Три месяца назад тихо и незаметно прошло 145-летие со дня рождения Александра Блока. Думаю, игнорирование какой бы то ни было памятной даты, связанной с его именем, Блоку пришлось бы по душе.
Блок – глобален, и насколько трудна была его внутренняя жизнь нам невозможно даже представить. Но попытаться – можно. Ничего, конечно, нельзя знать наверняка, но можно предположить, какую цену он заплатил за право перестать быть поэтом. В этом смысле его опыт бесценен для всех сознательно выстраивающих свой путь людей, для литераторов – в особенности.
Он стремительно проходит свой жизненный путь, поначалу всецело преданный своему ремеслу. Одержимый культом Прекрасной Дамы, занятый борьбой с мучающим его страшным и пошлым миром, увлекаемый зачастую ложными идеалами, уже к тридцати пяти годам он, жаждущий избавления от «лирического яда», становится совершенно опустошенным человеком. Некогда утончённый эстет ночи напролет слоняется по петербургским кабакам, упивается до скотского состояния, бывший рыцарь Прекрасной Дамы со свинцовой головой просыпается по утрам в кроватях незнакомых женщин, не помня, как он сюда попал. Всеми признанный гений, ретранслятор духа эпохи, властитель умов, любимец интеллигентной публики, мнение которой он презирает, и - крайне несчастный человек, ни в чем не находящий смысла. Даже в поэзии. Он понимает, что она – неуловима, а то, что за ней стоит – невыразимо. Знает, что служители ее, даже наивысшей пробы, за очень редкими исключениями самовлюбленны и пошлы. Они может быть и любят поэзию, но себя в ней – гораздо сильней. Поэтому он с самых молодых лет отделял себя от того, что носило наименование литературной среды и старался держаться от нее подальше, а понятие литературный процесс было для него пустым звуком.
Свое отношение к литературной среде Блок формулирует в стихотворении «Друзьям», предваренным эпиграфом из Аполлона Майкова: «Молчите проклятые струны» и заканчивающимся строками:
Печальная доля — так сложно,
Так трудно и празднично жить,
И стать достояньем доцента,
И критиков новых плодить…
Зарыться бы в свежем бурьяне,
Забыться бы сном навсегда!
Молчите, проклятые книги!
Я вас не писал никогда!
Картина, что говорить, нерадостная.
Но может ли она быть иной? Блок, признававшийся «Что ни пишу, все словесность, то есть ложь» - поэт настоящий, для него подлинная поэзия это не литература, это сама жизнь. Но где она, эта настоящая, а не выдуманная жизнь? Может, вне литературной среды, внутри себя, в собственной душе? Но там хозяйничает непрестанная и непреодолимая тоска. Во внешнем мире, которым он тщетно пытается наполнить внутренний – еще менее радостного. Если стереть случайные черты, то он, конечно, прекрасен, но стереть их ему никак не удается.
У него стабильно сложные отношения и с миром, и с поэзией. Он пытается примирить их, но грубая проза человеческого существования неизбежно берёт верх над утончённой утопией, которой отмечена поэзия и функциональная иллюзорность её всё более ему ясна. Он не забывает, что жизнь – это борьба, но, сражаясь с окружающим его пошлым миром, отрицая темные его стороны, видит, что, подобно Дон Кихоту, сражается с ветряными мельницами, а страшный мир он творит для себя сам и он не столько снаружи, сколько внутри его самого.
Последнее разочарование – революция, на искупительную силу которой он так уповал, взорвавшая ненавистный старый мир в тартарары. Но за этим открылся ещё больший ужас в виде ничем не упорядоченного хаоса. И главное – не могущим быть упорядоченным никогда. Написав «Двенадцать», он понял и это, и в конце концов пришел к неотвратимому и неизбежному выводу: и поэзия, и другие человеческие иллюзии, и уж тем более какая бы то ни была революция, стремящаяся переделать мир до основания – это ни что иное, как вид шарлатанской микстуры, не приносящей никому выздоровления и только содействующей смерти души. Смирившись с этим, он умолкает и как человек, и как поэт. Пробует сформулировать причины молчания: "Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю, тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл".
Нет ни покоя, ни воли, следовательно, нет и поэзии. И с тем, и с другим Блок прощается в последнем из написанных им стихотворений, в нём он по привычке обращается за помощью к Пушкину, который вряд ли может ему теперь помочь. Это стихотворение – не что иное, как положенный поклон в благодарность за помощь, предоставляемую в былые годы, но теперь уже не действенную.
Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!
Не твоих ли звуков сладость
Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
Окрыляла нас тогда?
Вот зачем, в часы заката
Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
Тихо кланяюсь ему.
Да, вдохновляла, да, окрыляла, но теперь о вдохновении нет речи. Ночная тьма – со всех сторон, повсюду, как тут не предаться отчаянью. Блок ему и предаётся, оно не отпускает его до самой смерти. Он близок к состоянию Дениса Фонвизина, автора «Недоросли», которого в возрасте Блока разбил паралич, и он, совершая ежедневные прогулки по Москве в инвалидной коляске, останавливался перед университетом и кричал выходящим после занятий студентам что-то вроде: «Посмотрите, до чего доводит писательство. Ничего не пишите! Никогда не занимайтесь литературой!»
