Авторский блог Редакция Завтра 03:00 19 февраля 2001

НЕРАЗГАДАННАЯ ТАЙНА «ТИХОГО ДОНА»

0
Author: Феликс Кузнецов
НЕРАЗГАДАННАЯ ТАЙНА «ТИХОГО ДОНА» (Статья первая)
8(377)
Date: 20-02-2001
КНИГА, НА СТОЛЕТИЕ ОПЕРЕДИВШАЯ ВРЕМЯ
"Антишолоховедение" навязало нам эту мнимую тайну, придуманную загадку: кто написал "Тихий Дон"?
Ответ "антишолоховедов" на этот, искусственно навязанный ими вопрос, если свести его к конечному итогу, бездоказателен и прост: то, что в романе за "белых", — написано Крюковым, за "красных" — Шолоховым. Но разъять "Тихий Дон" на "белую" и "красную" половины, приписав их различным авторам — означает убить "Тихий Дон", потому что весь смысл этого великого романа — в неразрывном трагическом единстве этого главного исторического противоречия ХХ века. Это все равно, что разъять, умертвить живой организм, разрубить у птицы крылья.
На таких условиях орел не взлетит, великая книга не получится.
Но "Тихий Дон" Михаила Шолохова таит в себе действительную загадку, тайну, отнюдь не придуманную, а вполне реальную. И суть этой загадки заключается в следующем.
Как могло случиться, что великую книгу о революции приняли одновременно и "белые", и "красные"? "Тихий Дон" высоко оценивал, к примеру, атаман Всевеликого войска Донского П. Краснов, чья ненависть к Советской власти привела его к союзу с Гитлером.
Но "Тихий Дон" поддержал и Сталин, сказав Горькому в адрес руководителей РАППа, задержавших роман: "Третью книгу "Тихого Дона" печатать будем!".
Решение Сталина о публикации третьей книги "Тихого Дона" было полной неожиданностью для ультралевых радикалов, чье отношение к "Тихому Дону" и его главному герою Григорию Мелехову укладывалось в формулу: "Тихий Дон" — "белогвардейский" роман, а Григорий Мелехов — отщепенец, враг Советской власти. Такой роман мог написать только апологет белого казачества.
Как это ни парадоскально, но ультралевые в этом вопросе, по законам упрощенного, черно-белого мышления, сомкнулись с ультраправыми, которые заявляли: "Тихий Дон" не мог написать коммунист. Его мог написать только белый офицер”.
И сегодня ультралевые и ультраправые сходятся в отношении "Тихого Дона" в одном: Григорий Мелехов для тех и для других — "отщепенец" и враг Советской власти. Только одни в этом видят минус, а другие — плюс.
Кстати, убедительный ответ современному апологету "отщепенства" Григория Мелехова В. Бушину (см. его статью "Почему безмолвствовал Шолохов" — "Завтра", №№ 38, 39, 2000 г.) содержится в статье Ф. Бирюкова "Шолохов отвергал "ортодоксию" ("Завтра", № 47, 2000 г.), с которой я полностью согласен. Что касается попытки Бушина взять под защиту анонимную владелицу черновиков "Тихого Дона", присвоившую чужую рукопись и несколько десятилетий — с помощью журналиста Л. Колодного — скрывавшую ее от ученых и общественности, то вся неприглядность поведения этой женщины и ее защитников раскрыта мной в "Ответе посреднику" ("Наш современник", № 1, 2001 г.).
Мы плохо знаем то время — время появления "Тихого Дона". Иногда нам его представляют как время чуть ли не наибольшей свободы в условиях Советской власти.
В действительности, это было время Троцкого, если не в политике, то в культуре и идеологии. Время жестких и прямолинейных, вульгарно-социологических, черно-белых оценок.
Поразительно, с позиций сегодняшнего дня, насколько уничтожающей была оценка "Тихого Дона", его главного героя и его автора со стороны ультрарадикальной критики и некоторых писателей.
Приведу оценку Шолохова Федором Гладковым, автором твердокаменного "Цемента": "У меня свой взгляд на этого писателя. (...) Идеализируя казачество, он противопоставляет ему большевиков... Большевиков он и не знает, и не любит. (...) Я не знаю, что, собственно, в Шолохове от социалистического реализма".
Причина, по которой в Гослитиздате, куда Шолохов принес первый том "Тихого Дона", с испугом отказались публиковать роман, — та же: "Восхваление казачества! Идеализация казачьего быта!".
