Сейчас модно высмеивать Фрэнсиса Фукуяму как некритичного поклонника неолиберального капитализма. Но книга «Конец истории» предложила мощный анализ истоков правого популизма, который оказался пророческим в эпоху Дональда Трампа.
В своей новой автобиографии Фрэнсис Фукуяма хвастается тем, что на протяжении десятилетий «студенты вводных курсов по международным отношениям по всему миру были обязаны читать [книгу Сэмюэля Хантингтона « Столкновение цивилизаций »] наряду с «Концом истории»». Это оправданное хвастовство; во время моего обучения в университете нам задавали написать эссе по обеим книгам на одном из моих курсов по международному праву. Многие интеллектуалы мечтают достичь такого уровня известности. Но для Фукуямы слава досталась дорогой ценой. А именно, он стал мыслителем, о чьих идеях у всех есть своё мнение, даже несмотря на то, что все упорно избегают его чтения (см., например, 99 процентов недавних консервативных комментариев о Карле Марксе и марксизме).
В течение многих лет проблематичный, но провокационный тезис Фукуямы о достижении «конца истории» подвергался поверхностной критике как со стороны левых, так и со стороны правых. Стандартным приемом критически настроенных интеллектуалов было возводить Фукуяму в ранг символа самодовольного триумфалистского неолиберализма, бездумно почивающего на лаврах пост-холодной войны. Это было верно, даже если, как часто отмечает Славой Жижек, на практике большинство левых интеллектуалов и партий, похоже, смирились с неизбежностью капиталистического реализма. С другой стороны, правые критики, такие как Хантингтон, порицали Фукуяму с неким расплывчатым либеральным оптимизмом, предполагая, что человечество еще не совсем закончило конфликтовать само с собой.
Портрет последнего человека в юности
«В царстве последнего человека» — необычная книга; автобиография, выполняющая тройную функцию: она размышляет о сложной жизни своего героя, расставляет все точки над «и» в прошлых дебатах и критике и завершается защитой либеральной демократии от растущих конкурентов как слева, так и справа. Книга превосходно справляется с первыми двумя задачами, хотя апология либеральной демократии подчеркивает некоторые ограничения Фукуямы как комментатора.
Автопортрет Фукуямы — это портрет интеллектуально одарённого человека, который всегда сдерживал свои спекулятивные порывы, оставаясь при этом твёрдо стоящим на земле. За исключением редких и в целом оправданных похвал в свой адрес, Фукуяма предстаёт уверенным, но относительно скромным человеком, хорошо осознающим свой долг перед другими. Длинные разделы о том, как его семья, этнически японского происхождения, была заключена в концентрационные лагеря во время Второй мировой войны, полны праведного негодования. Честно описывая свои сложные отношения с отцом-профессором, Фукуяма отмечает, что тот «всю жизнь оставался убеждённым либералом».
Основной объем размышлений Фукуямы посвящен переходу от левых к правоцентристским, а затем к левоцентристским критикам радикализма с обеих сторон.
Старший Фукуяма был разочарован, когда его сын склонился к умеренному консерватизму. Этот сдвиг вправо «очень сильно огорчил моего отца», — рассказывают нам. «Он не совсем понимал, что изменило мое мышление; он говорил своим друзьям, что один из моих профессоров пошел работать в Пентагон и «промыл мне мозги» после возвращения в академическую среду». Фукуяма признает, что сожалеет о некоторой юношеской неприязни к отцу и о том, что в итоге стал приверженцем того прогрессивного либерализма, который он отвергал в молодости.
Этот переход от левых взглядов к правоцентристским, а затем к левоцентристским критикам радикализма с обеих сторон занимает большую часть размышлений Фукуямы. В начале своей карьеры он увлекся постмодернистскими критическими теориями Мишеля Фуко, Жака Деррида и других французских философов. Эти теории были очень популярны в 1970-х годах, и Фукуяма вспоминает, что его «увлечение постмодернизмом привело меня к досрочному окончанию Корнеллского университета и переезду в Париж, чтобы учиться у мастеров». К сожалению, это знакомство с нефильтрованной постмодернистской теорией привело его к выводу, что эти идеи являются частью проекта, «по сути нигилистического, основанного на утверждениях о невозможности разумного дискурса, выводов из эмпирических данных и, в конечном счете, самой философии. Утверждения об истине просто маскировали утверждения власти доминирующего социального актора за счет маргинализированных групп».
