Обращаться к звезде так, будто она – холодная, но живая – музыкой своей и дающая стихотворение, определяет космос сознания: тот космос, что, перекликаясь с действительностью, меняет её вибрациями строк:
Звезда, звезда, холодная звезда,
К сосновым иглам ты все ниже никнешь.
Ты на заре исчезнешь без следа
И на заре из пустоты возникнешь.
Твой дальний мир — крылатый вихрь огня,
Где ядра атомов сплавляются от жара.
Что ж ты глядишь так льдисто на меня —
Песчинку на коре земного шара?
Меняет ли?
Эпоха В. Луговского – эпоха внимания ко слову: в частности – в его поэтическом аспекте, поэтому изменения оной в хорошую сторону, происходящие благодаря поэзии, были для него очевидны.
Плюшевый медведь, превращающийся в персонажа – да такого, через которого проступают полюса сияний детства, прорастающего во взросление, свидетельствует – помимо дара поэта, насколько для него всё одушевлено, всё пронизано таинственными сияниями:
Девочке медведя подарили.
Он уселся, плюшевый, большой,
Чуть покрытый магазинной пылью,
Важный зверь
с полночною душой.
Девочка с медведем говорила,
Отвела для гостя новый стул,
В десять
спать с собою уложила,
А в одиннадцать
весь дом заснул.
Задор, курсантский задор, перевивается лентами грусти: идущий год, схваченный объективом стихотворения, подразумевает оное:
Сегодня не будет поверки,
Горнист не играет поход.
Курсанты танцуют венгерку, —
Идет девятнадцатый год.
В большом беломраморном зале
Коптилки на сцене горят,
Валторны о дальнем привале,
О первой любви говорят….
стихи должны быть вспышками в общечеловеческой ночи: неповторимы и непоправимы…
И – чем гуще развернутся картины, чем предметнее выступит мир: тем вернее будет ощущаться неповторимость оного непоправимого:
Три дня сижу я на Алайском рынке,
На каменной приступочке у двери
В какую-то холодную артель.
Мне, собственно, здесь ничего не нужно,
Мне это место так же ненавистно,
Как всякое другое место в мире,
И даже есть хорошая приятность
От голосов и выкриков базарных,
От беготни и толкотни унылой…
Луговской и писал: с густою плотностью, с игрою оттенков, со своебычностью музыкальности, раскрывавшейся столь разными мелодиями…
Главное – дорога…
Дорога истории, в частности: и – живописанная Луговским, она вспыхивает многими этапами:
Дорога идет от широких мечей,
От сечи и плена Игорева,
От белых ночей, Малютиных палачей,
От этой тоски невыговоренной;
От белых поповен в поповском саду,
От смертного духа морозного,
От синих чертей, шевелящих в аду
Царя Иоанна Грозного…
Многое смешивал поэт в алхимии своей поэтической, колбы и реторты строчек пенились своеобразными превращениями, и мир, творимый им, подразумевал долгие временные пространства…