"Идеализация казачества", "любование кулацкой сытостью", "объективизм" в изображении классового врага — таковы были обвинения леворадикальных кругов в адрес романа "Тихий Дон".
Надо окунуться в то время, чтобы понять, насколько серьезными были эти обвинения в условиях, когда разворачивалась политика ликвидации кулачества как класса.
"..."Тихий Дон" — произведение чуждое и враждебное пролетариату", поскольку роман "является знаменем", а его автор — "идеологом кулацкой части казачества и зарубежного дворянства", — таков вердикт ультрарадикальной критики, вынесенный в 1930 году.
В послереволюционные, 20-е годы, слово казак, само понятие казачество были словами знаковыми. Казак — это значит, контрреволюционер, враг Советской власти, трудового народа. Казачество — это "нагайки", разгон демонстраций, оплот контрреволюции. "Русская Вандея" — так и только так представляли Дон и казачество леворадикальные круги. И не только они.
Политика "расказачивания", то есть физического уничтожения казачества, была в годы гражданской войны официальной политикой партии. Наиболее последовательными и бескомпромиссными проводниками в жизнь этой политики были Свердлов и Троцкий.
"Казачество — опора трона, — заявил на Совещании политкомиссаров Южного фронта в Воронеже в 1919 году Лев Троцкий... — Уничтожить казачество как таковое, расказачить казачество — вот наш лозунг. Снять лампасы, запретить именоваться казаком, выселить в массовом порядке в другие области". В ответ на протест казака-комиссара А. Попова, сына известного писателя А. Серафимовича, Троцкий приказал: "Вон отсюда, если вы — казак". В ответ Анатолий Попов написал Ленину письмо с протестом против действий Троцкого и вскоре сгинул безвестно. Отец так и не смог найти следов сына.
Двадцатые годы были временем борьбы не на жизнь, а на смерть в прямом смысле этого слова между двумя группировками в партии — Троцкого и Сталина. Сторонники Троцкого, особенно в первой половине 20-х годов, были исключительно сильны — в партии, в армии, в идеологии, в культуре. Они насаждали столь беспощадно отношение к деревне в целом, к казачеству в особенности.
Но и Сталин, его сторонники относились к казачеству, к крестьянству в целом не многим лучше, чем Троцкий.
Согласитесь, что в этих условиях начинать писать в 1925 году "Тихий Дон" — сагу о казачестве, исполненную любви и боли за его судьбу и явившуюся одной их самых высоких и беспощадных трагедий в мире, — было не просто. Для этого требовались убежденность и бесстрашие, свойственные молодости.
Не надо думать, что Шолохов не понимал, на что он шел. Не отсюда ли крайняя закрытость писателя при, казалось бы, полной открытости его для близких друзей.
"ЗА СЕМЬЮ ЗАМКАМИ ДЕРЖИТ ОН СВОЕ НУТРО"
Эти черты в характере Шолохова — его закрытость, немногословность, стремление не пускать в свой внутренний мир посторонних людей, поразила Е. Г. Левицкую, "доброго ангела" писателя, которая была его первым редактором в Москве. Летом 1930 года Левицкая с сыном приезжала в гости в Вешенскую, где провела целый месяц.
Левицкая оставила записи своих впечатлений о Шолохове, о своих встречах с ним в Москве, о своей поездке в Вешенскую. Записи эти говорят, что благодаря огромному жизненному опыту и женской интуиции она сразу же почувствовала несоизмеримость первого, чисто внешнего, впечатления от знакомства с молодым писателем и внутренним масштабом его личности.
"Ладная фигурка на крепких ногах, но уж слишком небольшая для взрослого человека, небольшие руки и ноги, а в зубах — трубка. Чудной паренек, да и только! И уж никак не верится, что он может знать так много, так удивительно передать тончайшие движения человеческой души, переживания женщины, матери, любимой и любящей..." — писала Левицкая.
"Приезжая в Москву, он часто заходил ко мне. Однажды встретился с Игорем (сыном Е. Г. Левицкой. — Ф. К.). Очень понравились друг другу. Странно было смотреть на этих двух парней. Разница в годах — самая незначительная: одному — 21 год, другому — 24. Один — горячий комсомолец, твердый коммунист, работник производства. Другой — свободный степной "орелик", влюбленный в Дон, степь, своего коня, страстный охотник... и рыболов, и исключительный, неповторимый певец "Тихого Дона".