Бремя истории
Разочарованный бесконечной критикой постмодернизма, Фукуяма решил двигаться в противоположном направлении. До окончания университета он попал под влияние Александра Кожева, Аллана Блума и Лео Штрауса, среди прочих. Хотя они существенно различались в своих теоретических и политических убеждениях, их объединяло убеждение, что стремление философии к истине с большой буквы — благородное дело.
Особое значение для Фукуямы имела дискуссия между Лео Штраусом и гегелевским философом Александром Кожевом. В своей работе «Естественное право и история» Штраус, как известно, отвергал жесткие версии историцизма — взгляды, согласно которой социальные ценности и институты являются исключительно продуктом исторического развития, а не человеческой природы, — связанные с Эдмундом Берком, Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем и Карлом Марксом. Историцизм, как в консервативной, так и в радикальной форме, приводил к мнению, что то, что считается истинным и благим, в значительной степени определяется нормами того времени. Штраус, как известно, был осторожен в отношении своих собственных философских предпочтений, но выражал умеренное восхищение стремлением к открытию вечных истин, которое прослеживалось в античной философии.
«Фукуяма считает, что, хотя либеральные общества многое сделали для рациональной организации общества с целью удовлетворения многих человеческих потребностей, они долгое время испытывали трудности с обеспечением хоть сколько-нибудь равного признания для всех своих членов».
Однако Кожев, как известно, интерпретировал Гегеля как утверждение о том, что человеческая природа развивалась с течением времени, а вместе с ней и наша способность глубже понимать наше отношение к истине и друг к другу. Следовательно, целью философа было не понимание трансцендентных истин, а скорее процесс того, как наши представления об истине обогащались с течением времени. Кожев придал этой идее политический оттенок, выдвинув гипотезу о том, что однажды мы достигнем «конца истории»; больше не будет никаких стоящих дебатов, потому что мы научимся оказывать осмысленное признание каждому человеку.
Фукуяма описывает свою точку зрения как «золотую середину между позициями Штрауса и Кожева, и по сути именно эту золотую середину я пытался развить в книге «Конец истории и последний человек»». Он разделяет мнение о том, что исторические процессы формируют человеческие убеждения и что изменения в политике и обществе возможны. Это включает в себя перспективу улучшения посредством осторожного применения разума; в наиболее радикальном аспекте это все чаще включает в себя возможность применения науки для изменения основных особенностей человеческой биологии еще до зачатия. Перспектива бесконечных, ничем не ограниченных изменений беспокоит Фукуяму, который настаивает на существовании человеческой природы. Под этим он подразумевает «основной набор способностей и склонностей, которые в конечном итоге служили для ограничения человеческой автономии и обеспечения преемственности человеческого опыта во времени».
Одна из этих основных человеческих склонностей — это то, что он, опираясь на древнегреческую философию, называет тимотическим стремлением к признанию. В своей книге «Идентичность » Фукуяма описывает тимос как «третью часть души» наряду с желанием и разумом. Тимос — это «средоточие суждений о ценности… [люди, движимые тимосом] также жаждут положительных суждений о своей ценности или достоинстве. Эти суждения могут исходить изнутри… но чаще всего они выносятся другими людьми в окружающем их обществе, которые признают их ценность». Фукуяма считает, что, хотя либеральные общества многое сделали для рациональной организации общества с целью удовлетворения многих человеческих потребностей, они долгое время боролись за то, чтобы обеспечить хоть сколько-нибудь равное признание всем своим членам. Это пробуждает тимотические стремления души, приводя к негодованию по отношению к тем, кто признается более ценным или достойным.
Фукуяму обычно не считают мыслителем, интересующимся психологией человека, но это скорее результат общего нежелания читать что-либо, кроме названия его книги «Конец истории и последний человек» . Мало кто из знакомых с этим трудом когда-либо «удосужился прочитать последние пять глав моей книги, посвященные проблеме последнего человека». Книга представляет собой обдуманное размышление о том, действительно ли либеральный капитализм был последней идеологией, оставшейся в живых в конце истории. В то время, когда Фукуяма выдвинул гипотезу о таком варианте, левые альтернативы либеральному капитализму были безжизненны — Советский Союз еще кое-как существовал в 1989 году, когда Фукуяма написал эссе «Конец истории?», на основе которого он написал свою книгу, но распался два года спустя, словно для рекламы его книги в твердом переплете.
