Публицист под ником “Cosmo Trade”, в своём блоге на платформе X, поделился мыслями по поводу текущих проблем суннитской исламской мысли и то, как это пагубно отражается на текущем положении суннитов.
Большая проблема в суннитской исламской мысли заключается в том, что рациональное течение было идеологически разгромлено ещё со времен Аббасидов, и в частности после поражения мутазилитов во времена аль-Мутаваккиля в 848 г., и это школа, которую представляли Васил ибн Ата, аль-Джахиз и кади Абд аль-Джаббар, и которая придавала разуму основополагающее значение в понимании Корана и шариата, и признавала, что человек способен постигать справедливость и несправедливость, добро и зло разумом.
Это поражение положило начало опасному упадку в интеллектуальной жизни исламского мира, а также способствовало усилению буквалистского течения, ставившего священные тексты выше доводов разума. Впоследствии возникли школы ашаритов и матуридитов, которые установили равновесие между этими двумя подходами — синтез, представленный сегодня традиционной суннитской мыслью и такими институтами, как университет Аль-Азхар. Хотя эта интеллектуальная традиция допускает определенное разнообразие, она не способна породить ту глубокую, реформаторскую интеллектуальную революцию, которую в свое время осуществили мутазилиты.
Впоследствии — особенно в османскую эпоху — это равновесие сместилось в сторону интеллектуального и институционального застоя. Османское государство управляло империей, охватывавшей различные исламские школы мысли и течения; его главной задачей было поддержание религиозной и политической стабильности, а также урегулирование межконфессиональных разногласий, а не содействие новой интеллектуальной революции, которая позволила бы критически переосмыслить исламское наследие. В результате религиозные институты всё больше оказывались привязанными к государству, а значительная часть усилий в области правоведения была направлена на разъяснение, толкование и защиту унаследованной традиции — вместо того, чтобы выйти за её рамки и создать новые школы мысли.
Таким образом, на протяжении столетий османского господства не возникло ни одного рационалистического, нацеленного на обновление движения — способного вызвать интеллектуальный переворот, сопоставимый с тем, что был инициирован мутазилитами в эпоху Аббасидов, — хотя философские и богословские изыскания среди османских ученых продолжались. Это создало вакуум в плане обновления внутри суннитской традиции, позволив движениям, существовавшим на периферии исламского мира — в частности, на Аравийском полуострове, — позиционировать себя как силы, выступающие за религиозное реформирование и возрождение. Именно это произошло в XVIII веке с ваххабизмом: провозгласив возвращение к «изначальному» исламу и выступив против религиозных нововведений (*бид‘а*), а также заключив союз с домом Саудитов, это течение превратилось из локального движения в Неджде в политическую и военную силу, бросившую вызов самой Османской империи. Ваххабиты даже установили контроль над Меккой и Мединой, прежде чем османскому государству в 1818 году удалось ликвидировать Первое Саудовское государство.
Это состояние застоя сохранялось на протяжении всей османской эпохи; более того, вплоть до 1727 года в Стамбуле — в любой из османских типографий — было официально запрещено использовать арабский шрифт, причем даже после снятия этого запрета печатать религиозные тексты по-прежнему не разрешалось.
Затем, с началом добычи нефти в странах Персидского залива, последовала еще более масштабная катастрофа. Ваххабитская идеология — основанная Мухаммадом ибн Абд аль-Ваххабом и представляющая собой одно из наиболее замкнутых и нетерпимых (такфиристских) течений салафизма — получила доступ к колоссальным финансовым ресурсам и институтам. Это позволило ей распространять свои идеи по всему исламскому миру и даже претендовать на монополию в деле «религиозного обновления», несмотря на то, что по своей сути она является регрессивной идеологией, основанной на отрицании разума и подавлении практики самостоятельного правового суждения (*иджтихад*).
Поражение, которое потерпела мутазилитская мысль — представлявшая рационалистическое направление в суннитском исламе, — не было повсеместным во всех исламских школах мысли. Значительная часть мутазилитского рационалистического наследия сохранилась в рамках имамитского шиизма, а у зейдитов в Йемене — даже в еще более глубокой форме; в то же время ибадитская традиция в Омане сохранила собственные независимые рационалистические подходы и практику *иджтихада* (правового умозаключения).