И вот здесь, в подтексте этого сопоставления: один (сын) — "горячий комсомолец, твердый коммунист", другой (Шолохов) — "свободный степной "орелик", — звучит сомнение, которое будет мучить самого близкого Шолохову в Москве человека, старую большевичку Е. Г. Левицкую, всю жизнь: с кем он, этот "степной орелик", — с нами (то есть "твердыми коммунистами") или нет?
Вывод Левицкой из всех его бесед с молодым Шолоховым: "В шатаниях Григория есть, безусловно, много автобиографического".
Е. Г. Левицкая снова и снова встречается с молодым писателем, пытаясь его понять.
"Иногда не могу разобрать, что это за человек? Простодушный или хитрый? Откуда это презрение к деньгам?.."
И еще одно наблюдение Е. Г. Левицкой: "Не любит город. Чужой он ему, шумный, хлопотливый. Не восторгается достижениями нашей городской жизни, да и тракторная колонна, поднимающая целину степи, также как будто не по душе".
В значительной степени ради того, чтобы понять, "разглядеть" полюбившегося ей молодого писателя, Левицкая вместе с сыном и совершила поездку в Вешенскую.
"Еще в прошлом году М. А. звал приехать в Вешенскую, а этой зимой чуть ли не ультимативно ставил этот вопрос, заявляя, что иначе "дружба врозь", — пишет Е. Левицкая. — Мне и самой хотелось сменить обстановку, посмотреть его в обычной, житейской обстановке, попробовать понять этого своеобразного, необычного человека, сумевшего в свои 21-22 года ("Тихий Дон" он начал писать в 25-м году) дать такие глубокие, тонкие по психологическому анализу страницы "Тихого Дона" и свои небольшие рассказы, яркие, незабываемые".
Главным для Левицкой в этой поездке было стремление не только "посмотреть обстановку", в которой жил Шолохов, но лучше и глубже понять его самого, его душу и помыслы.
"Загадкой все это было для меня, — пишет Левицкая, — загадкой и осталось и после пребывания в Вешенской. За семью замками, да еще за одним держит он свое нутро. Только изредка и всегда совершенно неожиданно блеснет какой-то луч. И снова потухнет. Я знаю только, что если я, старуха, не разгадала этого человека, то и все окружающие тоже его не знают. Он живет какой-то своей особой жизнью".
Е. Левицкая снова и снова задает вопросы Шолохову. Но, констатирует она, "говорить с М. А. очень трудно. Замкнутый, он и о себе говорить не любит".
Говорила она и о необходимости переезда в Москву, хотя бы на два-три зимних месяца.
"Зачем я поеду? — живо ответил он. — Ведь здесь кругом сколько хочешь материала для работы".
И как итог: прощаясь, "я снова вспомнила "Тихий Дон", Аксинью и Григория, весь аромат этого удивительного произведения особенно ярко чувствуется здесь. Невольно, смотря на М. А., думаешь, нет ли некоторых автобиографических черточек в Григории и его сомнениях, исканиях и шатаниях. И придет ли он когда-нибудь совсем, совсем к ним? Много бы я дала за это. И никаких трудов не надо жалеть, чтобы крепче связать его с нами, дать твердую опору, заставить чувствовать его своим, а не травить, как это делают враги и, что еще хуже, так называемые "друзья и товарищи", "проклятые братья-писатели", — как горько жаловался М. А. однажды в письме. Удивительная притягательная сила у этого крепкого, такого еще молодого и не всегда понятного и разгаданного человека".
Покинув Вешенскую, переписываясь с Шолоховым, помогая ему, она продолжала тревожиться за его судьбу. После очередного шквала нападок на Шолохова она записывает для себя: "Какова будущность его? Каким он выйдет из переживаемого им острого кризиса? Страшно становится за возможность его отхода. Такая огромная сила, такой необычный талант".
"Отхода" — от чего? От литературы? Нет, конечно. Речь идет о другом: об "отходе" от "нас" — помните ее вопрос: "Придет ли он когда-нибудь совсем, совсем к нам?" — то есть к большевикам, "твердым коммунистам", к каковым причисляла себя Е. Левицкая, член РСДРП с 1903 года.
