Оттепель – это не столько научно-исторический термин, сколько социокультурный, хотя бы потому, что даже чётких рамок не имеется. Это – образ, а не даты в хроникальном повествовании. Кто-то полагает, что Оттепель – временной промежуток от смерти Иосифа Сталина до восшествия Леонида Брежнева. Другие исследователи включают в Оттепель ещё несколько лет, до окончания солнечных-шестидесятых. Литературоведы склоняются к мысли, что «эра искренности» началась в момент выхода знаковой книги «Оттепель» Ильи Эренбурга, то есть в 1954 году.
В любом случае, то был интереснейший этап в жизни советского общества, когда приветствовалась новизна и свежесть восприятия. Мир казался открытым, а космос – познаваемым. Коммунизм? Достижим! Яблони на Марсе? Всенепременно будут! Наивность сочеталась с культом разума, науки, формул. Спорили физики да лирики, выясняя, в чём истина. Бессмертие или, по крайней мере, долгожительство – взаправдашняя цель, а не сказка про Кощея.
«С эры Общего Труда мы стали жить до ста семидесяти лет, а теперь выясняется, что и триста не предел. Грому Орму не могло быть меньше ста тридцати лет, он был втрое старше Дар Ветра», - подчёркивается в романе Ивана Ефремова. Энергия и бодрость – вот синонимы Оттепели. «От карпатских долин до Таймыра / Мы идем по дорогам крутым. / Коммунизм — это молодость мира, / И его возводить молодым!» - звучало из радиоточек, а юность была непримирима ко всему отжившему, включая барочные формы сталинского зодчества и монументально-классические позы скульптур. Минимализм и грубоватость – это почерк Оттепели.
В центре современного искусства AZART, что на Маросейке, сейчас проходит выставка «Они были разными», посвящённая ваянию оттепельного периода и, что характерно, в экспозицию включены, как официально признанные скульпторы, так и нонконформисты. Задача устроителей – показать настроение, смыслы, идеи. Отрефлексировать. Размыслить. Это разговор не только о визуальных высказываниях Оттепели, но о самом духе, что подпитывал и Олега Комова – члена Союза Художников с 1959 года, и Вадима Сидура – затейника и неформала.
Гостей встречают динамичные «Ночные певцы» (1969) Татьяны Соколовой. Их фигуры – гротескны и, вместе с тем, узнаваемы. Перед нами - два парня с гитарами и длинноволосая девушка. Что они поют - дворовый шансон или хит Битлов? На дворе – излёт шестидесятых, когда в СССР проникли идеалы хиппизма, тонко продемонстрированные в мультфильме «Бременские музыканты», вышедшем в том же году. Работа Соколовой – иронична, словно бы автор призывает своих персонажей: «Пойте, кричите, пока молоды!» или, как писал гуру шестидесятников Василий Аксёнов: «Танцуйте, пока вам семнадцать! Танцуйте, и прыгайте в седлах, и ныряйте в глубины, и ползите вверх с альпенштоками. Не бойтесь ничего, всё это ваше - весь мир». Соколова – дама под сорок, хозяйка дома, жена художника Гурия Захарова, но время диктует облики младости, и девчонка из группы ночных певцов чем-то смахивает на Принцессу – подругу всё тех же «Бременских музыкантов». Композиция построена так, что она не раскрывается с одной точки и требуется обойти вокруг, дабы понять всю структуру.
На выставке есть и другие работы Соколовой – в частности, «Материнство» (1966). Это – автопортрет с дочерью Наташей. Обобщённость форм, никакой детализации – фигура матери напоминает первобытные статуэтки богинь-хранительниц, и лишь узнаваемая причёска-бабетта говорит нам о том, что это – неоново-нейлоновые 1960-е. Все увлекались доисторическим наследием и снобски отрицали Фидия и Праксителя.
В живописи и скульптуре победил «суровый стиль», где не было места приглаженности. Вместо рабочих с наружностью Геракла явились персонажи с простыми лицами. Спецовки – замызганы. Сапоги – в глине. Кепки – видавшие виды. «Монтажники» (1968) Юрия Чернова – это жёсткие линии и презрение к красивостям. Суровый стиль – антипод высшего пафоса. Типажи пролетариев – из толпы, а не с Олимпа. Произведения Чернова – реалистичны и без остромодных вывертов. Допустим, портрет скульптора Лео Ланкинена, коллеги и друга. Точное воспроизведение натуры, но без излишней фотографичности. Рядом «Помор» (1966) - вещь самого Ланкинена. Строгое, резковатое, но при этом – не агрессивное лицо северянина – это ли не лучшее выражение сурового стиля?
Великолепна «Тяжёлая индустрия» (1976) Юрия Александрова – здесь отсутствует персонаж, точнее оным является индустрия, как таковая – силуэты заводов, детали станков, трубы и перекрытия. Это – спрессованная мощь, символ века, гимн техническому развитию. От композиции веет силой и вспоминается фраза из кинофильма «Высота» - об особой промышленной красе, беспокойной и яростной. Примечательно, что в экспозиции много работ 1970-х годов – устроители значительно расширили все возможные и - невозможные границы Оттепели.
Потрясающе задумано «Стекло» (1958) Олега Комова, ещё одного адепта суровых будней. Собственно-то стекла и нет – сплошная бронза. Женщина моет окно – мы видим раму, а рука в перчатке касается воображаемой поверхности, но это сделано так, что оконная гладь кажется реальной. Не менее восхитителен портрет Ольги Корбут, созданный Владимиром Вахрамеевым. Прославленная гимнастка показана в прыжке и всё сосредотачивается на изгибе узкого тела. Изумительна лёгкость – она рождает катарсис восприятия, когда хочется воскликнуть: «Но как?!»
