Луч, туго сплетённый из аравийских страстей века (пострашнее волкодава), века, лишь на чуть освоенного Мандельштамом; луч, обретающий необыкновенную плотность подошв, укоренённый, стоящий на сетчатке поэта – взрывает читательское сознание неожиданностью ракурса увиденного:
Аравийское месиво, крошево —
Свет размолотых в луч скоростей —
И своими косыми подошвами
Свет стоит на сетчатке моей…
«Стихи о Неизвестном солдате» - памятник жертвам века, но и песнь-предчувствие будущих жертв, и далее – сквозь смерти, сквозь гекатомбы убиенных, словно работающий алхимией стих, будто вести несущий почерпнутые из древних, таинственных трактатов:
Сквозь эфир, десятично означенный
Свет размолотых в луч скоростей
Начинает число, опрозрачненный
Светлой болью и молью нолей:
И за полем полей — поле новое
Трехугольным летит журавлем —
Весть летит светопыльной обновою
И от битвы давнишней светло…
Точно там – за пределами всех битв, скрестивших и Лейпциг и Ватерлоо – будет необычайно светло: новым светом нальются капли пространства, так ощущаемого Мандельштамом, заворожённым тайнами богослужения:
Люблю под сводами седыя тишины
Молебнов, панихид блужданье
И трогательный чин — ему же все должны, —
У Исаака отпеванье.
Люблю священника неторопливый шаг,
Широкий вынос плащаницы
И в ветхом неводе Генисаретский мрак
Великопостныя седмицы.
Ликующие «ш» и «щ» - словно счастье воплощают, или даже – Щастье, как писали когда-то.
Плеснёт оно волшебной, янтарно-золотистой рыбкой в небесах, плеснёт, перевернётся звёздно, мало себя расплескав в людских душах.
Жизнь Мандельштама сложно проассоциировать со счастьем, если только моменты его познал; жизнь – гонимую, листья по асфальту века, нищую насквозь, как… посидеть на бедной кухне:
Мы с тобой на кухне посидим,
Сладко пахнет белый керосин;
Острый нож да хлеба каравай…
Хочешь, примус туго накачай,
А не то веревок собери
Завязать корзину до зари,
Чтобы нам уехать на вокзал,
Где бы нас никто не отыскал.
Вокзал, как источник движения, но здесь – просто спрятаться, затеряться в толпе – от сурово вперенного в поэта глаза судьбы.
Мрамор античный соответствует его словесным построениям, а жажда, томящая по мировой культуре – бесконечна, и от жажды этой внезапно рождаются нежнейшие перлы: такие, что и свидетельствуют, как будто, о вечном присутствие Мандельштама во всех слоях мировой культуры:
Я изучил науку расставанья
В простоволосых жалобах ночных.
Жуют волы, и длится ожиданье,
Последний час вигилий городских;
И чту обряд той петушиной ночи,
Когда, подняв дорожной скорби груз,
Глядели в даль заплаканные очи
И женский плач мешался с пеньем муз.
Особая, тоже мраморная как будто музыка стиха, исполняемого на пастушьей дудочке, но и – на органе, до которого много-много веков ещё, кряжистый Лютер не рождался.
Музыка Мандельштама – флейта и орган, гармония и голос, хлеба Софии и контрфорсы готики.
…а была детская мечта акварельной лёгкости:
Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять,
Все большое далеко развеять,
Из глубокой печали восстать.
Муаровые разводы, светозарность таинственной ткани.
Мощь поэтического действа, переходящая в прозу: всё здесь мускульно сжимается, определения лапидарны, удары слов идут прямо в бубен читательского сознания.
Проза пульсирует туго, Данте, бесконечно идущий италийскими безднами, развернёт каскады терцин по-новому, и воспоминания обретут свою вечную бумагу, то и они, насыщенные хаосом иудейским, заиграют реестрами невиданных оттенков.
Удлинится поэтическая строка, станет подлинно медова, насытит, напитает собой сознанье, томящееся от недостаточно эстетически оформленного мира:
Золотистого меда струя из бутылки текла
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
— Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем, и— и через плечо поглядела.
И провидения страшные сочетались у Мандельштама с такой эстетической гармонией и необычностью эпитетов, что будто обыденность становилась невозможна:
Он сказал: довольно полнозвучья,—
Ты напрасно Моцарта любил:
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.
И от нас природа отступила —
Так, как будто мы ей не нужны,
И продольный мозг она вложила,
Словно шпагу, в темные ножны.
И подъемный мост она забыла,
Опоздала опустить для тех,
У кого зеленая могила,
Красное дыханье, гибкий смех…
Мерцает мраморная мощь Мандельштама, вмещая в себя века: как предшествующие, от античности, так и все последующие – пока будет биться русское слово.