Когда Е. Левицкая говорит о Шолохове, как "не всегда понятом и разгаданном человеке", как о "загадке", которая "загадкой осталась и после пребывания в Вешенской", как о человеке, который "за семью замками, да еще за одним держит свое нутро", она имеет в виду, конечно же, далеко не только его возраст, но, прежде всего, тайну его "исповедания веры", загадку его миросозерцания, его мировоззренческих позиций.
"Я знаю только, что если я, старуха, не разгадала этого человека, то и все окружающие также его не знают. Он живет какой-то своей особой жизнью... О себе говорит очень скупо, изредка и всегда неожиданно. Так, одно-два слова, и надо быть всегда начеку, чтобы понять это неожиданно вырвавшееся слово, сопоставить его и чтобы немного понять, уяснить этот сложный образ".
Столь же предельно закрытым в высказываниях о своем "исповедании веры" Шолохов был и в письмах, и в публицистике. В мировоззренческом плане он был человеком исключительно сдержанным и не торопился раскрываться перед людьми. Он предпочитал выражать себя не в обнаженном публицистическом слове, но в слове художественном, которое и было его стихией.
В ответ на просьбу литературоведа Е. Ф. Никитиной написать свою автобиографию, Шолохов ответил: "Моя автобиография — в моих книгах".
Тем с большим основанием Шолохов мог сказать: мое "исповедание веры" — в моих книгах.
Но проникнуть в него непросто.
"ОБЪЕКТИВИЗМ" ИЛИ ОБЪЕКТИВНОСТЬ?
"Объективизм" и "пацифизм" — таково одно из главных обвинений, которые сразу после вывода первых двух книг "Тихого Дона" предъявила Шолохову леворадикальная критика. И не только критика, но и "братья-писатели".
В докладе (а затем — статье) "Реакционная романтика" историк Н. Л. Янчевский, начиная дискуссию о романе "Тихий Дон", писал: "Сложность понимания романа Шолохова заключается в том, что у него нет того лица, которое являлось бы "alter ego" автора и высказывало мысли автора в романе".
Его поддержал критик Л. Шеншелевич: "Основной недостаток — это "объективизм", который делает роман в высшей степени идейно шатким произведением".
Левацкая, ультрарадикальная идеология в подходе к литературе в начале 20-х годов проникла в души даже рядовых читателей.
"Надо показать свое отношение к описываемым событиям. Объективизм же тут очень опасен", — требовали от Шолохова читатели на обсуждении романа в Ростове-на-Дону в 1930 году. "Какими чувствами заражает "Тихий Дон"? Надо сказать, что не теми, которые были бы для нас желательны. Особенно это относится к прочтенному здесь отрывку о смерти белого офицера Петра Мелехова...
Придется сказать, что Шолохову жаль убитого офицера".
То, что леворадикальная рапповская критика вменяла в вину писателю как "объективизм" — было в действительности художественной объективностью.
Качество объективной художественной правды, как определяющее достоинство романа "Тихий Дон", было отмечено эстетически зрелой критикой сразу после выхода первой и второй книг романа, причем не только в нашей стране, но и за рубежом. Роман был переведен на иностранные языки и начал расходиться по миру уже в 30-е годы, поразив литературную критику и читателей.
Впрочем, были и там вульгарно-социологические выступления, подвергающие "Тихий Дон" критике, упрекавшие Шолохова в "объективизме" при "изображении белых и красных", в недостатке "классового понимания".
Однако подобные вульгарные оценки были скорее исключением, чем правилом. "Тихий Дон" был принят в мире восторженно.
Лондонская газета "Санди график", начиная в мае 1934 года печатать главы из романа "Тихий Дон", сопроводила их следующим аншлагом: "Тихий Дон" — это книга, которая удивила мир!" И далее: "Сегодня "Санди график" начинает публикацию выдающегося, одного из наиболее сенсационных, правдивых и очаровательных романов, когда-либо написанных".
Одно из самых главных "удивлений", которые пережила западная критика, заключалось в том именно, что коммунист Шолохов "бесстрашно и объективно изображает действительность"; что он стремится "писать правду жизни, несмотря на всю ее горечь"; что "на протяжении всего романа Шолохов остается художником, а не пропагандистом", хотя и не скрывает "своей советской идеологии"; что "это не идеологический агитационный роман, а трагический эпос, который запечатлел человеческие судьбы в момент крушения старого уклада жизни, различные идеологии, столкновение различных позиций, жестокую схватку двух мировоззрений".
Как видите, настоятельно подчеркивается именно это качество "Тихого Дона": объективность взгляда художника при отсутствии в романе авторского "перста указующего".