Ещё один сюжет Вахрамеева – «Мальчик с птицами» (1972). Угловатый отрок и любимые голуби – расхожая фабула тогдашнего бытия. Пацаны проводили целые дни на голубятнях, где ухаживали за питомцами, а ещё - читали потрёпанные книги о морских приключениях и пиратах, мечтали, размышляли о будущем. Паренёк смотрит в небо – там космос да мириады созвездий, а пока – приручённые турманы, любящие высь и облака.
Сопроводительный текст гласит, что бронзовая группа «Семья Древиных» (1974) изображена у себя дома, на Мясницкой. В центре – скульптор Андрей Древин, справа — его жена Вероника, историк искусств, а с другой стороны — их дочь Екатерина, также связанная с искусствознанием. Вахрамеев показал общность вкусов и смыслов, хоть поначалу видится, что персонажи не взаимодействуют, ибо разделены невидимыми барьерами. У каждого – свой путь? Да, но при внимательном рассмотрении, понимаешь, что Древины – сообща, дружно. Они – трио. Шестидесятников роднила важная черта — умение передать эмоциональные, духовные связи людей не через контакт персонажей, а через насыщенность, создаваемую их присутствием.
Не оставит равнодушными композиция «Виктор Попков и его муза» (1973), придуманная Даниэлем Митлянским. Художник Попков был одним из ведущих гуру сурового стиля, мастером, признанным и в Советском Союзе, и за рубежом. Скульптор изобразил «метафорическую среду», как сказано в сопроводительной табличке – живописец и его модель, пожилая крестьянка, находятся в разных плоскостях, но объединены пространством холста. Эта вещь по духу не оттепельная – здесь типичные-семидесятые с их постмодернистскими играми. Оттепель – это прямолинейность, а тут – многослойная фантазия.
Когда Эрнста Неизвестного кличут диссидентом и возмутителем благости, то правы лишь отчасти. Он не старался никого шокировать. Поначалу, во всяком случае. В своих мемуарах Неизвестный писал: «Должен сказать, что я и мои друзья никогда специально не стремились к нонконформизму или к какому-то особому пути в искусстве. В молодости мы старались овладеть мастерством живописи, рисунка. Выйдя из войны, где каждому пришлось немало хлебнуть, мы и дальше старались идти прямой дорогой. Так что если и можно говорить о моем каком-то особом почерке художника и скульптора, то складывался этот почерк естественно».
Дивен, одухотворён его «Космонавт» (нач.1960-х гг.), старающийся одолеть притяженье Земли. Человек протягивает руку в дерзком порыве, чтобы дотронуться до звёзд. Тема полёта была невероятно близка Неизвестному, равно как и желание подчинить себе непослушный материал, который сам по себе летать не может. О космосе дискутировали, писали и пели все – грезилось, что не пройдёт и десяти лет, как мы окажемся за пределами Солнечной системы, найдём братьев по разуму, а полёт на Луну станет обыденностью, как маршрут «Москва-Ленинград». Надежды так и остались на страницах фантастических романов, как, впрочем, и обещанный коммунизм. Разочаровались все – и скульпторы тоже.
Отдельный поджанр ваяния – деревянная скульптура, восходящая к народной традиции. Удивительны вещи Дмитрия Шаховского – его стиль нарочито брутален, словно бы единственным инструментом автора был топор. Композиция «Беседа» уютна и душевна. Три мужика сидят вкруг стола и о чём-то рассуждают – под выпивку. Сообразили на троих и теперь надо завести философский разговор. О чём речь? Быть может и об искусстве. Это – не карикатура, высмеивающая пристрастие к дарам Бахуса, но отображение одной из граней бытия. Замечателен «Камчатский старожил» (1966) - стройный, подтянутый старик с морским биноклем. В 1960-х годах дерево было востребованным материалом – тогда же началось активное исследование Пермской деревянной скульптуры XVII-XIX веков, уникального явления, представляющего мировую ценность.
Рельеф Юрия Александрова «Молодые художники показывают свои картины» (1969) выполнен в реалистической манере. Мы наблюдаем волнующую сцену – отбор произведений. Выставочные комитеты были ключевым инструментом государственного контроля над искусством и отсеивали халтуру, выдаваемую за «поиск линий». Александров показал не выдуманных героев, а своих реальных коллег – Дмитрия Жилинского, Виктора Попкова, Игоря Обросова, искусствоведа Светлану Гейнельт и других участников процесса.
Визуальный язык Вадима Сидура не всем понятен, однако, налицо явный талант. Его медная «Структура №1» (нач. 1970-х гг.) – это хитросплетённая штука, обвораживающая своими извивами. В 1970 году Сидур получил от Института морфологии человека заказ на создание монументально-декоративной композиции, которую планировалось установить перед центральным входом. В аннотации сказано, что «…отправной точкой для образного решения стала тема исследований учреждения-заказчика — мозг человека». Сидур слыл абстракционистом и потому извилины получились фантасмагорическими. Всё это похоже на барочную виньетку, упорно приноравливающуюся к научно-индустриальной эпохе. В любом случае это привлекательно.
«Они были разными» - сообщает название выставки, но у шестидесятников - единый порыв. «Я разный - я натруженный и праздный. / Я целе- и нецелесообразный. / Я весь несовместимый, неудобный, застенчивый и наглый, злой и добрый. / Я так люблю, чтоб все перемежалось! / И столько всякого во мне перемешалось от запада и до востока, от зависти и до восторга! / Я знаю - вы мне скажете: «Где цельность?» О, в этом всем огромная есть ценность!» - восклицал Евгений Евтушенко, подразумевая, что и отдельный человек бывает всяким, а что уж говорить о когорте художников, скульпторов, поэтов?
двойной клик - редактировать галерею