Блоку крайне было необходимо прозрение Фонвизина, высказанное им и в «Рассуждении о суетности жизни человеческой»: «…Господь, защитник живота моего, всегда отвращал вознёсшуюся на меня злобу смерти. Его святой воле угодно было лишить меня руки, ноги и части употребления языка... Всевидец, зная, что таланты мои могут быть более вредны, нежели полезны, отнял у меня самого способы изъясняться словесно и письменно и просветил меня в рассуждении меня самого. С благоговением ношу я наложенный на меня крест и не перестану до конца жизни моей восклицать: Господи! Благо мне, яко смирил мя еси», однако он к этому не готов. Он, подобно собрату по несчастью, тоже мог бы обратиться за помощью к Богу, но для этого нужно быть уверенным в Его помощи, а он по всегдашнему своему упрямству все еще в Него не верит. Блок, ранее бывший поэтом, а теперь ставший просто страдающим от собственного несовершенства инвалидом, поняв, что его болезнь смертельна, тяжко мучается, вопит от ужаса, рвёт рукописи, не желая оставлять миру ни малейших следов так называемого творческого наследия. Пока, по свидетельству жены, которая от него не отходила все его последние дни, примирившись, наконец, с Богом, просит у Него прощения за всю предыдущую жизнь.
«Передо мною сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдаленно не похожий на Блока. Жесткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый» за несколько месяцев до этого отметил в своем дневнике Корней Чуковский. Лишенный возможности писать, Блок остался наедине с описанным Чуковским собственным призраком. И раньше ему часто приходилось впадать в заблуждения, но даже в них он был абсолютно честен, ибо никогда себе не лгал и никого не обвинял в своей участи. Тем более невыносимой для него должна была стать предсмертная мысль том, скольких людей он поневоле сделал причастными к своим заблуждениям.
Болезнь его была непонятна ни для родных, ни для окружающих его людей. Он умер от смерти, предположил Владислав Ходасевич. И, в общем-то, был прав. Не последнюю роль, конечно же, сыграли одержимость Блока демонами времени, заигрывания с ними, которым он предавался еще с юности, их даже в последние дни не покидающая власть. Духовно опытный человек сразу же распознал бы эти симптомы, но таковых в окружении Блока не нашлось. Их и распознавать не было нужды, он ведь сам перечислил, как истязали эти демоны его самого и его современников.
Друг другу мы тайно враждебны,
Завистливы, глу́хи, чужды́,
А как бы и жить и работать,
Не зная извечной вражды!
Что делать! Ведь каждый старался
Свой собственный дом отравить,
Все стены пропитаны ядом,
И негде главу преклонить!
Что делать! Изверившись в счастье,
От смеху мы сходим с ума,
И, пьяные, с улицы смотрим,
Как рушатся наши дома!
Предатели в жизни и дружбе,
Пустых расточители слов,
Что делать! Мы путь расчищаем
Для наших далёких сынов!
Наверное, лишь за несколько часов до смерти сознание Блока обрело нужную полноту согласно предчувствованному, выбранному им для себя сценарию в неоконченной поэме «Возмездии», которая должна была стать итогом его размышлений о жизни:
Жизнь — без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами — сумрак неминучий,
Иль ясность Божьего лица.
Но ты, художник, твердо веруй
В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай.
Тебе дано бесстрастной мерой
Измерить всё, что видишь ты.
Твой взгляд — да будет тверд и ясен.
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен.
Познай, где свет, — поймешь, где тьма.
Пускай же всё пройдет неспешно,
Что в мире свято, что в нем грешно,
Сквозь жар души, сквозь хлад ума.
Одна из последних возлюбленных Блока, поэтесса Надежда Павлович, более других озабоченная его посмертной судьбой, в крайне отчаянном состоянии после его похорон поехала за утешением к старцу Нектарию в Оптину пустынь, чтобы спросить его о дальнейшей участи близкого ей человека. Старец, выслушав ее, на картонке написал: «Упокой Господи душу усопшего раба Твоего Александра» и в присутствии поэтессы положил подле икон. После несколько дней молчания и, надо полагать, молитвенного стояния, старец внезапно сказал ей: «Напиши матери Блока, чтобы она была благонадежна: Александр в раю». И тем самым подтвердил причастность Блока к евангельским наёмникам одиннадцатого часа, пришедших к Богу ближе к закату и приравненных Им к работникам, перенесших раннее весь дневной зной.
За что, казалось бы, такая честь? За то, очевидно, что Блок, в отличие от многих своих собратьев по ремеслу, был настоящим поэтом, искренним и никогда не лгущим, и при всех своих мистических заблуждениях остро чувствующим Божью правду человеком. Об этом – в конспективных заметках о. Павла Флоренского к готовящемуся докладу о творчестве Блока, который по ряду причин так и остался в виде черновика.
Любой неправославный подход к поэзии Блока должен считаться недостаточным для ее понимания, а позивистические подходы к символизму без веры в причастность символа той реальности, которую он символизирует, должно считать оскорбительными, как смердяковское " про неправду все написано " . Блок или великий поэт, потому что говорит о подлинной реальности, или - если реальности нет - симулянт, " только литератор модный " без будущего, как всякая мода.
Значительность поэзии Блока … бесспорна, ибо бесспорна, подлинна его мистика.
…слов кощунственных творец " есть уже поэт значительный, ибо кощунственные слова - неправда, сказанная о Правде; " кощунство всерьез " обязывает быть причастным глубине, предполагает укорененность в глубинах сатанинских.
Мистика Блока подлинна, но - по терминалогии Православия - это иногда его "прелесть", иногда же явные бесовидения. Видения его подлинны, но это видения от скудости, а не от полноты.
И, конечно же, Бог, помогая искавшему Его, но заблудившемуся во тьме искусительных видений человеку, эту скудность в случае надобности способен восполнить Самим Собой, иногда даже в самый последний момент его жизни.