В апреле 1941 года "Нью-Йорк Таймс" писал в статье "Шолоховский эпос о борющихся казаках": "Известно, что Шолохов — коммунист. И между тем, в романе нет привычной марксистской пропаганды. К своим персонажам — белым и красным — он относится объективно, с неподдельным проникновением в человеческие чувства..."
А известный американский критик и литературовед профессор Мичиганского университета Д. Стюарт заключил в 1959 году: "...На основании изучения текста "Тихого Дона" было бы справедливо сказать, что Шолохов является непримиримым и необычайно честным реалистом". По мнению профессора Д. Стюарта, "его гений лучше всего виден... в его необычной силе, необычном диапазоне видения явлений, которые позволяют ему таить в себе и противоречия типа Достоевского в единой уравновешенной концепции..."
ПОЛИФОНИЯ "ТИХОГО ДОНА"
Так в чем же состоит тайна прозы Шолохова, заставившая признать его "Тихий Дон" весь мир, — как Сталина, так и Краснова, как "красных", так и "белых", как капиталистов, так и сторонников социалистической идеи?
Над загадкой прозы Шолохова давно бьется наше шолоховедение. Ближе всех, на наш взгляд, подошел к разгадке ее В. Васильев, который в книге "Михаил Шолохов. Очерк жизни и творчества" писал: "Шолохов отказался от художественных решений, "сводящихся к одной-единственной оригинальной интеллектуальной точке зрения автора в произведении".
Шолохов утверждает художественный принцип, по определению В. Васильева, "равноцентренного или многоцентренного" изображения "лиц, человеческих положений и социально-исторических коллизий". "Шолохов не связывает себя никакими обязательствами перед персонажами и тем самым отказывается от линейной перспективы в достижении истолкования жизни в пользу истинной объективности и подлинной реальности, и сверхличной, индивидуальной, высшей правды".
Именно этот критерий — бескомпромиссной художественной правды — выдвинул Шолохов в качестве главного, когда отказался, невзирая на упорные требования литературных и политических властей, сделать Григория Мелехова большевиком.
Этот же критерий — художественной правды — противопоставил Шолохов точке зрения Сталина, который во время встречи у Горького сказал, что Шолохов "слишком объективистски", "вроде как бы с сочувствием" показывает генерала Корнилова. Шолохов ответил Сталину: "Субъективно он был генералом храбрым, отличившимся на австрийском фронте. В бою он был ранен, захвачен в плен. Затем бежал из плена, значит, любил Родину, руководствовался кодексом офицерской чести... Вот художественная правда образа и продиктовала мне показать его таким, каков он и есть в романе".
Томас Манн однажды сказал о Льве Толстом: "Это — бессмертный реализм..." Шолохов вступил в русскую литературу как наследник и продолжатель "бессмертного реализма" великой русской литературы — не только Л. Толстого, но и Гоголя, Чехова, Достоевского.
О влиянии Л. Толстого, Чехова сам Шолохов говорил неоднократно. Но насколько правомерно сближение "Тихого Дона" с творчеством гения реализма — Ф. М. Достоевского? Это сближение прозвучало уже в оценке творчества Шолохова профессором Мичиганского университета Д. Стюарта, который писал о том, что "Тихий Дон" "таит в себе и противоречия типа Достоевского".
И действительно, в способе выявления противоречий жизни в "Тихом Доне" Шолохов идет тем же путем, который открыл и утвердил в литературе Ф. Достоевский — путем полифонической поэтики. И это — исключительно важная характеристическая черта творчества Шолохова, объясняющая многие особенности романа "Тихий Дон", равно как и особенности его восприятия читателем.
О принципе полифонии как определяющем в творчестве Достоевского первым сказал М. Бахтин в книге "Проблемы поэтики Достоевского". Собственно, М. Бахтину принадлежит открытие полифонии как исходного, главного художественного принципа романов Достоевского.
"Достоевский — творец полифонического романа, — писал Бахтин. — Он создал существенно новый романный жанр. Поэтому-то его творчество не укладывается ни в какие рамки, не подчиняется ни одной из тех историко-литературных схем, какие мы привыкли прилагать к явлениям европейского романа". "Множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний, полная полифония полноценных голосов действительно является основной особенностью романов Достоевского. Не множество характеров и судеб в едином собственном мире в свете единого авторского сознания, но именно множественность равноправных сознаний с их мирами сочетается здесь, сохраняя свою неслиянность, в единство некоторого события. Главные герои Достоевского действительно в самом творческом замысле художника не только объекты авторского слова, но и субъекты собственного, непосредственно значащего слова".
