Званые к Званцевой

«Вы — всякую секунду у меня на уме и в сердце».

Илья Репин – Елизавете Званцевой

Илья Репин, в основном известен, как бытописатель тягот и правд о народной доле. Впрочем, жизнь прогрессивной интеллигенции на картинах Репина столь же кромешна. Однако он был ещё и салонным виртуозом, коему с удовольствием позировали дамы – мастер умел выписывать шляпы с перьями, тонкие руки, унизанные перстнями, игривые локоны и белоснежные перчатки. Сугубый реалист, он умел и тонко польстить, выявляя наилучшие ракурсы лиц и фигур. Женщины бывали довольны – и похожи на себя, и – неизменно красивы. Елизавета Званцева не слыла открыточной милашкой - резкие черты лица и крупный нос, но это ей не мешало пленять мужчин, и на портрете она – роскошная повелительница.

Чёрное платье подчёркивает осиную талию, руки – плавны, выражение глаз – надменно-царственное. Репин не единожды писал и рисовал свою ученицу – он был жгуче влюблён в Званцеву и строчил письма, наполненные жаром безумия: «Как я Вас люблю! Боже мой, Боже, никогда не воображал, что чувство моё к Вам вырастет до такой страсти. Я начинаю бояться за себя… Право, еще никогда в моей жизни, никогда никого я не любил так непозволительно, с таким самозабвением... Даже искусство отошло куда-то и Вы, Вы — всякую секунду у меня на уме и в сердце. Везде Ваш образ. Ваш чудный, восхитительный облик, Ваша дивная фигура с божественно-тонкими, грациозными линиями и изящнейшими движениями».

Гений совсем потерял голову, тогда как Елизавета оставалась предельно холодна. Превознося Репина, как мэтра, она вовсе не собиралась связывать себя романом с этим женатым, неюным и чрезмерно пылким человеком. В конечном итоге Званцева перешла к Павлу Чистякову – тот уже не затевал амурных игр и просто учил живописи.

Итак, в Музее Русского Импрессионизма сейчас проходит выставка, посвящённая Елизавете Званцевой и её частной школе, действовавшей до 1917 года. Обучение было платное и весьма дорогое — двадцать пять рублей в месяц. Там преподавали Мстислав Добужинский, Лев Бакст и Кузьма Петров-Водкин. Никем не навязывались каноны и не пресекалось экспериментирование. Поощрялся поиск, прощались творческие дерзости. Среди учеников в разные годы значились Марк Шагал, Николай Тырса, Ольга Розанова. Также экспозиция открывает забытые имена Раисы Котович-Борисяк, Надежды Лермонтовой, Александра Плигина. Их всех объединяла Званцева – деятельная и смелая. В её мастерской царила непринуждённая атмосфера парижских студий, но, в то же время, не забывалось о дисциплине и чёткости.

В ту эпоху, именуемую Серебряным веком, самым чудовищным «пороком» считалась банальность, поэтому люди искусства часто выдумывали себе экзотические родословные – подобно тому, как Анна Ахматова утверждала, что её предок – хан Ахмат, а весь её род – сплошные загадки да мистика. Елизавете Званцевой не пришлось изобретать – она была потомком турецкого паши, чей сын попал в плен при взятии крепости Жванец. Турецкий мальчик вырос при русском дворе под именем Петра Жванцева, а затем фамилия благозвучно трансформировалась в Званцева. Внешность художницы изумляла восточным своеобразием, что невероятно ценилось средь богемы – ориентализм почитался во всех его проявлениях.

Лев Бакст покорил всю Европу своими Шахерезадами. На выставке ему отведён большой раздел, а сопроводительные тексты гласят, что у Званцевой он не только вёл живописный класс, но и фактически руководил школой на протяжении четырёх лет. Сама же Званцева играла роль менеджера — искала финансирование, помещения, общалась с прессой. Бакст не пытался прививать ученикам свой редкостный почерк, утверждая, что надо чувствовать форму, ритм, выразительность линий, а, кроме того, знакомил молодёжь с актуальными течениями. Среди экспонатов – известные эскизы к постановкам. Здесь и неистовые нимфы-вакханки из балета «Нарцисс» Николая Черепнина, и облачения «Елены Спартанской» для труппы Иды Рубинштейн, и всё та же «Шахерезада». Очаровательны костюмы для «Спящей красавицы», созданные Бакстом для дягилевской феерии в Лондоне – мастер явил всю прелесть двора Людовика-Солнце.

Привлекает внимание картина «Купальщицы. Лидо». Непривычная манера! Бакст отходит от причудливо-эстетной графики и пишет широко, свободно, грубовато, используя насыщенную цветовую гамму. В этом явная перекличка с фовизмом, то бишь «дикарством» -обобщение форм, наслаждение силой, буйство чувств. Сюжет полотна - автобиографичен. После успеха первого «Русского сезона» Бакст вместе с Дягилевым и Нижинским отдыхал в Венеции, на острове Лидо.

Иная стихия – Кузьма Петров-Водкин и, хотя, он тоже вещал студиозам о цвете, но делал иные акценты, нежели Бакст. Он выделял красный – в первую очередь, зелёный и жёлтый. Дескать, из них и состоит всё и вся, тогда как остальные колеры находятся в подчинении. Петров-Водкин «ставил руку» и развивал скрупулёзный подход, а ещё говорил об иконописи, как об основе гармонии. В экспозиции представлены его автопортреты и несколько детских и женских изображений. Особо выделяется портрет Веры Николаевны Петровой-Званцевой, оперной певицы и педагога. Выйдя замуж за Николая, брата Званцевой, она была частой гостьей в художественной студии, принимая участие в чаепитиях и диспутах. На картине Петрова-Водкина – корпулентная дама, взирающая с задумчивым видом. Платье – все оттенки красного - алый, переходящий в бордо, а губы словно бы сочно крашены помадой. Каряя радужка глаз – и та с красноватым отблеском, что делает портрет интенсивно-кричащим, но спокойный синий фон уравновешивает броскость.