На мой взгляд, это объясняет важный аспект способности имамитов-шиитов в Иране формировать религиозно-политический цивилизационный проект — проект, благодаря которому удалось создать государство, чья идентичность не ограничивается географическими границами. Напротив, оно воплощает в себе всеобъемлющий интеллектуальный, цивилизационный и национальный проект, сопоставимый по своей цивилизационной концепции с тем, что представляют собой Китай и Индия: государства, укорененные в глубоком цивилизационном наследии и порождающие политический проект, идентичность которого проистекает именно из этого наследия.
Независимо от того, соглашается кто-либо с иранским режимом или нет, невозможно отрицать, что ему удалось создать модель современного государства, опирающуюся на целостную религиозно-политическую философию — со своей собственной институциональной структурой, мыслителями и политическими теориями, — а также способную развивать свой интеллектуальный проект в соответствии с запросами современного государства. Именно эта способность трансформировать религиозное наследие в современный политический и цивилизационный проект — то, чего не смогли добиться большинство исламских государств с преимущественно суннитским населением.
Это также прослеживается у движения «Ансар Аллах» в Йемене, которое разработало религиозно-политический проект, укорененный в зейдитской традиции, и стремится к созданию государства с самостоятельной интеллектуальной идентичностью. Аналогичным образом, ибадитская община в Омане сохранила преемственность своих религиозных и интеллектуальных традиций в рамках государства, успешно сформировав политическую модель, которая черпает часть своей цивилизационной идентичности из этого наследия.
Что касается суннитского исламского мира, то в нем не удалось создать сопоставимый исламский цивилизационный проект. После столетий османского застоя Турция не нашла иного пути к построению современного государства, кроме как выступить против собственного религиозного наследия и принять жесткую форму секуляризма — такую, которая стремилась исключить религию из политической жизни и государственных институтов. Египет же, в свою очередь, превратился в национальное государство с исламским культурным колоритом; хотя он и обращается к исламу в рамках своей культурной и социальной идентичности, это не является цивилизационным проектом, основанным на всеобъемлющей, возрождающей исламской философии.
Даже сама Саудовская Аравия — десятилетиями служившая мировым центром распространения ваххабитских идей, — начала сбрасывать с себя религиозное облачение, которое некогда лежало в основе её политического проекта. Сегодня это облачение стало бременем для усилий государства по модернизации, обнажив глубокий интеллектуальный тупик, в котором оказалось салафитское движение — течение, веками претендовавшее на монополию в деле религиозного обновления.
Здесь становятся очевидными последствия поражения, которое более 1100 лет назад потерпели мутазилиты. Суннитская традиция, к которой принадлежит большинство мусульман, утратила не просто одну из своих философских школ, — она лишилась способности выработать рациональную, развивающуюся систему взглядов. Систему, способную превратить ислам из свода унаследованных правовых норм, подвергающихся бесконечному повторению, в цивилизационную философию, пригодную для построения современного государства.
До тех пор, пока мы — *Ахль ас-сунна ва-ль-джама‘а* (сунниты) — не сумеем создать рациональное интеллектуальное движение, способное вернуть ту смелость в мышлении, толковании и законотворчестве, которая была присуща мутазилитам, мы будем оставаться в ловушке конфликта между двумя силами: салафитским буквализмом, отвергающим обновление, и традиционализмом, который, сохраняя унаследованное наследие, оказывается не в силах выйти за его пределы.
Мутазилиты потерпели поражение в рамках суннитского ислама, однако их интеллектуальное наследие сохранилось за пределами суннитского мейнстрима. В то время как другие исламские школы мысли смогли разработать собственные интеллектуальные и политические проекты, мы — суннитская община — до сих пор не в состоянии создать новый исламский цивилизационный проект. Это то интеллектуальное поражение, за которое мы продолжаем расплачиваться по сей день.