В этом М. Бахтин видит принципиальное отличие полифонического романа от романа монологического, каковой торжествовал в литературе до Достоевского.
Полифонизм художественного мышления, по мнению Бахтина, пробивал себе дорогу давно, начиная с Шекспира. Теоретическое обоснование принципа полифонизма Бахтин встретил, к примеру, у Чернышевского, который собирался, цитирует он Чернышевского, "написать роман чисто объективный, в котором не было бы никакого следа не только моих личных отношений, даже никакого следа моих личных симпатий".
Это не значит, замечает М. Бахтин, что Чернышевский задумал написать роман без авторской позиции, — "такой роман вообще невозможен". Речь идет "не об отсутствии", а о радикальном изменении авторской позиции, причем сам Чернышевский подчеркивает, что эта новая позиция гораздо труднее обычной и предполагает огромную "силу поэтического творчества".
В этой свободе самораскрытия чужих точек зрения без завершающих авторских оценок и усматривает Чернышевский главное преимущество новой "объективной" формы романа".
Но разве не этим путем — может быть, не всегда и не во всем последовательно — как раз и идет в "Тихом Доне" Шолохов? Этот объективный, точнее "объективированный", путь полифонического воспроизведения жизни для него особенно труден, потому что речь в романе "Тихий Дон" идет о вещах не бытовых или бытийных, философских, но — о политических, о самой что ни на есть "злобе дня", и, тем не менее, Шолохов идет именно этим, самым трудным в реалистическом искусстве путем, реализуя свой предельно объективный подход к изображаемому во всем строе романа.
Шолохов дает возможность для полной "свободы самораскрытия" различных, подчас — полярных точек зрения без авторского вмешательства и "завершающей авторской оценки", без оглядки на цензуру и власть.
Вспомним, как с позиции казачества описывается в романе начало, точнее — прочувствия начала красного террора в январе 1919 года: "Все Обдонье жило потаенной, придавленной жизнью. Жухлые подходили дни. События стояли у грани. Черный слушок полз с верховьев Дона, по Чиру, по Цуцкану, по Хепру, по Еланке, по большим и малым рекам, усыпанным казачьими хуторами. Говорили о том, что не фронт страшен, прокатившийся волной и легший вдоль Донца, а чрезвычайные комиссии и трибуналы. Говорили, что со дня на день ждут их в станицах, что будто бы в Мигулинской и Казанской уже появились они и вершат суды короткие и неправые над казаками, служившими у белых..."
Коммунист Шолохов не мог написать таких слов! — заявляют "антишолоховеды". Но они не учитывают того, что слова эти писал не политический деятель Шолохов, но художник Шолохов, с тем, чтобы дать возможность для полного самораскрытия тех настроений и чувствований, которые обуревали казачество в те, и в самом деле "жухлые" для него дни.
И точно так же — с полной исторической правдой и объективностью — раскрываются в романе чувства, мысли, устремления и генерала Корнилова, и генерала Каледина, и сотника Изварина, и Листницкого, и Петра или Григория Мелехова.
Самораскрытие Григория Мелехова на разных этапах его внутреннего, духовного и душевного развития воссоздает правдивую картину всех его метаний и исканий. С предельной искренностью и правдивостью Шолохов сумел передать различные состояния мятущейся души своего героя, подчас полярные — от, казалось бы, полного приятия "большевиков" до полного их отрицания. В каждом своем душевном порыве Григорий Мелехов предельно искренен — и в этом-то огромная художественная правда этого характера. Причем это самораскрытие героя происходит без "перста указующего" автора, спонтанно, органично, естественно.
Противоречия в развитии характера Григория Мелехова, так же, как противоречия в романе "Тихий Дон", и прежде всего, конечно же, его главное "противоречие" — между "белыми" и "красными", — были противоречиями объективными, принадлежащими жизни людей; и заслуга Шолохова как гениального художника в том, что он способствовал самораскрытию обеих сторон этого главного противоречия жизни с предельной объективностью и правдой, предоставил право и возможность каждой из сторон "раскрывать и обосновывать свою правоту", не навязывая читателю своей авторской позиции.