Мстислав Добужинский – мастер городских пейзажей. Его лирико-мистический Петербург был созвучен и Николю Гоголю, и Фёдору Достоевскому. У Званцевой он обучал натурному рисунку. Поскольку Добужинского волновал психологизм пространства, он сделался любимым преподавателем юного Марка Шагала. По-разному воспринимая мир, они сошлись в единой точке – в ощущении города, как живого организма. Легка и точна зарисовка Добужинского «Тамбов. Булочная с вывеской в виде кренделя» - росчерки пера и тушь, не прощающая небрежности. В тон ему – шагаловские рисунки синими чернилами – например, «Комната на Гороховой».

Вторая часть экспозиции обращена к воспитанникам званцевской школы. Интересна судьба Надежды Лермонтовой, внучатой племянницы поэта, прожившей недолгую, но яркую жизнь. Блеснула и канула, увы, оставшись лишь в памяти искусствоведов. Идеалом и гуру для неё был Бакст – его понимание цвета и света. Собственно, Лермонтова и присоединилась к студии Званцевой, ибо там работал её кумир и тут же покинула классы, когда он сложил свои полномочия. Примечательно, что Лермонтова решительно выступала против методов Петрова-Водкина, а потом в паре с ним работала над росписями для церкви в Овруче. Знаковой художницей она не стала, но и с краю не осталась. На выставке можно увидеть целый ряд картин, созданных Надеждой Лермонтовой. На одном из портретов она изобразила свою одногруппницу и подругу Варвару Климович-Топер. Белокурая девушка с острохарактерным лицом смотрит куда-то в сторону, будто не желая вступать в диалог со зрителем.

Лермонтова в поисках своего «я» всё же тяготела к символизму. Прекрасна её картина «Воспоминание Крыма» - здесь явлена истома жаркого дня и морская прохлада. Тонкое лицо женщины, изящные руки, жёлто-фиолетовый фон. Подзаголовок произведения – «Рыбка», и на ней фокусируется наш взор. Рыба – древнейший символ, имеющий массу толкований – космогонических и религиозных. Что тем самым хотела сказать художница – понять мудрено. Возможно, рыба тут - знак женского начала, как это понималось в некоторых культурах.

Александр Плигин – очередное забытое имя. Крестьянский сын, он выучился и – выбился. Бакст и Добужинский хвалили его работы и прочили славное будущее. Увы, Плигин оказался чересчур скромен, да и не умел себя проявить. Заделался тихим интеллигентом. Уже при советской власти был принят в Малый Театр в качестве художника. Перед нами выразительный портрет его жены – переводчицы Наталии Камионской. Она обладала поразительной эрудированностью и чувством слога, каковая даётся отнюдь не всем гуманитариям. Мужу она стала верной музой, а он писал её с благоговением.

Великолепна техника Раисы Котович-Борисяк, усвоившей манеру Петрова-Водкина и добавившей нечто своё. Стиль художницы предвосхищает грядущий Ар-деко с его прочерченными линиями, нарочитой плоскостностью, но при всём том – стремлением передать реальность. Портреты, создаваемые Котович-Борисяк напоминают стилистику Тамары де Лемпики, разве что последняя прославилась на весь мир, в том числе фривольным поведением, а Котович-Борисяк умерла в самом расцвете лет.

Хорош портрет Марины Цветаевой, написанный Магдой Нахман, также ныне малоизвестной, тогда как в 1910-х она была участницей всех выставок, дискуссий и вечеринок. С Цветаевой она познакомилась на даче Максимилиана Волошина в Коктебеле. Там она и создала портрет младой поэтессы. Не сказать, что Нахман польстила своей приятельнице, зачем-то удлинив ей нос. Вместе с тем, картина – живая и сочная. Имя Нахман быстро стёрлось из коллективной памяти потому, что, выбравши в мужья индийского деятеля Ачарию, колесила с ним по Европам и Азиям. Скончалась в Бомбее.

Софья Дымшиц-Толстая – ещё одна уникальная личность. Дочь коммерсанта, она училась в Берне, всё никак не умея выбрать, что же её влечёт – медицина или философия. Вернувшись, ушла с головой в служение музам, да не только в школе Званцевой, но и брала частные уроки. Слыла общительной – даже чрезмерно. В результате вышла замуж за Алексея Толстого, да быстро с ним развелась. Двойную фамилию оставила, дабы «звучать гордо». После революции активно участвовала в переустройстве быта и бытия, искусства и журналистики. На выставке представлена её картина «Декоративный натюрморт» - мощь красок, размашистые, но опрятные мазки, уверенная композиция. Но есть нюанс – красные рыбки в аквариумах. Дымшиц-Толстая поймала этот мотив на год раньше Анри Матисса, да и сама картина русской художницы выглядит более согласованно, без матиссовского невротизма.

Экспозиция – парадоксальна и увлекательна. Она расширяет наше представление о творческой атмосфере Модерна в России. То была противоречивая, нелогичная эпоха с благоуханьем вечеров и острой тягой ко всему замысловатому. Прочь тривиальность! Художество казалось высшей целью и сладким лекарством от проблем. Званые к Званцевой – каждый по-своему глядел на холст, ища смыслы. Эскапизм, эстетизм, эпатажность. Эх, эра!