Литературоцентризм русской жизни стал чёрной легендой нашего народа, однако зависимость Японии от её поэзии мало кто осознаёт. Все говорят об островном государстве что угодно в пределах от манги до ниндзя, но хайку от хентая способен отличить не каждый.
В стране, где жива придворная поэзия VII века, стать в один ряд с классическими авторами непросто: нужно владеть словом, чувствовать традиционные жанры, быть тонким лириком в вопросах любви и одновременно воином, если ты, конечно, мужчина.
Тревожен и краток путь самурая, но пройти его нужно не только с оружием, но и с ящиком для письменных принадлежностей.
Русским Мисима стал сразу — к нам он пришёл после своей славной смерти, во всём блеске героизма и великолепия; чёрная легенда русской литературы сработала, да и Гумилёв у нас есть.
Для начала нам был предложен рассказ «Патриотизм», который произвёл неизгладимое впечатление. Он раз за разом возвращается флешбэками в мою оскудевающую память — и это может продолжаться вечно: в «Патриотизме» скрыто семя пышного куста культурных традиций японской военной аристократии, и плоды этого древа мы вкушаем до сих пор.
Стало очевидным это не сразу. От Мисимы пришлось маневрировать в сторону Боуи, и здесь ожидало открытие: «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс!» — фильм Нагисы Осимы по роману сэра Лоуренса ван дер Поста «Семя и сеятель» с музыкальным мотивом «Запретные цвета» («Forbidden Colours») Рюити Сакамото, вошедшим позднее в альбом Дэвида Сильвиана «Секреты улья» («Secrets of the Beehive»), уводил и возвращал нас к Мисиме. Поворотный момент в пространстве фильма о непростых англо-японских отношениях на тихоокеанском театре военных действий во время Второй мировой войны был задан музыкой Сакамото. Поняв это, простую оптику пришлось менять на бифокальную. С британской стороны в фильме выступил майор Джек Селлерс (Дэвид Боуи), с японской — капитан Ёнои (Рюити Сакамото), оба полнокровны, оба с биографией — только майор Селлерс с прошлой, а капитан Ёнои с будущей. Причём это будущее изложено в рассказе «Патриотизм» — только Ёнои был казнён, а не совершил сэппуку, как герой Мисимы.
Пронзительному и подробному описанию церемониальной смерти у Мисимы симметричен подробно воспроизведённый ритуал смертельной игры двух врагов в лагере военнопленных — капитана Ёнои и майора Селлерса — у Нагисы Осимы и Лоуренса ван дер Поста. Звучат «Запретные цвета», Ёнои казнит майора, отдавая последнему воинские почести, завязывая в тугой и запутанный узел участников смертельного шибари двух авторов: в романе «Запретные цвета» завершающаяся убийством любовь тоже сталкивается с жестокой имитацией чувств. Только у мистера Лоуренса убивает влюбленный, а у Мисимы убивают влюблённого.
Чувственная лирика Мисимы не ограничивается «Запретными цветами» — к таковой при известном свободомыслии можно отнести и «Исповедь маски»: всё предельно обнажено в романе. Это сексуальность в её нарочито японском изводе: необщепринятый эротизм и традиционная жестокость. Чтобы понять, насколько тесно у японцев сосуществуют боль и наслаждение, нужно вновь обратиться к Осиме. В его «Империи чувств» нельзя понять, где проходит тонкая красная линия, отделяющая национальную традицию от психической патологии. Сам Юкио Мисима в эротизированной лирике не ограничился шокирующими исповедями: его «Шум прибоя» мог стать примером пасторали, имей место события не в приморской рыбацкой деревне, а в горном краю изобильных пастбищ, свежих пастухов-эфебов и чистых помыслами наивных пастушек-дев. Прозрачная и нежная книга предъявляет нам автора — традиционного лирика.
Немыслимое для самурая невежество относительно древних искусств Японии было невозможно для Мисимы. Его пьесы классического театра Но занимают значительное место в творчестве — только в их свете возможно без ошибок прочесть европейские сценические истории японского писателя: «Маркиза де Сад» и «Мой друг Гитлер», впервые опубликованные у нас в «Современной драматургии». Невероятные, провокационные темы, но жизнь Мисимы сама по себе есть один большой перформанс, замешанный на провокациях.
Разрушение и созидание в творчестве и жизни Мисимы существуют раздельно, но смешивать процессы ему было интересно. В «Доме Кёко» один из персонажей одержим бодибилдингом — выстраивает храм собственного тела; в «Золотом храме» протагонист уничтожает павильон Кинкакудзи — совершенное и эстетически безупречное архитектурное произведение. В жизни Мисима сначала создаёт храм своего тела, затем безжалостно разрушает его во имя идеи. Преданность Мисимы Императору общеизвестна — он возглавил мятеж во имя Императорского дома, зная, что в жертву богам приносят самое лучшее: Аматэрасу — дама изысканная и капризная.
Вершина творчества Мисимы — тетралогия «Море изобилия». Вся Вселенная писателя собрана в одном месте — в четырёх по-разному страшных романах, закрученных в ещё более страшное и загадочное кольцо. Разнообразие любви, мистическая и священная грязь Индии, падение ангела и вознесение самурая, всю жизнь мчащегося к смерти... Бренность бытия, суетность земных дел, цепь перерождений, — это не только колесо сансары, но и мистерия Диониса.
Чуткий европеец найдёт в «Море изобилия» универсальный след, сформировавший и наш культурный код. Японец всего лишь артикулировал значение смерти, забываемое нами. Мисима пронёсся божественным ветром по всей планете не столько своей жизнью, сколько своей смертью — как и подобает настоящему камикадзе. Символически значение подобной смерти представлено в «Золотом храме» — там есть эпизод, в котором любовница молодого офицера провожает его на боевое дежурство чайной церемонией, пронзительной кульминацией которой становится сцена торжества вечной жизни над неизбежностью смерти, питающей жизнь: обнажив грудь, женщина брызгает своё молоко в чайную чашку отца своего ребёнка — и это последнее, о чём мужчина попросит свою женщину: менее чем через месяц он погибнет. Мне почему-то всегда казалось, что этот офицер — лётчик-камикадзе, спасающий Японию от иноземного нашествия. Мисима тоже был камикадзе, он, подобно Давиду, смело выступил против Голиафа и, как и положено, победил гиганта — правда, на свой, японский, лад, в котором смысл и красота жизни раскрываются только в смерти.
Божественный ветер над «Морем Изобилия» то утихает, то крепчает — ещё не все корабли затоплены, но уже написан «69», и Рю Мураками вслед за Мисимой продолжает исследовать животворящую смерть.
На фото: последний день жизни Юкио Мисимы. 25 ноября 1970 года. Неудачная попытка поднять восстание на базе Сил самообороны Японии.