Это не значит, что своей позиции у автора "Тихого Дона" не было. Она, конечно же, была, но не имела ничего общего с той упрощенной, левацкой позицией, которую "антишолоховедение" приписывает Шолохову.
И эта позиция, о чем в следующей статье, так же, как и роман "Тихий Дон" в целом, далеко опережала свое время.
Вспомним боль, которая звучит в словах Петра Мелехова незадолго до его гибели: "Ты гляди, как народ разделили, черт! Будто с плугом проехались: один — в одну сторону, другой — в другую, как под лемешем. Чертова жизня и время страшное! Один другого уж не угадывает".
Это и есть главная боль Шолохова, выраженная в его романе "Тихий Дон".
Шолохов был первым — задолго до других (да и где они, другие?), кто почувствовал, понял, осмыслил русскую революцию — это главное мировое событие ХХ века, как великую и героическую национальную трагедию.
Всем памятен праздничный призыв тех лет: слушайте музыку революции!
Но были гениальные художники уже в ту пору, которые за этой "музыкой", в большей или в меньшей степени они принимавшейся, слышали гул и скрежет глубинных сдвигов и проломов, что совершались в тектонических пластах народной жизни. Эти гении — Есенин и Шолохов — воспринимали революцию не как праздник, но как тектонический сдвиг, как трагический прорыв в будущее — через страдания, боль и горе людей, через их разъединение.
Наше общество еще только приближается к подобному взгляду на эту великую и трагическую эпоху своего жизненного развития, только учится видеть две стороны в процессе революционной модернизации России — героическую и трагическую, не отвергая ни той, ни другой.
Удивительное историческое чутье, могучий инстинкт художественной правды — свойства гения — и позволили Шолохову, преодолевая все идеологические и политические схемы и препоны своего времени, проникнуть до корней событий, уловить объективный исторический ход вещей и написать книгу не только предельно правдивую, но и провидческую, в пору вселенского раскола и распада ратовавшую — во имя спасения России — за национальное единение людей.
Шолохов в "Тихом Доне" — и именно в этом величие этого романа — органически, как это и было в действительности, соединил в глубинном диалектическом противоречии обе стороны русской революции — героическую и трагическую. Он первым (а кто еще после него?) проник в сущность русской революции как глубоко трагической мистерии. Подобный взгляд на революцию не был доступен ни "белым", которые воспринимали революцию как злобный фарс, ни "красным", которые с 1937 года воспринимали революцию как свершившийся идеал, невзирая на море крови и страданий людских.
Ни те, ни другие не были способны к самокритике и не видели, не желали видеть на белых одеждах контрреволюции красных пятен человеческой крови, беды, несчастья и изуверств, а на красных одеждах революции — таких же черных от крови следов не менее страшного горя, не менее лютых зверств.
И только Шолохов благодаря "Тихому Дону" дал возможность людям и истории выверить на прочность, человечность и гуманность идеалов и реальную жизненную практику как тех, так и других, применив для этого возведенный в абсолют принцип художественный правды. Он проверял идеалы революции и белого движения исходным, основополагающим, в истоках своих, христианским принципом — любовью к ближнему. И показал воочию, с какой беспощадностью как с той, так и с другой стороны попиралась любовь к человеку ненавистью друг к другу.
Собственно, такого рода проверка исторических событий доступна только суду истории. В человеческом, а не историческом измерении времени на подобную высоту мог подняться только воистину гениальный художник, заставивший в своем романе "красных" и "белых" предъявить миру неприкрашенную правду о себе. И, конечно же, исходил он при этом не из преходящих политических принципов, но из фундаментальных и основополагающих: любви к людям, к Родине, Отечеству.
Об этом качестве романа "Тихий Дон" лучше всего сказал норвежский исследователь Г. Хьетсо, когда встречался с Шолоховым в Вешенской в 1977 году: "Для меня "Тихий Дон" прежде всего роман о любви. Это роман о любви женщины к мужчине, о любви мужчины к женщине. При этом человек показан в тесной связи с природой, и цель природы — вечное самообновление через любовь. Но в вашей книге речь идет и о другой любви, о любви к родной казацкой земле. Интернационализм — боевое слово, но я не верю в интернационализм, если он не имеет глубинных корней в родной земле".
Феликс КУЗНЕЦОВ, член-корресподент Российской Академии наук
В основу статьи положен раздел из книги "Шолохов и "анти-Шолохов". Конец литературной мистификации века", главы из которой публикуются в журнале "Наш современник".



Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой