ося Райхельгауз), но никак не Валя Катаев.
И ещё. Очень мне нравятся вот эти стихи Катаева:
"Каждый день, вырываясь из леса,
Как любовник в назначенный час,
Поезд с белой табличкой «Одесса»
Пробегает, шумя, мимо нас.

Пыль за ним завивается душно,
Стонут рельсы, от счастья звеня,
И глядят ему вслед равнодушно
Все прохожие, кроме меня…" (с).

Тонкая натура была у этого писателя, у этого человека. Теперь таких уж нет... Одни яйценюхи да инцои с ляшками и прочими.

30 января 2022 в 08:29

когда пишут о русском писателе с англицкими выражениями, хочется захлопнуть страницу и также удалиться

1.0x