Распад Советского Союза глубоко дискредитировал коммунизм, в то время как многие из самых ярких умов левых увлеклись модной, но в конечном итоге «нигилистической» постмодернистской критической теорией, к которой Фукуяма всегда относился с опаской. Опираясь на Фридриха Ницше, в последних главах «Конца истории» доказывается, что многие правоцентристские деятели по-прежнему будут движимы «мегалотимонией» — стремлением к чувству превосходства и величия, которое делает их недовольными тем, что они всего лишь хорошо оплачиваемые, но скучающие технократические менеджеры послушных стран и респектабельно успешных компаний. Как он выразился ближе к концу «Конца истории»:
«Вполне резонно задаться вопросом, поверят ли все люди в то, что борьба и жертвы, возможные в самодовольной и процветающей либеральной демократии, достаточны для того, чтобы пробудить в человеке его высшее начало. Ведь разве не существуют неисчерпаемые запасы идеализма, которые невозможно исчерпать — более того, к которым даже не прикасаются, — если стать таким новатором, как Дональд Трамп, или альпинистом, как Рейнхольд Месснер, или политиком, как Джордж Буш? Как бы ни было трудно во многих отношениях быть этими людьми, и несмотря на всё признание, которое они получают, их жизнь не самая сложная, а дела, которым они служат, не самые серьёзные и не самые справедливые. И пока это не так, горизонт человеческих возможностей, который они определяют, не будет в конечном итоге удовлетворяющим даже для самых робких натур».
Фукуяма в общих чертах остается верен истории, рассказанной им более тридцати лет назад. Либеральная демократия обеспечила многим материальное благополучие и рациональное управление. Но такие личности, как Трамп, действительно находили неудовлетворительным просто быть застройщиками и нью-йоркскими плейбоями, обреченными на почетное место в архивах Эпштейна. Они хотели стать александрийскими людьми судьбы, но могли сделать это только разрушив либеральный порядок и заменив его своим собственным.
Фукуяма демонстрирует глубокое понимание непреходящей популярности правых, отмечая, что либералы не смогли осознать, как эти предрассудки скрывали стремление выносить моральные суждения о мире, которые были бы более убедительными, чем то, что, казалось, допускала простая терпимость. Помимо неспособности удовлетворить эмоциональные потребности тех, кто не был заинтересован в том, чтобы быть просто равным гражданином в обществе равных граждан, либерализм не смог признать потребность людей в смысле жизни, выходящем за рамки повседневной рутины.
Эти недовольные избиратели были готовы прислушаться к популистам, движимым мегалотимотией, которые разжигали свой гнев из-за того, что на них смотрели свысока самодовольные либералы, осуждавшие их моральные взгляды как расистские, сексистские, гомофобные и националистические предрассудки. Трамп и компания предлагали им подтверждение собственного морального превосходства над теми, кто притворялся лучше, а также ощущение космической значимости в борьбе со злом разлагающегося элитарного либерального порядка. Для Фукуямы протестующие 6 января устроили беспорядки не просто потому, что считали, что у них украли выборы. Они хотели «разыграть роль вооруженных революционеров, защищающих свой образ жизни» против зловещих глобалистов и бариста-иммигрантов, зарабатывающих по 7,50 долларов в час. В действительности же «они были просто марионетками, призванными утолить эго одного самовлюбленного мошенника».
Либерализм после перезапуска истории
Конец истории наступил примерно через двадцать пять лет, плюс-минус, и мы живем в эпоху, когда либеральная демократия сталкивается с давлением со всех сторон. Фукуяма глубоко понимает корни нападок со стороны правых, что вполне логично, учитывая его раннюю симпатию к Страуссу, Блуму и неоконсервативному движению, хотя его понимание импульсов левых вызывает больше вопросов. На протяжении всей книги « В царстве последнего человека» он выражает значительное сожаление по поводу того, к чему его привела эта ранняя симпатия. В конце 1990-х он подписал периодическое издание, призывающее Соединенные Штаты вторгнуться в Ирак и свергнуть Саддама Хусейна. Это, конечно, привело к гибели почти миллиона иракцев и тысяч американских солдат. Фукуяма признает, что его подтолкнуло к подписанию письма скорее групповое влечение, чем воинственность. «Проблема была психологической, а не вопросом политических решений или моральных разногласий. Проблема заключалась в психологическом барьере, мешавшем публично высказаться против взглядов давних друзей». Когда Фукуяма в конце концов порвал с неоконсерваторами, это обошлось ему дорого, хотя он признает, что отказ от праворадикальной ортодоксии и принятие более социал-демократических позиций были «освобождающими».
Несмотря на то, что Фукуяма постепенно сближается с социал-демократическим левым движением, ему по-прежнему трудно понять инстинкты и идеи, которые им движут. Его резкое пренебрежительное отношение к таким сложным мыслителям, как Фуко и Деррида, — лишь верхушка айсберга. Фукуяма довольно небрежно называет студентов, создающих пропалестинские лагеря, привилегированными бездельниками, которые «хотят отдохнуть от своей жизни, полной постоянной и негероической борьбы», и иронично замечает, что они «не так же возмущены положением украинцев, осаждённых Россией, или жертвами гражданской войны в Судане». Разница — что правительство Америки не является союзником России или Суданских сил быстрого реагирования, но глубоко привержено поддержке Израиля — похоже, не доходит до Фукуямы.
В другом месте своей книги «В царстве последнего человека» Фукуяма сетует на то, что «у левых нет четкого систематического видения того, какое общество должно прийти на смену либеральной демократии, какой она была когда-то». Он глубоко обеспокоен недавней тенденцией молодёжи «стать более симпатизирующей социализму или коммунизму, чем раньше», поскольку в прошлом это приводило к «кошмарам». Эта точка зрения совершенно устарела. Предложений, начиная от «скандинавского социализма» и заканчивая «социализмом в XXI веке» и «либеральным социализмом», предостаточно. Более того, они не возникли на пустом месте. Любая достойная история социализма показала бы, что это политическая и экономическая традиция столь же внутренне разнообразная, как либерализм и консерватизм.
Общий отказ слишком глубоко опираться на левые идеи ограничивает основные аспекты анализа Фукуямой проблем либерализма. Он абсолютно прав в том, что у правых всегда была значительная группа сторонников, недовольных перспективой быть равными и заботливыми по отношению к своим братьям. Они хотят считать себя и быть признанными «признанными превосходящими», как отмечал Фридрих Хайек в своем содержательном эссе «Почему я не консерватор». Многие из обид, проявляющихся у правых, подпитываются тревогой по поводу лишения прав; тем, что недостойные, немытые массы мира угрожают отнять у граждан их с трудом заработанные богатства или должности в университетах Лиги плюща. Это сочетание убеждения в своем превосходстве и одновременно в том, что ты являешься жертвой слабых, очень мощно и обеспечило правым значительное культурное влияние.
Однако книга Фукуямы недостаточно глубоко исследует социальные истоки этих взглядов, возможно, потому что её автор, по крайней мере, в какой-то степени, им сочувствует. Он часто восхваляет важность меритократии и даже приветствует мегалотимию как «необходимый мотиватор любого рода человеческого совершенства…». В ней не рассматривается, как именно тот акцент, который либералы делают на меритократических мифах, способствовал зарождающемуся социальному недовольству. Учитывая его заявленное восхищение Майклом Санделом, Фукуяма мог бы обратиться к важной книге последнего «Тирания заслуг» . Сандел очень критически относится к тому, как меритократический миф о том, что каждому должна быть предоставлена (крайне неравная) возможность добиться успеха, признавая при этом, что большинство не добьётся успеха, привёл к патологическим результатам. У нас есть вульгарный правящий класс, который всё чаще убеждает себя, что никому ничего не должен, и, что ещё хуже, множество бедных и представителей низшего среднего класса, которым внушают, что если у них ничего не получается, то винить им некого, кроме самих себя. Послание для бедных в условиях меритократического либерального капитализма простое: копите деньги, откажитесь от Budweiser и либо поступайте в колледж, либо инвестируйте в биткойн на раннем этапе. Неудивительно, что общество, раздираемое такими токсичными идеями, порождает массовые формы негодования, и большая часть вины лежит на либералах, которые распространяли меритократические мифы, даже несмотря на растущие доказательства того, насколько мы обязаны другим за любые успехи, которых нам посчастливилось достичь.
В заключение эссе 1989 года Фукуяма признал, что «чувствует в себе и видит в окружающих сильную ностальгию по тем временам, когда существовала история». Теперь, когда история снова вернулась, пожилой Фукуяма, похоже, испытывает сильную ностальгию в основном по пост-историческим 1990-м годам. Ему следует быть осторожнее со своими желаниями. Возможно, уместно, что он до конца остаётся человеком, чьи политические пристрастия определяются идеологическими параметрами, установленными ещё тогда, когда неолиберальная гегемония казалась неприкасаемой. Со временем Фукуяма неуклонно перешёл от неолиберализма и неоконсерватизма Рональда Рейгана и Джорджа Буша-младшего к умеренному прогрессивизму Билла Клинтона и Джо Байдена. Но именно провал этих форм центризма проложил путь к трампизму — и они нас от него не спасут.
Мэтт Макманус — доцент Спелманского колледжа. Он является автором книг «Политические правые и равенство» и «Политическая теория либерального социализма», а также других работ.





